Текст книги "Тайна убийства Столыпина"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tayna-ubiystva-stolypina-181986.jpg)
Автор книги: Виктор Джанибекян
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Лубэ говорил графу Витте:
– Я больше доверяю Рачковскому, чем выставленной возле меня охране. Он может продумать все детали и предусмотреть все действия врагов. Он чрезвычайно умен…
И Горемыкин знал, что Рачковский умен, обладает обширными связями и не чурается заниматься экономическими делами, естественно, с выгодой для себя.
Своеобразная делегация, имевшая определенные планы, поехала в Англию и путешествовала по своей заранее продуманной программе. Русские общались с коммерческими фирмами и даже входили в соглашение, касающееся сооружения круговой железной дороги на эстакадах вокруг Петербурга. Как видим, финансовые интересы чиновники проявляли всегда, не только в наше время.
Маршрут поездки и ее цели стали известны Татищеву, который в то время был агентом Министерства внутренних дел России в Париже. Татищев немедленно проинформировал Витте о подлинной цели поездки Горемыкина. Тот с удивлением ознакомился с секретным донесением. Не верить Татищеву Витте не мог…
Из воспоминаний графа С.Ю. Витте:
«…Татищев служил прежде в Министерстве иностранных дел и был блестящим дипломатом: он был католик и, в сущности говоря, правил посольством в Вене в то время, когда послом там был Новиков.
Когда вспыхнула Русско-турецкая война, то Татищев был большим противником наших близких и дружеских отношений с Германией. Вообще он был против нашего сближения с Германией. Поэтому, как уверял сам Татищев и что весьма вероятно, под влиянием Бисмарка он должен был покинуть пост секретаря венского посольства; тогда он поступил в добровольцы и пошел на войну. На войне он заслужил Георгиевский крест и затем вернулся в Россию.
…Я, зная Татищева как человека крайне талантливого и способного, предложил ему место агента Министерства финансов в Лондоне, которое он и занимал все время до вступления на пост министра внутренних дел Плеве. Когда Плеве занял этот пост, Татищев поступил в Министерство внутренних дел.
Кроме того, Татищев известен своими различными литературными трудами, статьями в „Новом времени“ и довольно капитальным трудом „История царствования Александра II“».
Узнав о коммерческом характере поездки министра внутренних дел, Татищев крайне удивился. Его поразило, что такой вельможа преследует личные интересы, игнорируя государственные. Потому в своем донесении, адресованном Витте, как своему начальнику, он указал: во время путешествия Горемыкин входил в весьма неприличные соглашения, указав конкретно, какие. Правда, он не утверждал, что сам Горемыкин к коммерции причастен, но что свита министра брала от английских промышленников различные промессы, обещая сделать заказы именно у них, было точно.
Потому Горемыкин и взял с собой этих людей, которые занимались коммерцией, чтобы самому остаться в стороне, подумал Витте.
Министр путешествовал, сочетая приятное с полезным, а в это время Сипягин, мечтавший о его должности, действовал, создавая свою интригу. Образно говоря, он своего предшественника подсидел. 20 октября государь издал указ об увольнении Горемыкина и назначении Сипягина на должность министра внутренних дел.
Горемыкин был зол. Оставить просто так это дело он не мог и стал собирать доказательства, что его незаслуженно обидели, лишив должности. Разумеется, друзья по вояжу ему помогали в меру своих возможностей.
Сипягин всей кожей ощущал, что над ним нависла серьезная опасность и что ему надо что-то предпринимать. Он пришел к Витте и поинтересовался у него, кто такой Лященко. И узнал, что это очень отвратительный тип.
– О человеке судят по поступкам, а у него не только поступки легкомысленны, но и изречения, – сказал Витте. – Я хорошо знаю его и советую вам подальше от него держаться. Говорит он что-то и тут же от своих слов отказывается…
– Неужели он такой несерьезный человек?
– Да, – ответил Витте и поведал о донесении Татищева.
Сипягин был поражен.
– Сергей Юльевич, – попросил он, – позвольте мне ознакомиться с этим донесением…
– Да, конечно…
Через несколько дней Сипягин спросил Витте:
– Можно задержать это донесение на несколько недель?
– Мне лично оно не нужно. Когда и вам оно станет ненужным, передайте его, пожалуйста, в архив Министерства финансов.
Сипягин, видимо, хотел представить через своих людей, а возможно и сам, письмо Татищева государю, чтобы показать, насколько нечист на руку Горемыкин.
Когда Сипягина убили, Витте обратился к князю Святополк-Мирскому и Дурново, товарищам министра, чтобы выяснить у них судьбу секретного донесения. Он был уверен, что документ находится в личных бумагах бывшего министра.
– Да, такой документ действительно обнаружили, – ответили ему, – но его передали Зволянскому.
Зволянский был директором Департамента полиции и личным другом Горемыкина. Несмотря на это, Витте все же обратился к нему. Но напрасно.
– К сожалению, вернуть вам этот документ я не могу. Он уничтожен.
Зволянский говорил неправду, и Витте, хитрый лис русской политики, знавший все ее тонкости, это понял. Конечно, тот передал письмо Горемыкину, доказав, насколько он верен бывшему министру.
Витте был раздосадован – документ исчез, исчезло доказательство нечистоплотности Горемыкина.
Наверное, после этого поступка Горемыкин и стал злейшим врагом Витте, хотя прилюдно этого не показывал.
Самое удивительное в этой истории, поразившее Витте, что Горемыкин и Зволянский ухаживали за красавицей Петровой – женой генерала, который в то время был директором Департамента полиции и начальником жандармов. Витте полагал, что на этой почве они должны были рассориться, но оказалось, что конкуренты, напротив, были хорошими друзьями и увлечение их нисколько не разъединяло.
Вернемся еще к одной личности нашего повествования.
Министр народного просвещения Боголепов, придерживавшийся реакционных взглядов и не скрывавший их, на совещании у Горемыкина, когда стоял вопрос: «Пороть студентов или нет?», считал, что наказывать заносчивую молодежь просто необходимо. По этому поводу он даже спорил с Витте и Ванновским.
В 1901 году принятые Боголеповым меры возбудили университет. 14 февраля к нему на прием явился бывший студент Московского университета Карпович и, не мешкая, выстрелил в министра. Пуля попала тому в шею.
Кроме местных светил, лечивших Боголепова, из Берлина выписали знаменитого хирурга Бергмана, который, осмотрев раненого, успокоил членов правительства – жить министр будет.
Но Бергман ошибся. Через несколько дней после его отъезда Боголепов скончался.
Это было первое громкое политическое покушение в России начала ХХ века. Сколько будет в дальнейшем таких убийств – никто не подозревал.
* * *
Так иной раз завершались в столице интриги.
Начало полицейской карьеры
Новый министр пожелал встретиться со своими главными подчиненными – директором Департамента полиции и начальником Петербургского охранного отделения. От обоих он ждал подробного доклада – как идет борьба против революции.
С первым он говорил недолго, скорее ради приличия. П.И. Рачковского, возглавлявшего «политическую часть» департамента, он не уважал. Наверное, был против него заранее настроен в первую очередь Дурново, который к Рачковскому относился двойственно: признавал как профессионала, но не любил как человека, способного на авантюры и сомнительную игру. Начальники обычно любят послушных подчиненных, а этот таковым не являлся – всегда был готов вести свои игры за спиной старшего.
А вот от беседы с начальником охраны Столыпин получил удовольствие.
– Мы будем с вами сношаться, минуя департамент, – предупредил Столыпин Герасимова. – Мне так удобнее.
И добавил:
– Для вас, если будет что-то экстренное, я дома во всякое время дня и ночи.
Из воспоминаний генерала А.В. Герасимова:
«К этим дням относится начало моего знакомства с Петром Аркадьевичем Столыпиным. Работа под руководством последнего принадлежит к самым светлым, самым лучшим моментам моей жизни… Уже во время первого свидания Столыпин произвел на меня самое чарующее впечатление как ясностью своих взглядов, так и смелостью и решительностью выводов. Он знал обо мне от Дурново и потребовал, чтобы я представился ему немедленно после установления его в должность. Прием длился, наверное, около часа. Я сделал обстоятельный доклад о положении дел в революционных партиях. Столыпин просил меня сноситься с ним по всем делам, касающимся политической полиции, непосредственно, минуя Департамент полиции. Он хотел, чтобы я делал ему доклады по возможности каждый день. И действительно, почти ежедневно после 12 часов ночи я приезжал к нему с докладом, и если меня не было, он обычно звонил и справлялся о причинах моего отсутствия».
Из бесед с Герасимовым Столыпин узнавал истинное состояние дел. Впрочем, как и многие другие, он понял обстановку по приему депутатов Думы в Зимнем дворце, когда на набережной Невы вдоль дворца стояли толпы людей, а депутаты прибывали на пароходиках из Таврического дворца к Зимнему. Народ радостно приветствовал депутатов, направлявшихся на прием к царю, пел революционные песни. Некоторые депутаты на катерах подняли красные флаги.
В Зимнем дворце был отслужен молебен. Царь приветствовал народных представителей, многие из которых даже не скрывали недоброе отношение к монарху. В тот же день в столице состоялись демонстрации.
В правительстве считали, что с Думой, состоящей из людей, враждебно настроенных к самодержавию, вряд ли можно рассчитывать на какие-то реформы. Министров в Думе встречали как врагов, кричали: «Палачи! Кровопийцы!»
Столыпин согласился с Герасимовым: революция пошла на убыль, хотя хлопот с ней еще будет немало. Герасимов считал, что такую Думу, дурно настроенную, лучше всего распустить сразу, потому что с ней трудно будет найти общий язык, а Столыпин вносил в рассуждение некий корректив:
– Надо попробовать с ней договориться, чтобы избежать кризиса. Конечно, если не получится, то с депутатами придется распрощаться.
Он советовал Горемыкину, возглавлявшему правительство, на эту тему побеседовать с полковником Герасимовым. По его убеждению, тот лучше всех знает настроение в стране.
– Этот полковник, Иван Логгинович, может быть и вам полезен. Он имеет обширную информацию, которую необходимо знать, чтобы принимать решения.
– Да, я его доклад непременно выслушаю.
Выслушал, конечно. Правда, доклад его мало интересовал.
– Ну, ну, полковник, не надо так горячиться. Вы слишком молоды и потому принимаете все всерьез. Поживите с мое, будете спокойнее. Все устроится. Надо предоставить события естественному ходу вещей.
Полковник пробовал возразить:
– Но, ваше сиятельство, Дума уже сейчас оказывает вредное влияние, а устраиваемые в ней демонстрации, когда министров встречают и провожают криками «Палачи!», дискредитируют власть в глазах населения…
– Ну если министров так оскорбляют, то им не нужно и ходить в Думу. Пусть они там варятся в собственном соку. Дума сама себя дискредитирует перед населением.
Было ясно, что Горемыкин находится под полным влиянием Рачковского, а тот имел собственное мнение о ходе истории. Рачковский, которого не воспринял Столыпин, был дружен с главой правительства и часто общался с ним. Когда Горемыкин вступил в должность и переехал на казенную квартиру, находящуюся на Фонтанке, 16, туда же переехал и Рачковский. Он совсем забросил служебные дела и стал политическим советником Горемыкина, навязывая ему свои идеи.
Обратив внимание, что Рачковский все дни проводит в кабинете Ивана Логгиновича, Герасимов спросил у него, о чем это они постоянно беседуют.
Рачковский сделал добродушное лицо:
– Да так, о житейском…
Выяснилось, что Рачковский по заданию Горемыкина организовывал правые партии, а не только наблюдал за ходом истории. Наблюдал он и за депутатами Думы, для которой в полиции был создан особый орган надзора, что, впрочем, можно было и не делать – никто из депутатов не скрывал своих мыслей и деятельности. Жандармский офицер Бергольц, которому доверили надзор, ставший начальником думской охраны, знал, что Рачковский стремится создать внутри Думы сильную, монархически настроенную партию. Вначале это ему вроде удалось. Он даже поселил депутатов, на которых рассчитывал, в отдельное общежитие, чтобы иметь на них влияние. Большинство крестьян, поселившихся там, хотели получить землю, и когда выяснилось, что левые их не поддерживают, они разбежались. Большой план Рачковского – привлечь на сторону правительства правых крестьян – провалился.
Так рухнула главная идея Горемыкина.
– Теперь мы стоим перед дилеммой: менять Думу или правительство, – констатировал Иван Логгинович.
Свою точку зрения высказал и генерал Трепов, которого мысль о роспуске Думы приводила в трепет.
– Лучше создать новое правительство. Иначе мы придем к тому, что уже прошли – к восстаниям и выступлениям.
По своей инициативе Трепов переговорил с лидерами конституционно-демократической партии и о своих планах доложил государю: для блага России и сохранения династии необходимо пойти на уступки и создать думское министерство.
Горемыкин как всегда бездействовал и своего мнения не высказывал. Ему было все равно, распустят Думу или распустят правительство, хотя страх восстания пугал и его.
Сказал свое слово и Столыпин. Он был за немедленный роспуск Думы и высказался за невозможность сохранения существующегося положения. Так как государь и Горемыкин не были вначале с ним согласны, он предложил провести с представителями думского большинства переговоры.
– Переговорить нам не мешает, – сказал он. – Во всяком случае, это выяснит положение. Или мы действительно на чем-нибудь сговоримся, или для всех станет ясно, что сговориться невозможно.
По предложению государя Столыпин вступил в переговоры. Одним из его основных собеседников был профессор Павел Николаевич Милюков. Каждый высказал свою точку зрения. Столыпин был готов поддержать думское правительство с оговорками только в том случае, если министров двора, военного, морского, иностранных и внутренних дел назначал бы только царь. Милюков с этим вроде был согласен, но настаивал, чтобы министра внутренних дел назначала только Дума. Из-за портфеля этого министра они долго спорили.
– Должность такого министра не может перейти в руки общественных правителей, потому что они не подготовлены к административной деятельности, – утверждал Столыпин. – Они не справятся с революционным движением и разложат аппарат власти.
– Этого мы не боимся, – ответил Милюков. – Правительство заявит революционным партиям, что имеются такие-то и такие-то свободы, перейти границы которых им не позволят. Досюда – и ни шагу дальше! А если бы революционное движение разгорелось, как утверждаете вы, то думское правительство не остановилось бы перед принятием самых решительных мер.
– Каких? – спросил Столыпин.
– Если надо будет, мы поставим гильотины на площадях и будем беспощадно расправляться с теми, кто ведет борьбу с правительством народного доверия! – пояснил Милюков.
От его слов запахло французской революцией, провозгласившей равенство, братство и свободу и в то же время казнившей своих сыновей. Гильотина была ее излюбленным орудием.
После беседы Столыпин сказал:
– Толку из всех этих переговоров не выйдет никакого. Однако в последних словах Милюкова имеется мысль. Гильотины не гильотины, а о чрезвычайных мерах подумать можно.
Столыпин стремился уговорить кадетов. Уж очень хотелось ему получить в правительство Милюкова, Гучкова и других известных политиков. Нужны были деятельные и влиятельные люди. Попытка, к сожалению, не удалась.
Переговоры выдвинули Столыпина на первую роль. Бездеятельный Горемыкин отошел на второй план. Теперь прислушивались к мнению Петра Аркадьевича. Последний все больше настраивался против Думы.
Иначе быть не могло. Ежедневно министр получал неутешительные сводки о положении в стране. Обстановка накалялась: и в армии говорили о восстании, проходили митинги, распространялись прокламации, а агитаторы призывали к новой революции. Везде было неспокойно.
Правительство пришло к единому мнению: предложить государю Думу распустить.
Царь спросил:
– Если будет возмущение, то справится ли с ним Горемыкин?
Тут-то ближайший советник государя барон Фредерикс, министр двора, к которому царь относился с большим доверием, и высказал свою точку зрения:
– Горемыкина должен заменить Столыпин. Тогда польза будет.
То было предложение, над которым государь задумался.
Есть интересная деталь, которую почему-то забывают историки. Фредерикс хорошо знал Столыпина. Когда-то он служил в гвардейском конном полку, где командиром был отец Столыпина. Говорили, что барон чуть ли не нянчил на руках маленького Петра. Теплые чувства к Столыпину у него сохранились на всю жизнь.
– Ну что ж, Столыпин так Столыпин. Я согласен, более решительной фигуры действительно сегодня у меня нет.
Так ответил государь барону.
Принимая решение о роспуске Думы, инициаторы его не знали весьма существенного момента, который влиял на политическую жизнь государства. Как только Дума открылась, в Москве собрался Совет партии социалистов-революционеров, единогласно высказавшийся за приостановку террористической борьбы. Эсеры рассуждали так: если будет соглашение правительства с Думой, то мы мешать этому не должны.
На заседании прозвучал вопрос:
– А если соглашение не состоится?
Тогда приняли резолюцию: если соглашения не будет, то Совет даст Центральному комитету партии право своей властью, не дожидаясь следующего собрания Совета, возобновить террор в тот момент, когда этого потребуют интересы революции.
На заседании Совета присутствовал агент полиции Азеф, который вроде подчинился решению Совета и временно распустил Боевую организацию. Пауза, которую он допустил, была для него выгодна.
Пока он не знал, будет ли министерство, в которое пришел новый министр, работать по-старому или применит новые методы полицейской работы. Он хотел понять: по каким правилам пойдет игра – по новым или по старым?
Агент номер один
Из постоянных ночных докладов Герасимова Столыпин черпал для себя интересную информацию.
– Откуда у вас всегда такие ценные сведения? – однажды спросил Столыпин у начальника охранного отделения.
Герасимов не утаил, что знал, от ответа не ушел. С первого дня своего знакомства со Столыпиным он понял, что Петру Аркадьевичу можно доверять. Как опытный полицейский, он сознавал, что во внутриведомственной борьбе, присущей их министерству, ему следует делать ставку только на Столыпина. Поэтому и вел он себя с министром совершенно откровенно.
– У нас есть агент в центральном штабе эсеров. Агент весьма ценный, которому я полностью доверяю.
– Разве такие бывают? – с иронией спросил Столыпин.
– Бывают, Петр Аркадьевич, – и Герасимов открыл министру свою самую главную тайну.
Он рассказал, как благодаря своей настойчивости получил от Рачковского Азефа и сумел сделать его своим другом. Опекал он Азефа, как самого близкого человека.
– Что ж, – заметил Столыпин, – это весьма любопытно.
Из донесения Департамента полиции:
«Евно Фишелев Азеф родился в 1869 г. в местечке Лысково Гродненской губернии в семье портного. В 1874 г. семья переехала в г. Ростов-на-Дону. Там же окончил гимназию. После окончании гимназии перебивался мелкими заработками: давал уроки, служил в различных конторах, был репортером местной газеты „Донская пчелка“.
В 1884 г. примкнул к „Северному союзу социал-революционеров“. В 1892 г. уехал в Германию. В 1893 г. поступил в политехнический институт в г. Карлсруэ, где стал членом русской группы социалистов. В том же году предложил свои услуги Департаменту полиции… В 1899 г. получил диплом инженера-электрика в университете г. Дармштадта и вернулся в Россию…
В 1901 г. – один из организаторов партии социал-революционеров. 1903 г. – в Боевой организации партии эсеров… с 1893 г. – платный агент…»
Столыпин стал неизменно интересоваться Азефом. Он всегда спрашивал у Герасимова, что докладывает его подопечный.
– А вы узнали у Азефа, что он думает по этому поводу? – неизменно задавал он вопрос.
Герасимов обратил внимание на то, что Петра Аркадьевича как политика интересовали в первую очередь политические дела, и ему всегда хотелось знать, как Азеф оценивает реакцию той или иной группировки или фракции в Думе на действия правительства. По сути, он проводил политическую экспертизу, предсказывающую действия противников династии. Получив исчерпывающий ответ, Столыпин обязательно говорил:
– Передайте своему Азефу мою благодарность.
– Непременно передам, – обещал Герасимов.
Разумеется, передавал. Похвала Столыпина, конечно, льстила Азефу – как-никак на него обратил внимание сам министр, имя которого звучало по всей России. Хотя люди по-разному оценивали его деятельность, но то, что в министерство пришел сильный человек, не чета прежним руководителям, понимали все.
Когда возник вопрос о роспуске Думы, Столыпин просил Герасимова уточнить у Азефа, что он думает по поводу введения в правительство «общественных деятелей». Речь шла о Гучкове, Шипове и других умеренных либералах, которыми Столыпин намеревался укрепить правительство.
Азеф отвечал: надо обязательно ввести этих людей в правительство, станет только лучше.
– Он считает, что это просто необходимо для умеренного развития страны, – передавал Герасимов слова своего агента.
Не обошел Азеф стороной и вопрос об аграрной реформе. Он высказался твердо: сельскую общину в том виде, в каком она существует, надо уничтожить, а вместо нее создать частнособственническое крестьянство. Только так, считал он, можно предупредить грозящую стране аграрную революцию.
– А ваш Азеф умеренный кадет, – констатировал Столыпин. – Слушаю вас и удивляюсь, как такой человек, как он, придерживающийся подобных взглядов, может входить в состав центра социал-революционеров, ведь он занимает совершенно иную позицию, чем его партия.
Однажды Столыпин сказал Герасимову, что хотел бы лично побеседовать с Азефом, чтобы получить ответы на вопросы, которые его интересуют.
– Я думаю, что он сможет их прояснить.
Но встреча не состоялась. Видимо, Герасимов не хотел сводить их, и на это у него была своя причина. Если бы он их познакомил, надобность в нем отпала бы – они могли контактировать в дальнейшем и без него. Что ж, профессионал все ходы просчитывал намного вперед.
Сам Столыпин был высокого мнения об агенте.
– Смотрите, Александр Васильевич, во что бы то ни стало сохраните его!
– Разумеется, Петр Аркадьевич, второго такого сотрудника найти мы не сможем. Он талантлив в нашем деле и, как видите, не только в нем, умен он и в политике.
– Потому вас и предупреждаю: ради Азефа можно пожертвовать менее крупными фигурами, если придется выбирать между ними.
Герасимов соглашался:
– Да, такой агент, как Азеф, стоит всех других, если не больше!
Конечно, Столыпин знал историю Азефа. Знал, что он прежде работал на Рачковского, но был им недоволен, потому что в угоду политическим амбициям Рачковский совсем о нем позабыл и не относился к нему с должным вниманием, бросив на произвол судьбы; знал, что Герасимов прибрал Азефа к рукам и относился к нему с большим вниманием и уважением. Он так и сказал Азефу: «Что было до Рачковского, меня больше не интересует». Но, думается, говорил он неправду. Копаясь в архиве, Герасимов проверял все следы, чтобы убедиться, не ведет ли тот двойную игру. Сопоставляя факты и сообщения агента, сверяя их с донесениями других сотрудников, Герасимов пришел к выводу, что все сообщения Азефа точны и объективны. Азеф играл честно. Его осведомленность о внутрипартийной жизни была совершенно исключительной.
Сам Азеф не скрывал, что с Герасимовым ему работать лучше, чем прежде с Рачковским.
– Ведь раньше было совершенно другое, – замечал он. – Прежние руководители нередко ставили меня под удар, не думая о последствиях. То были господа с куриными мозгами. Теперь вы понимаете, – говорил он Герасимову, – что от прежних господ у меня случались утайки, а от вас нет. Они меня не щадили, и иногда мне приходилось прилагать максимум усилий, чтобы выкрутиться из сложного положения. Они не считались с моими предупреждениями работать осторожно, ведь слухи о моем предательстве уже начали ходить среди революционеров…
Они хорошо понимали друг друга: каждый в своем лагере находился как бы на особом острове среди недоброжелателей, и, чтобы выжить, им приходилось действовать хитро и осторожно. В тайной игре полицейских и революционеров они стали союзниками, и этот союз помогал им выжить.
Они были открыты друг другу и честны, насколько возможно. Конечно, нередко Азеф и хитрил, пропуская иную информацию, но на то у него были свои соображения. Любой промах стоил бы ему жизни, в то время как полковнику жандармов наказанием могли быть лишь отставка или отстранение от должности.
Азеф просил Герасимова передать его просьбу Столыпину. Он излагал ее по-житейски просто:
– Прежнее руководство обещало мне в случае провала пенсию и устройство на одном из глухих заводов Урала, чтобы я смог сносно существовать…
– Вы не должны особенно полагаться на них, так как Департамент полиции не имеет привычки выполнять свои обязательства, – откровенно ответил Герасимов.
Наверняка свои слова он Столыпину не повторял, но то, что говорил Азеф, передавал в точности.
– Тогда ответьте мне честно, – наступал Азеф. – Вы бы сдержали свое слово по отношению ко мне?
– Я всегда его держу. Что касается вашей персоны, то сделаю все возможное, чтобы ваш труд по моему ведомству был высоко оплачен.
– Спасибо за откровенность.
– Дам вам ценный совет. Начните копить деньги на черный день. Я вам повышу в ближайшее время жалованье до тысячи рублей в месяц. Такой суммы, заверяю вас, не получает у нас ни один агент.
– Если вы так любезны, – заметил Азеф, – то я прошу вас хранить мое завещание и, если со мной что-то случится, передать эти деньги моей жене.
– Разумное решение, – ответил Герасимов. – Еще разумнее было бы не тратить вам своего жалованья. Откладывайте его, а живите на деньги, которые вам дает партия.
Так же, как и денежные дела, они обговаривали все правила своей игры.
Каждая из сторон брала на себя определенные обязательства.
Герасимов говорил, что ему не нужна мелкая информация.
– О мелочах вы можете мне ничего не сообщать, – предупреждал он. – Я получаю это из других источников. Мне нужна от вас информация исключительно о людях и событиях главного значения – все то, что делается в Центральном комитете партии, в ее Совете, на съездах и конференциях, а равным образом в центре тех фракций Думы, которые близки социал-революционерам. Но учтите: ни один шаг не должен быть совершен без уведомления охранного отделения.
– Что я буду иметь взамен? – не скрывал своих интересов агент.
– Многое. Я обещаю вам, что все действия с нашей стороны в отношении организаций, к которым вы имеете отношение, будут предприняты только по согласованию с вами, а информация, доставленная вами, будет держаться в строжайшей тайне, чтобы предупредить возможность выдачи секретов кем-либо из чиновников департамента. Вас это устроит?
– Да, – коротко ответил Азеф.
После такого согласования он «работал» с большим усердием.
* * *
В отличие от своих предшественников и коллег Герасимов был врожденным мастером сыска. Он редко ошибался, потому что удачно продумывал все ходы акции, принимая во внимание даже мелкие на первый взгляд детали. Считал, что мелких деталей не бывает, что именно они приводят к провалу хорошо организованной операции.
Он давно уже не жил на казенной квартире в здании Охранного отделения, а снимал частные апартаменты, квартиру на Итальянской улице – две меблированные комнаты с отдельным входом у вдовы, владелицы прачечной. Ей представился коммивояжером, объясняя тем свои постоянные отлучки. Конечно, настоящее свое имя он скрыл.
До этого у него был инцидент с хозяйкой, которая заподозрила неладное и донесла об этом в уголовную полицию. Герасимов заметил, что за его квартирой установлено наблюдение.
Он мог, конечно, снять подозрение одним звонком начальнику полиции, но не стал этого делать, чтобы сохранить свою тайну. Просто переменил квартиру и паспорт.
– Если тайну знает много лиц, то это уже не тайна, – согласился с Герасимовым Петр Аркадьевич. – А эту квартиру сколько знает лиц?
– Вы, я и Азеф. Пока тайна еще существует, – пошутил Герасимов.
Из воспоминаний А.В. Герасимова:
«На мою квартиру на Итальянской ежедневно приходил служитель из Охранного отделения, к которому я питал особое доверие. Он убирал квартиру, затапливал печку, готовил завтрак и будил меня. Кроме него эту мою квартиру знал только один человек – Азеф. Только этот последний бывал моим гостем. Встречались мы с ним регулярно раза два в неделю в заранее установленные часы и дни. Но он имел право, в особо важных случаях, приходить ко мне вне очереди – только предупредив меня заранее по телефону. Эти визиты иногда длились часами.
Обычно хозяйка ставила нам самовар, и мы, сидя в креслах, вели беседу. Мы говорили на самые разнообразные темы – не только о том, что непосредственно относилось к деятельности Азефа. Он был наблюдательный человек и хороший знаток людей. Меня каждый раз поражало и богатство его памяти, и умение понимать мотивы поведения самых разнокалиберных людей, и вообще способность быстро ориентироваться в самых сложных и запутанных обстановках. Достаточно было назвать имя какого-либо человека, имевшего отношение к революционному лагерю, чтобы Азеф дал о нем подробную справку.
Часто оказывалось, что он знает об интересующем меня лице все: его прошлое и настоящее, его личную жизнь, его планы и намерения, честолюбив ли он, не чересчур ли хвастлив, его отношение к другим людям, друзьям и врагам. В своих рассказах и характеристиках он не был зложелателен по отношению к людям. Но видно было, что по-настоящему он мало кого уважает. И к тому же плохие и слабые черты людей он умел замечать легче и лучше, чем их хорошие черты.
Эти разговоры мне всегда много давали. Именно Азеф дал мне настоящее знание революционного подполья, особенно крупных его представителей».
Короткие каникулы Боевой организации эсеров закончились. Так как Дума и правительство не договорились и народных представителей распустили, то эсеры вновь вернулись к террору.
Во главе Боевой организации встал признанный в партии авторитет – Азеф. Она приступила к прежним делам – терактам.
Азеф быстро собрал организацию. Призвать старых членов ее «под ружье» было нетрудно – они обитали в Петербурге и Финляндии, ожидая, когда смогут приступить к работе. Набрали и новых добровольцев, мечтавших вступить в Боевую организацию. Настроение у революционеров было бодрое.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?