Текст книги "Воспоминания"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vospominaniya-122833.jpg)
Автор книги: Виктор Франкл
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Остроумие
Остроумные замечания порой сводятся к игре слов. Рудольф Райф, знаменитый альпинист, с которым я неоднократно ходил в одной связке, перед Второй мировой войной возглавлял клуб альпинистов «Донауланд». Когда мы отправлялись в очередную экспедицию, он постоянно называл меня, психиатра, «доктором из дурдома». Я в ту пору работал в психиатрической клинике «Штайнхоф». И вот он упорно именовал меня не «доктором», а «доктором из дурдома», пока у меня не лопнуло терпение и я не сказал ему в присутствии всех членов клуба: «Берегитесь, господин Райф: еще раз назовете меня доктором из дурдома, и знаете, как я буду к вам обращаться? Штайнхофрайф».
Как я уже говорил, его фамилия – Райф, то есть «зрелый», а про сумасшедших в городе так и говорили, что они «созрели для дурдома», «штайнхофрайф». С тех пор Райф научился называть меня просто «доктором».
Разумеется, словесная игра порождает и новые слова, неологизмы. Вскоре после Второй мировой войны меня пригласили в некий довольно амбициозный литературный кружок, где все читали свои новые произведения. Мой кузен Лео Кортен, ныне покойный, работал на Би-би-си в Лондоне, и вот, прислушиваясь к этим текстам, он шепнул мне: «Кафка» – то есть всё это эпигоны Кафки, пытающиеся воспроизвести его стиль. Я шепнул в ответ: «Да, но Нескафка».
В 1961 году я читал лекции в Гарварде. Было жарко, и дверь в аудиторию оставили приоткрытой. Вдруг зашел уличный пес, прогулялся между рядами и вышел. Все следили за ним глазами, в том числе и я. Настолько растерялись, что не могли собраться с мыслями, но я первый нашелся и пошутил: «А это явление я бы отнес к разряду доготерапии» – до того момента мы, само собой, обсуждали логотерапию.
Трудно поверить, однако и в концлагере порой случалось отмачивать шутки или выдумывать смешные новые слова. В Терезиенштадте меня поселили в казарме в одной комнате с полудюжиной других врачей, а попасть к нам можно было только через смежное помещение. И вот иду я в темноте, но в тот момент, когда открываю дверь, свет проникает в проходную комнату, и я вижу, что застал врасплох своего коллегу, пражского рентгенолога, – в постели с подругой.
– Ах, простите, коллега, – говорю я ему. – Я вас перебудил?
Потом он мне врезал – по-моему, несправедливо, ведь нет особого оскорбления в том, чтобы сказать, что человек «переспал» со своей приятельницей.
Некоторые неологизмы кажутся мне вполне удачными. Например, пока я не обзавелся собственной машиной, я всегда приговаривал: «Я езжу не на автомобиле, а на гетеромобиле – то есть не своей, а на чужой, с тем, кто меня прихватит».
Иногда удается сострить, и не сочиняя новое слово, – например, когда мне предложили подлить чаю, а я ответил: «Я не чаю больше чаю».
Естественно, порой в словесной игре бывает задействовано не отдельное слово, а целая цепочка. Знакомый поведал мне, что он перешел в католичество из протеста против Гитлера и национал-социализма и даже стал священником, но потом осознал, что Католическая церковь – такой же тоталитарный институт, как и национал-социализм. А надо сказать, что он изначально не был христианином и крестился непосредственно перед тем, как приступил к богословским занятиям. Вот я и ответил ему с большим сочувствием: «Да, крест крюко-креста не слаще».
Остроумные замечания облегчают выступление докладчику, а в дискуссии после доклада затрудняют положение оппонента. На докладе, открывавшем «Штирийскую осень»[9]9
«Штирийская осень» – культурный фестиваль в Граце.
[Закрыть], я хотел дать понять, что вправе рассуждать не только на медицинские, но и на философские темы, и подчеркнуть то обстоятельство, что наряду со степенью доктора медицины имею и степень по философии. И я сказал:
– Дамы и господа, хотя я закончил аспирантуру не только по медицине, но и по философии, обычно я об этом не упоминаю, ведь я знаю разлюбезных моих венских коллег: они не скажут, что Франкл – доктор вдвойне, они скажут, что он лишь наполовину врач.
А в качестве примера дискуссий расскажу такой случай: я прочел лекцию в Мюнхене, в Академии изящных искусств, и после этого на меня напал – даже набросился – молодой человек:
– Господин Франкл, вы тут рассуждаете о сексуальности, но разве профессор, который целый день торчит на семинарах да читает лекции, способен на естественный здоровый секс? Вы хотя бы представление о нем имеете?
– Знаете, любезный, – отвечал я, – ваш стиль полемики напоминает мне одного венского остряка: узнав, что у пекаря десять детей, он его спросил: «А когда ж вы печь растапливаете?»
Публика засмеялась, и я продолжал:
– Вот и вы: неужто вы сомневаетесь, что человек, который день напролет выполняет свои обязанности в университете, ночью может вести нормальную половую жизнь?
Так я завоевал аудиторию.
В другой раз, тоже в разгар дискуссии, вышло так, что я не оппонента хотел смутить, но сам избежать неловкости. В университетском кампусе небольшого американского городка мне после доклада на богословском факультете задали вопрос, как я понимаю концепцию «Бога над Богом», то есть «Бога по ту сторону Бога», сформулированную знаменитым теологом Паулем Тиллихом[10]10
Пауль Иоганн Тиллих (1886, Штарцеддель, Пруссия – 1965, Чикаго) – американский богослов-протестант немецкого происхождения, в «Систематической теологии» предложил всеохватывающий синтез философии и богословия.
[Закрыть]. Я понятия не имел об этой концепции и вывернулся, ответив: «If I answer your question regarding „The God above the God“ this would imply that I consider myself a Tillich above the Tillich», то есть: «Если б я дерзнул ответить на ваш вопрос о Боге над Богом, то попытался бы выдать себя за Тиллиха над Тиллихом».
От словесной игры недалеко и до загадок. Однажды мне удалось сочинить загадку, которая даже попала в газету, да еще и в форме «шарады». Звучит она так: «В союзе со мной вышел титул мужской». Поныне эту загадку сумели разгадать только двое: «Илия». Союз («я слегка затемнил, сказав «в союзе») – «или» + «я» (нельзя же сказать «с я», вот и выходит «со мной»). И получается мужское имя, «титул».
Я не только сочиняю остроты, но и с удовольствием их изучаю. Долгое время я даже носился с мыслью написать книгу о метафизике остроумия, о метафизическом его источнике. Самый любимый мой анекдот – о человеке, который приехал в польский городок с большой долей еврейского населения и надумал посетить бордель. Ему казалось неловким так прямо спрашивать адрес борделя, и потому он обратился к старому еврею в лапсердаке с вопросом:
– Где тут живет раввин?
– Там, в зеленом доме.
– Как! – с деланным ужасом переспросил стремившийся в бордель приезжий. – Неужели прославленный учитель обитает в доме порока?
А еврей ему:
– Что вы говорите! Бордель – там, в стороне, красный дом который.
– Большое спасибо! – поблагодарил искатель борделя и устремился по названному адресу.
Не так ли следует и врачу строить разговор с пациентом? Еще в начале медицинской практики я убедился, что, собирая анамнез, ни в коем случае нельзя спрашивать женщину, делала ли она когда-нибудь аборт, а надо сразу: «Сколько абортов вы делали?»
И мужчину бессмысленно спрашивать, болел ли он сифилисом, но «сколько курсов лечения мышьяком» он прошел.
И шизофреника не спрашивайте, слышит ли он голоса, но о чем они говорят.
Насмешливое отношение к психосоматической медицине как к шарлатанству отлично передает следующий анекдот: мужчина решил обратиться к психоаналитику в связи с постоянной головной болью, приливами крови к голове и шумом в ушах. Дорога к врачу лежит мимо магазина мужской одежды, и пациент подумал: не мешало бы купить новую рубашку. Заходит, выбирает.
– Размер воротника? – уточняет продавщица.
– Сорок два, – отвечает покупатель.
– Поверьте моему опыту: вам нужен 43-й.
– Не ваше дело: давайте 42-й!
– Пожалуйста, сами виноваты, если у вас разболится голова, бросится кровь в голову и зашумит в ушах.
И насчет лечения психических заболеваний лекарствами тоже имеется неплохой анекдот. В железнодорожном вагоне сидят друг напротив друга эсэсовец и еврей. Еврей достает селедку, разделывает ее и ест, но голову отделяет и снова заворачивает.
– Почему вы так сделали? – допытывается эсэсовец.
– В голове мозг, его я везу детям: съедят его и поумнеют.
– Не продадите ли мне селедочную голову?
– Если хотите.
– Сколько она стоит?
– Марку.
– Вот вам марка! – эсэсовец тут же съедает селедочную голову.
Через пять минут он орет:
– Грязный жид, селедка целиком стоит 10 пфеннигов, а ты продал мне голову за марку!
Еврей преспокойно замечает:
– Ну вот, уже подействовало.
Напоследок анекдот о разнице между лечением самой болезни и ее симптомов. Горожанину, отдыхающему на даче, мешает спать петух: кукарекает каждое утро спозаранку. Умник идет в аптеку, покупает лекарство от бессонницы и скармливает его петуху: так вот, это – лечение причины, а не симптоматики.
Хобби
Поскольку мы говорим о характере и личности и о том, в чем они проявляются, необходимо коснуться и хобби. Но сначала признаюсь в кофемании: я так завишу от кофе, что в поездки беру с собой кофеиновую таблетку на случай, если не удастся заполучить чашку крепкого кофе. И вот приезжаю я однажды в Зальцкаммергут, в Гмунден, на лекцию, захожу перед лекцией в кофейню и заказываю то, что в Вене называют «капуцин», то есть очень темный, крепкий напиток – его потому и прозвали «капуцином», что такие исчерна-коричневые рясы носили монахи. Официант приносит «гешладер» – слабенький, разбавленный водой кофе. Я бегу обратно в отель за таблеткой кофеина и натыкаюсь в фойе… на капуцина, то есть настоящего капуцина, монаха. И под мышкой у него мои книги из монастырской библиотеки, которые он прихватил, чтобы попросить у меня автограф.
Альпинизмом я увлекался вплоть до 80 лет. В тот год, когда я не мог отправиться в горы, потому что носил желтую звезду, восхождения снились мне по ночам. Мой друг Хуберт Гсур уговорил меня, и я отважился поехать в Хоэн Ванд, сняв желтую звезду, и мы забрались на отвесную скалу (мы выбрали Канцелграт), где я готов был буквально целовать камни.
Альпинизм – единственный вид спорта, о котором можно сказать, что неизбежное убывание физических сил компенсируется приобретенным опытом восхождений и отточенной техникой скалолазания. К тому же лишь в часы, когда я карабкался к очередной вершине, я с гарантией забывал об очередной своей книге или ближайшем докладе. И Хуан Баттиста Торелло[11]11
Хуан Баттиста Торелло – проживавший в Вене католический священник, психиатр.
[Закрыть] не слишком ошибся, предположив, что 27 почетных званий доктора и профессора меня не так обрадовали, как два маршрута в Альпах, которые первопроходцы в мою честь назвали «тропой Франкла».
Я уже говорил, что всепоглощающими занятиями мне кажутся три – игра в рулетку, операция на мозге и первое восхождение. И добавлю: самый счастливый для меня момент – когда, завершив рукопись и отослав ее в издательство, я тут же отправляюсь в путь, забираюсь на серьезную гору, а потом провожу ночь в приюте альпинистов, в теплой комнате вместе с приятными мне людьми. Я всякий раз отправляюсь в горы (как другие люди – в пустынь), чтобы собраться с мыслями в уединении где-нибудь на плато Ракс[12]12
Ракс – высокое плато в Известняковых Альпах, на границе Штирии и Нижней Австрии.
[Закрыть], например. Почти все важные решения, существенные выводы были мной сделаны во время таких одиноких вылазок в горы.
И я одолел не только Альпы, но и Татры, и влез на труднодоступный пик, которому присвоена четвертая степень сложности. Влез вместе с Элли. Я поднялся на столовую гору Капштадта[13]13
Капштадт – другое название Кейптауна, ЮАР. – Прим. ред.
[Закрыть], то есть побывал в Южной Африке, благо меня пригласили выступать с докладом на юбилее Стелленбосского университета. Повел меня в горы сам президент южноафриканского клуба альпинистов. И мы с Элли благодаря счастливому случаю оказались первыми членами только что открывшейся американской школы альпинизма в Йосемитской долине.
Друзья намекали, что моя любовь к скалолазанию связана с моим интересом к «высокой психологии», которую я открыл и впервые описал в 1938 году. Пожалуй, да: в 67 лет я начал обучаться на пилота и через пару месяцев совершил первый самостоятельный полет.
И еще о нескольких важных для меня хобби. Огромное значение я придаю галстукам, я способен влюбиться в галстук, причем платонически, то есть буду им любоваться на витрине и восхвалять его красоту, даже зная, что он не принадлежит мне и никогда принадлежать не будет.
Хобби может завести человека довольно далеко: настолько, что из любителя, занимающего этим делом для себя, сделаешься полупрофессионалом. Это произошло со мной в сфере дизайна очков. Я так здорово в этом разбираюсь, что одна из крупнейших в мире фабрик прислала мне очередной эскиз с просьбой одобрить новый дизайн прежде, чем его запустят в серийное производство.
Дилетантство ничуть меня не смущает, я отважно бросаюсь в него. Я и музыку сочиняю: написал элегию, которую профессиональный композитор аранжировал, – ее часто исполнял оркестр, а мое танго передавали по телевидению.
Лет двадцать тому назад меня пригласили в Викерзунд, примерно в часе езды от Осло, в санаторий для нервнобольных: главный врач этого учреждения организовал междисциплинарный симпозиум по логотерапии.
– Кто-нибудь представит меня перед выступлением? – спросил я.
– Да, – ответил главврач.
– И кто же? – уточнил я.
– Новый заведующий кафедрой психиатрии из университета Осло.
– Он меня знает?
– И не только знает: он издавна высоко вас ценит.
Я не мог сообразить, где мы встречались, любопытство во мне разыгралось. И тут появился сам профессор и подтвердил, что давно восхищается мной. Оказалось, это один из многочисленных детей шамеса, служки в синагоге Порлитца – в этом городе в Южной Моравии вырос мой отец.
В пору всеобщей бедности после Первой мировой войны мы всей семьей выезжали в те места на лето, и мой старший брат приложил руку к организации любительского театра. Спектакли ставились в каком-нибудь крестьянском дворе: положенные на бочонки доски превращались в зрительские ряды, труппу составляли мальчишки и девчонки 13–15 лет, и я в том числе. Я играл доктора Штиглица, который прикрывал лысину париком, и сапожника Книрима в «Злом духе Лумпацивагабундусе» Нестроя[14]14
Иоганн Нестрой (1801, Вена – 1862, Грац) – австрийский драматург-комедиограф, комедийный актер, оперный певец. – Прим. ред.
[Закрыть]. А знаменитый на весь мир психиатр из Осло, сын шамеса в Порлитце, был в ту пору маленьким мальчиком, на несколько лет моложе меня. Книрим в моем исполнении так впечатлил его, что он на многие десятилетия остался моим поклонником. О логотерапии он мало что знал, зато у него в памяти сохранились Виктор Франкл и сапожник Книрим.
О том, как я однажды и сам написал драму, подробно рассказал Ганс Вейгель в предисловии к моей книге «Сказать жизни "Да!"»[15]15
Франкл В. Сказать жизни «Да!»: Психолог в концлагере / Пер. с нем. Д. Ш. Орловой, Д. А. Леонтьева. – М.: Альпина нон-фикшн, 2015. – Прим. ред.
[Закрыть], то есть к новому изданию моей книги о концлагере[16]16
Книга Виктора Франкла «Психолог, переживший концлагерь» была издана на немецком в 1945 году в Вене, переведена на 22 языка, только в Америке разошлась тиражом свыше 9 миллионов экземпляров.
[Закрыть] (о которой я поговорю позже). Следует уточнить, что по книге о концлагере тоже была написана пьеса, причем сделал это католический священник из Австралии. Один акт этой драмы исполнялся в Торонто как своеобразный пролог к моему докладу: я выступал в театре – в самом просторном помещении Торонто. «Виктор Франкл» появлялся в сюжете дважды, в качестве одного из заключенных и в качестве комментатора. А в зале сидел третий Виктор Франкл – я сам в роли зрителя.
Школа
Началась Первая мировая война, государственным служащим пришлось поужаться. Больше уже никакой дачи, лето мы проводили на родине отца, в Порлитце. Мы, мелкота, обходили крестьянские дворы, выпрашивая хлеб, воровали кукурузу в полях.
В Вене я отправлялся в три часа ночи на рынок, в очередь за картошкой, а в полвосьмого мама сменяла меня, отпускала в школу. И это зимой.
Потом – бурная межвоенная пора. Я с головой погрузился в чтение натурфилософов, таких как Вильгельм Оствальд[17]17
Вильгельм Оствальд (1853, Рига – 1932, Лейпциг) – немецкий философ и естествоиспытатель.
[Закрыть] и Густав Теодор Фехнер[18]18
Густав Теодор Фехнер (1801–1887, Лейпциг) – один из основоположников экспериментальной психологии.
[Закрыть]. С последним, однако, я еще не успел ознакомиться, когда заполнял две толстые тетради сочинением под громким заголовком «Мы и мировой процесс». Я пришел к выводу, что в макрокосмосе, как и в микрокосмосе, действует универсальный «принцип равновесия» (я вернулся к этой мысли в книге «Доктор и душа»[19]19
Франкл В. Доктор и душа / Пер. с англ. А. А. Бореева. – СПб.: Ювента, 1997. – Прим. ред.
[Закрыть]).
И вот однажды, когда мы в очередной раз плыли на пароходе вверх по Дунаю на дачу (в Эфердинг) и я около полуночи лежал на палубе, созерцая «звездное небо над головой» и принцип равновесия «в себе» (Кант нам всем в пример), меня постигло откровение, «ага-переживание»[20]20
Ага-переживание – психологический термин, обозначающий приятный чувственный тон, возникающий в результате успешного завершения продолжительный попыток решить проблему по установлению связи между предметами. Этот феномен был первоначально описан в 1908 году К. Бюлером в рамках методологических установок Вюрцбургской школы. – Прим. ред.
[Закрыть]: нирвана – это тепловая смерть[21]21
Тепловая смерть – состояние любой замкнутой термодинамической системы. По мысли Р. Клаузиуса (1865), Вселенная должна прийти в состояние термодинамического равновесия, или тепловой смерти, с максимумом энтропии. Однако по современной теории Вселенную надо рассматривать как гравитирующую систему, в которой однородное распределение не соответствует максимальной энтропии. – Прим. ред.
[Закрыть], «увиденная изнутри».
Из этого ясно, какое впечатление мог произвести на меня потом Фехнер с его «дневным видением против ночного видения»[22]22
Фехнер Г. Дневное видение против ночного видения (Die Tagesansicht gegenüber der Nachtansicht, 1879), книга у нас не переводилась. Фехнер выступает против понимания мира как состояния мертвой безжизненности и сплошного мрака, сплошной ночи («ночное видение»). Ему он противопоставляет «дневное видение» – признание всего мира внутренне одушевленным, таким, что видит свет и в нем внутренне живет. – Прим. ред.
[Закрыть], и как еще позже завораживал меня Зигмунд Фрейд, «По ту сторону принципа удовольствия»[23]23
Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия / Пер. с нем. – М.: Прогресс; Литера, 1992. – Прим. ред.
[Закрыть]. Но тут мы уже подступаем к истории моего столкновения с психоанализом.
В первых классах средней школы я еще считался образцовым учеником, но затем свернул на собственный путь. Я посещал Народный университет и изучал там прикладную психологию, но интересовался также и экспериментальной. В школе я вместо обычного доклада прочитал целую лекцию с демонстрацией экспериментов, в том числе показал детектор лжи, основанный на психогальванических рефлексах. Подопытным стал один из одноклассников. Когда в ряду ключевых слов я назвал имя его подруги, стрелка гальванометра (а изображение, во много раз увеличенное, еще и проецировалось на стену кабинета) скакнула на максимум. В ту пору мы еще не отвыкли краснеть. К счастью, в кабинете был приглушен свет.
Расхождение с психоанализом
Все чаще я выбирал в качестве темы для докладов и сочинений что-то из области психоанализа. Всех соучеников я обогатил сведениями об этой новой науке, так что они легко догадались о процессах в подсознании нашего преподавателя логики, стоило ему посреди урока оговориться и вместо «по совокупности» произнести «по совокуплению».
Сам я приобретал эти знания непосредственно у известнейших учеников Фрейда[24]24
Зигмунд Фрейд (1856, Фрайберг, Моравия – 1939, Лондон) – создатель психоанализа.
[Закрыть] – Эдуарда Хичмана[25]25
Эдуард Хичман (1871, Вена – 1957, Глостер, США) – австрийский врач и психоаналитик, участвовал в издании «Международного журнала психоанализа».
[Закрыть] и Пауля Шильдера[26]26
Пауль Шильдер (1886, Вена – 1940, Нью-Йорк) – австрийский врач и психоаналитик, провозвестник психоанализа в Америке
[Закрыть], причем последний читал лекции в психиатрической университетской клинике (я ходил на них из года в год) еще при Вагнере-Яурегге[27]27
Юлиус Вагнер фон Яурегг (1857, Велс – 1940, Вена) – австрийский психиатр, лауреат Нобелевской премии по медицине (1927) за методику лекарственного лечения психоза.
[Закрыть].
Вскоре я вступил в переписку и с самим Фрейдом. Я посылал ему материалы, которые находил благодаря своему обширному междисциплинарному чтению и которые, как мне казалось, могли его заинтересовать, и он незамедлительно отвечал на каждое письмо.
К сожалению, его письма и открытки (наша переписка продолжалась на всем протяжении моей учебы в старших классах) спустя много лет, когда я угодил в концлагерь, были конфискованы гестапо заодно с несколькими историями болезни, которые еще молодой Фрейд составил в психиатрической клинике при университете. Они были полностью написаны им от руки, и архивариус клиники подарил их мне, когда я там работал.
Сидел я однажды на скамейке на главной аллее Пратера – любимое место занятий в ту пору – и набрасывал на бумагу мысли «О происхождении мимических знаков согласия и несогласия». Я приложил эту рукопись к письму, адресованному Фрейду, и был немало потрясен, когда в ответ Фрейд сообщил, что переслал статью в «Международный журнал психоанализа», и спросил, не возражаю ли я.
Несколько лет спустя, уже в 1924 году, статью действительно опубликовали в этом журнале. Но первая публикация у меня состоялась еще в 1923 году, хотя и в молодежном приложении к ежедневной газете. Пикантная подробность: текст, вышедший из-под пера будущего психиатра, открывался предуведомлением: он-де терпеть не может здоровых людей. (Конечно же, я подразумевал безоглядное приятие унаследованных предпосылок.)
Кто меня знает, тот догадывается, что, разойдясь с Фрейдом во взглядах, я продолжал воздавать учителю все подобающее ему почтение. Послужит ли достаточным доказательством тот факт, что в качестве вице– президента австрийского общества спонсоров Еврейского университета в Иерусалиме, когда на заседании зашла речь о сборе денег на постройку университетского здания и для него подбирали имя, я тут же сказал, что это должен быть «корпус имени Зигмунда Фрейда».
С Фрейдом я не только переписывался, но один раз даже встретился – по случаю. К тому времени я был уже не школьником, а студентом-медиком. И когда я ему представился, Фрейд живо произнес:
– Виктор Франкл, Вена, Второй округ, Чернингассе 6, квартира 25 – все верно?
– Точно, – подтвердил я. В результате многолетней переписки мой адрес отложился у него в памяти.
Эта встреча произошла случайно и слишком поздно: я уже подпал под влияние Альфреда Адлера, и тот рекомендовал мою вторую научную работу к публикации в «Международном журнале индивидуальной психологии» (она вышла в 1925 году). Обсуждать впечатление, произведенное на меня Фрейдом, – впечатление, столь контрастировавшее с тем, как я воспринимал Адлера, – не стоит, это слишком далеко бы нас завело. Курт Эйслер[28]28
Курт Эйслер (1908, Вена – 1999, Нью-Йорк) – австрийский психолог и философ, основал в Нью-Йорке архив Зигмунда Фрейда. Самый известный его труд – психоаналитическая биография Гёте (1983).
[Закрыть], возглавляющий архив Фрейда в Нью-Йорке, однажды навестил меня в Вене и попросил во всех подробностях наговорить воспоминания об этой встрече с Фрейдом на магнитофон: кассета понадобилась для архива.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?