Читать книгу "Не одинокие сто лет"

Виктория Балашова
Не одинокие сто лет

Все персонажи вымышлены, любое совпадение имен и событий с реальными являются случайностью.

Пролог

– Нинка-а-а! Роднуля-я-я!

Я слышу его голос, продирающийся сквозь гул толпы. Кручу головой и не вижу.

Узнаю ли? Через четыре-то года?

Букетик вот-вот выпадет из моей ладошки, вспотевшей от волнения.

Я подпрыгиваю на одном месте и пытаюсь разглядеть хоть что-то.

Море, море людское… Кто плачет, кто смеется, но счастливы от того, что они вернулись. Солдаты, выпрыгивающие из вагонов…

– Нинка-а-а! Роднуля-я-я!

Где же ты, Пашка?! Господи, я в тебя не верила. Но сейчас, именно сейчас поверю, если его увижу. Прости, господи, надо было поверить после капитуляции Германии. Но я прошу тебя, сейчас дай мне его увидеть. Пашку, моего Пашку, который прошел все четыре года, до самого Берлина – проклятого места, с которого все началось…

Он написал, что расписался кровью на их Рейхстаге. Так они все кровью расписывались везде, где шли – отступая, а потом отбирая клочок земли за клочком. И на каждом клочке расписывались кровью…

Люди, сплошные люди. Я держу букетик, словно только он меня и держит, как спасательный круг, чтобы я не потонула в этом людском океане. В нем намешано все: скорбь, радость, слезы, смех…

– Нинка-а-а! Роднуля-я-я!

Пашка, ну где же ты?! Я ведь так терпеливо тебя ждала! И когда не было писем с фронта, и когда я читала пляшущие строчки на обожженных листках-треугольничках. И когда вставала с рассветом, идти на завод. И когда падала без сил на кровать – не раздевшись, не съев свой паек, потому что уже не могла ничего… Ничего, кроме того, чтобы тебя ждать. Даже во сне.

И когда я возвращалась однажды домой, а в дом попала бомба. Родители погибли. Не мучились, нет, – мучилась потом я, но ждала, ждала, ждала…

– Нинка-а-а! Роднуля-я-я!

Я ждала тебя, вздрагивая от взрывов. Ждала, заваривая в кружке щепотку чая – а сервиз-то наш семейный погиб вместе с папой и мамой… Ждала, пересиживая в метро налет. И дотрагиваясь до скульптуры собаки, я бормотала: «Пашка, вернись домой!». Собачий нос поблескивал мне в ответ, словно подтверждал: «Он вернется».

– Нинка-а-а! Роднуля-я-я!

Меня толкают, и лишь немногие говорят:

– Простите, девушка!

Большинство, обнимая родных, идут вперед победной волной.

Где ты, Пашка?!

Я для тебя смастерила это платье – белое в бирюзовый горох.

На ногах – белые носочки и старые, довоенные туфли, непонятно как сохранившиеся в шкафу у Верки. Они блестят черным лаком – я ж их так надраивала, еще бы!

А на голове – завиточки, которые, Пашка, мне дались непросто. Чуть полголовы не сожгла, завивая.

– Нинка-а-а! Роднуля-я-я!

Я от этого голоса готова зарыдать. Я почти уже выпускаю букетик из ладони.

Несколько дней уж бегаю на вокзал встречать поезда. И только сегодня услышала его голос. Как с небес. А самого-то не вижу, господи!

Именно в этот момент меня подхватывают сильные мужские руки. Меня сажают, как ребенка, на плечо и несут над толпой.

И я машу всем людям мира букетиком – ура, товарищи! Я дождалась! Вот он – мой Пашка!

Пахнет незнакомо – совершенно посторонним мужчиной. Табаком, потом…

Но я привыкну к нему снова. Разве может быть иначе?

Часть 1. Нина

Глава 1

Он так и несет меня до дома – на плече, обнимая за ноги.

– Пашка, поставь меня на землю! Тебе же тяжело!

– Своя ноша не тянет, Нинка-а-а!

– Встретила своего жениха? – мои соседи улыбаются. – Стол накрыт. Проходи, герой! Да поставь ты ее! Куда ж теперь твоя Нинка денется!

Я живу в бараке. Деревянном, двухэтажном доме, в котором поселилась Верка. И в который пришлось переехать мне после гибели родителей. Мы с ней и ее трехлетней дочкой живем в одной комнате. Да, в тесноте, но не в обиде.

Но, узнав, что Пашка возвращается, баба Шура, которая у нас за главную, выдает мне ключи от чердака.

– Пока там поживите. Все ж отдельно, – ворчит она. – Не распишаны еще, так почитай главное уже шделано. Жених живым вернулся.

У самой-то никого не осталось. Одна теперь одинешенька.

Я на чердаке прибралась. Ничего там из мебели нету, кроме колченого стула – но мне дядя Федя подправил. Фанерка вместо стола. И матрас на полу.

На фанерку для уюта поставила банку с цветочками.

– Вот так пока, Паш.

– Хоромы!

Он бросает вещмешок на пол и прижимает меня к себе.

– Нинка-а-а! Роднуля-я-я! – он зарывается лицом в мои волосы, и тут я окончательно понимаю: вернулся.

Пока не совсем мой, не совсем родной. Непроизвольно хочется отодвинуться, посмотреть ему в глаза, но сильные руки – таких не было у него до войны – не отпускают.

– Давайте сюда! – раздается крик снизу. – Накрыли уж! Картошка стынет!

– Пошли, Паш, зовут, – я смотрю на него снизу вверх. Он уходил мальчишкой, а вернулся незнакомым мужиком.

Мне – двадцать один, а было всего семнадцать. Ему – двадцать четыре, а было всего двадцать. Но такое ощущение, что прошло не четыре года, а все сорок.

Пашка нехотя отпускает меня.

Мы спускаемся во двор, где за столом – соседи из нашего дома и с других домов в округе. Есть и вернувшиеся солдаты. Они жмут Пашке руку и наливают самогонки:

– За победу!

Верка привычно улыбается. Ее жених, мой старший брат Костя, пропал без вести в сорок третьем. Он ушел на фронт в первые же дни войны, и они не успели расписаться. А Верка-то уже была беременна Олей. Костя успел посмотреть на малышку – Вера ему фотографию на фронт отправила. А потом он и пропал…

Но я знаю, что Верка его все равно ждет.

А вдруг? Чудеса случаются. Я тоже жду брата. Вон Пашку дождалась, может и Костю дождемся.

– Ну, что тут? Как тут? Где герой? – это во двор заходит Леонид… Леонид Михайлович, по-хорошему.

Ему почти сорок. И он ухаживает за нашей Веркой. Просит звать себя просто Леонидом. Хотя какой же из него Леонид? Весь Леонид Михайлович, как он есть – чуть полноватый, с лысиной и вечным портфелем подмышкой.

– Я не с пустыми руками пришел. Даже сомневайтесь.

Мы не сомневаемся – Леонид работает хозяйственником. Так он нам сразу и сказал. Заведует ресторанами. Сначала заведовал ими на вокзалах – которые еще в сорок втором открыли. Туда прям без карточек можно было заходить и есть. Только вот цены там заоблачные. Особо не походишь.

С прошлого года Леонид заведует всякими «Асториями» и «Аврорами». Тоже без карточек и тоже дороговастенько.

Они с Веркой и познакомились по этой линии. Верка успела до войны закончить торговый техникум. Вот ее и взяли в ресторан на Белорусском. Леонид сразу за ней начал ухаживать. Но Верка пока ждет Костю. А Леонид продолжает ее обхаживать.

Вот он Верке носит всякой еды – она хоть в ресторане работает, но оттуда ничего домой не берет. Говорит, с этим строго. Могут и посадить. А Леониду, видимо, можно – он начальник.

Ну и нам перепадает с барского плеча…

– А откуда такое богатство? – вдруг спрашивает Пашка, увидев консервы, буханки хлеба, колбасу, бутылки с вином.

– О, не беспокойтесь, герой вы наш! – масляно улыбается Леонид. – Я на спецпайке. Мне одному много. Вот скапливается. Я Верочке приношу. Подкормить, так сказать.

– Вы не служили? – продолжает свой допрос Пашка.

Верка стреляет глазами, показывая мне, что разговор хорошо бы повернуть в другую сторону.

– Паш, давай потом, – бормочу я.

Когда мы встречались, он был мягким и податливым. Как тесто. А может мне так только казалось?

– Чего потом, роднуль. С кем за стол садишься, надо наперед знать.

– Ничего страшного, Ниночка, – встревает Леонид. – Я отвечу вашему жениху. Видите ли, герой, люди нужны и в тылу. В том числе для обеспечения фронта всем необходимым. Включая, Павел, еду. Вас же там кормили? Кормили. И тут людей надо обеспечивать. Такие дела.

– Нас не очень-то кормили. Не вот этими вот деликатесами, – Пашка обводит стол рукой. – Ну да ладно. Давайте вашу рюмку. Налью самогоночки. Винцо это для наших любимых женщин. А мужику водки да самогонки в самый раз.

Ох, помню время, когда и Пашка вином не брезговал. Отца, который самогонку гнал и пил, конечно тоже, порицал. Ругал на чем свет стоит.

– Я здоровьем слаб самогонку пить. Позвольте все ж вина. Тем более, я тут шампанского принес по такому случаю.

***

Вечереет. Дядя Федя принес гармонь и поет так задушевно, аж плакать хочется. Все ему подпевают. И не про войну песни, а горько.

– Ну что, герои, расходиться надо, – Леонид встает, как только возникает пауза между песнями. – Завтра рабочий день никто не отменял. Кстати, какие планы, Павел? Что делать намерен?

Ох, Пашке явно не до серьезных разговоров. Да и куда ему строить планы! Только ж вернулся. Пусть отдыхает пока. А там и подумаем.

– Найду чем заняться, – огрызается Пашка. – Не беспокойтесь за меня.

– Если что, обращайся. Помогу чем смогу.

На том Леонид и прощается.

– Без него точно легче дышится, – заявляет баба Шура. – Гнилой он нашквозь!

– Не ругайтесь, баб Шур! – устало протестует Верка. – Он хороший человек.

– Ты девка молодая. Хоть и с малой. Найдешь себе орла. За консерву не продавайся.

– Да не продаюсь я! – Верка утирает набежавшие слезы.

Я прижимаю ее к себе:

– Пойдем, Верунь, не плачь. Доведу тебя до комнаты.

Я тяну время – мы медленно идем до Веркиной комнатки, где уже спит Олька. Потом я также медленно возвращаюсь во двор.

Почти все ушли.

Баба Шура убирает со стола.

Пашка дремлет, положив голову на сложенные руки.

– Забирай героя.

Баба Шура помогает поднять Пашку. Я обхватываю его за пояс. А он опирается о мое плечо.

– Дойдете?

– Дойдем, баб Шур. Спасибо.

– Не за шта…

Поднимаемся на чердак по шатким, скрипучим ступенькам.

Я осторожно укладываю Пашку на матрас и начинаю стягивать с него сапоги.

– Пойди сюда, брось, оставь, – бормочет он. – Поди, поцелую хоть.

Я приближаю лицо к его губам. Но Пашка уже спит. Я целую его в лоб. По-матерински. Раздеваюсь и натягиваю длинную рубаху.

Кое-как снимаю с Пашки ремень. Аккуратно ставлю сапоги возле двери. Одежду кладу на колченогий стул, где и моя.

Осторожно ложусь рядом.

Хорошо, что сегодня ничего не случилось. Мы ж ничего такого до войны не делали. Только целовались. Надо попривыкнуть к нему. Хоть денечек.

Во сне Пашка обнимает меня и прижимает к себе.

Иногда я просыпаюсь от его стона или крика. Глажу по руке:

– Тихо-тихо, – как глажу Ольку, если она ревет.

Он тоже успокаивается.

Ничего, привыкнет Пашка к жизни мирной. Все мы привыкнем.

Утром я встаю потихонечку.

– Паш, я на работу. А ты спи, отдыхай. Там баба Шура тебе на завтрак чего-нибудь сварганит.

– Останься, Нинка.

Он тянет меня обратно на матрас.

Я смеюсь. Летнее солнце светит в оконце чердака.

– Пусти, Пашка! Не балуй!

Я быстро целую его в щеку и убегаю.

– Нинка-а-а! Роднуля-я-я! – несется мне вслед.

И я всем готова рассказать, что Пашка-то вернулся!

Несмотря на то, что мне страшновато. И сердце заходится. И стучит, стучит, стучит…

Глава 2

Вечером иду домой, а вокруг – праздничные плакаты. Настроение, несмотря на усталость, – радостное. Ем мороженое, держа его за круглые вафельки. Оно все равно тает, я слизываю и смеюсь.

И тут в голову приходит мысль! Денег немного есть. Ничего, потом перебьемся как-нибудь…

Во дворе дома Пашка режется в домино с дядь Федей. На лицо не сильно веселый. Скорее даже понурый.

– А вот и наша Нинка, – замечает меня баба Шура, чистящая картошку. – Щас картошечки шварганим. Твой-то весь день помогал. Школько всякого починил! Федька-то наш уж не молодой. Одному было тяжело, вот и помощь подошпела. И дров наколол. Сегодня лето, а завтра холода…

– Спасибо, баб Шур, а мы сегодня вдвоем. Пошли, Паш.

Пашка согласно кивает, шарахает костяшкой о стол:

– Рыба, дядь Федя. И баста. Пошел я.

– Давай, иди, дело молодое.

– Если оголодаете, спушкайтесь! – несется нам вслед.

На чердаке Пашка пытается лезть с поцелуями.

– Постой! Ну погоди! – я отбиваюсь полушутливо, полусерьезно. – Я принесла кой-чего. Отметить твое возвращение.

Достаю из авоськи тортик и бутылку шампанского. Стоят кучу денег, зато без карточек.

– Это что еще? – Пашка хмурится. – Опять ваш этот принес? Который по хозяйственной части? Ты у него прекращай брать. И Верке скажи.

– Нет, Паш, я ж сама купила. На свои деньги. В кондитерском и в винном. В Москве открыли в прошлом году несколько магазинов. Дорого, но я подумала… – меня начинают душить слезы. Может я и вправду не то что-то сделала? – …подумала, что потом перебьемся как-нибудь…

Не знаю я, как надо мужчину в доме встречать. Раньше-то просто было. Достала красивые чашки с блюдцами, чаю налила, маминого варенья в розеточки, булки маковые…

А сейчас как? Ни чашек с блюдцами, ни чаю, ни мамы, ни варенья, ни булок.

Ну я и разревелась.

– Это самое… Нин… Нинка… ты чего?

Он гладит меня по волосам.

– Прости меня дурака. Я подумал, опять ваш Леонид Михайлович принес. Скользкий он. Неприятный. Не реви, пожалуйста.

Я сажусь на единственный стул. Вдруг понимаю, как устала. Не, раньше хуже было. Когда в цеху работала. И расслабиться нельзя – надо все правильно одно к другому приделывать. Иначе нашим на фронте несдобровать.

– Товарищи женщины, понимаю, что тяжело, – говорил нам начальник. – Но там еще тяжелее. И от ваших рук, от ваших глаз зависит ой как многое! Слово «брак» сейчас приравнивается к военному преступлению.

Но потом во мне обнаружили способности к черчению. Таких мало. И меня перевели чертить…

– Прости, Нин, а? – Пашка присаживается передо мной на корточки. – Зато я нам табурет смастерил. И твой тортик есть сподручнее.

Я улыбаюсь и смахиваю слезы.

– Сейчас нам кружки поставлю, бутылку открою. Знаешь, как это – по-гусарски?

– Нет, – мотаю головой. – А как?

– Продемонстрирую, – гордо отвечает Пашка и начинает открывать.

Раздается громкий хлопок. Пробка взлетает к потолку. Пашка льет пену в кружку.

– Вот это да! – я хлопаю в ладоши.

Мы чокаемся кружками, и я нарезаю тортик. На крохотные четыре кусочка.

– Вот думаю, что дальше делать. На работу надо устраиваться, – говорит Пашка.

– Ты, Паш, отдыхай. Ты ж с фронта вернулся. Наработаешься еще.

– Не, Нинка, не могу. Сегодня весь извелся. Такими темпами я скоро весь дом перестрою, – смеется, но чувствую: грустно ему. – Завтра возьмусь за поиски. Сидеть у тебя на шее не годится.

– Хорошо, Паш, как скажешь. Ты со своими-то переписываешься?

– Да, мать пишет. В Ташкенте они вроде неплохо обосновались. Она в местной школе русскому учит. Отец инженером. Надо завтра сходить на нашу квартиру. Что там с ней. Мать просит глянуть, а то там все вещи побросали. Как в эвакуацию уезжали, так особо времени на сборы им не дали.

– Паш, нет ее. Как и нашей. Дом почти весь разрушен. Я ходила. У нас на заводе списки составляют, у кого утеряно жилье. Я стою на очереди.

– Вот найду работу и тоже встану.

Меня будто в сердце укололи. Мы же семья теперь? Или нет? Почему он отдельно встанет? Или так можно?

Сижу растерянная. Не пойму ничего, а спросить боязно.

– Нинка, а пошли гулять? – предлагает Пашка. – Завтра воскресенье. У тебя ведь выходной? Я и не подумал. Мои поиски работы тоже откладываются.

Он встает, одергивает китель, поправляет ремень.

– Ой, Паш, у тебя же ничего из одежды нет! Надо купить гражданское.

– Вот получу первую зарплату и купим. Пока так похожу. Военная форма надежная, крепкая.

Мы выходим на улицу и идем в парк. Я беру Пашку под руку.

Навстречу плывут океаном люди. Почти как на вокзале, только уже соединившись. Есть девушки, идущие под ручку друг с другом. Парни, им подмигивающие – грызут семечки, едят мороженое. Парочки, как мы с Пашкой. Им, кажется, никто не нужен. Они сами по себе. Но на Пашку многие оглядываются – он в форме. Все понимают – только вернулся.

Домой приходим поздно. Тихонько скрипим ступеньками к себе на чердак.

Боязно! Сегодня-то Пашка трезвый. Чего там – пара кружек шампанского.

– Допьем? – он разливает остатки. – За нас, Нинка!

Ой, я понимаю, к чему все идет. Верка рассказывала, что это совсем не страшно. Только в первый раз поболит и пройдет. С ее слов знаю и то больше она ничего не говорила.

Мы допиваем шампанское.

Пашка подходит совсем близко ко мне и начинает расстегивать платье, нащупывая пуговички на спине.

– Ох, их сколько там у тебя понашито, – улыбается и целует в губы.

Наверное, теперь все нам можно. Я же ждала его с фронта. Он – официально мой жених. Значит, можно.

О свадьбе не говорит. Но я ж понимаю – не до того ему сейчас. Вот обустроится, попривыкнет. И я попривыкну.

Мы ложимся на матрас. Голой мне совсем неуютно. Аж дрожь пробирает.

Пашка чего-то шепчет, но я не слышу. Лежу и думаю, насколько сильно поболит.

Получилось не сильно больно. Ощущения странные.

Пашка спит. Во сне, как и вчера, прижимает меня к себе. Стонет уже меньше.

Совсем он другой, мой Пашка. А чего я хочу? Наверное, и я другая. Хотя мне кажется, что такая же, как была. Поменьше смеюсь, так то вполне нормально. Смеяться отвыкли. А вот, впрочем, какую смешную байку дядя Федор расскажет, так мы хохочем. Даже баба Шура.

Я осторожненько встаю. Ох, застирать надо завтра простынку!

Натягиваю рубашку. Ложусь обратно.

А вот Пашке будто и не впервой. Ну это… того… с женщиной.

Может кто у него там был? На фронте? Разное рассказывают. Даже думать про это не хочется.

А еще детки в итоге получаются. Вон, как у Верки. И чего делать? Спросить неловко.

Пусть бы до свадьбы не получились. Деток-то я хочу, но вот надо бы до свадьбы продержаться. У мамы бы спросила. А нет ее больше. Бабушка далеко – в Смоленске. Не поедешь же в Смоленск ради такого вопроса. Засмеет. И не до того им там после оккупации.

Бабу Шуру что ль спросить? Она добрая. Но не помнит, небось, как это все происходит – у нее уже внуки были. Спрашивать бесполезно.

И снится мне много маленьких детишек. Утром думаю – сон-то в руку или как?

Глава 3

Воскресенье и не помню, как прошло. Я постоянно думала, правильно ли поступила. Эх, надо было оставаться жить у Верки, а Пашку селить на чердаке одного. Не так он понял меня. Наверняка кажусь ему легкомысленной! На таких не женятся герои войны.

И теперь-то это будет каждый день. Опять же не знаю, а как надо. Может, и не каждый…

– Ты чего сегодня такая задумчивая? – спрашивает Пашка, и я аж вздрагиваю.

Мы опять гулям под ручку. Но не по парку, а по набережной. Виден красивый Кремль. Люди останавливаются и застывают, глядя на него.

– Ничего, Паш, особенного. Не обращай внимания.

Вот как ему скажешь: «А когда мы поженимся?». Вот именно – и я о том. Девушки сами предложение не делают.

Он останавливается, поднимает мой подбородок, и получается я смотрю прямо ему в глаза.

– Как же на тебя, Нинка, не обращать внимания? Ты ж такая красивая, – смеется, а потом целует в губы.

Ох, что хорошо всегда делал Пашка, так это целовался. Прекрасно помню!

Некоторые девчонки жаловались, что кто-то из ребят слюнявится сильно, кто-то зубами противно клацал. А мой Пашка так целовался, что дух захватывало. И улетала я куда-то в облака. Даже голова иногда кружилась.

В этом плане ничего не изменилось. А другого плана у нас раньше и не было.

Так воскресенье и закончилось – поцелуями, картошкой и постельными делами.

Выяснилось заодно, что на фронте Пашке платили, как и всем воевавшим. А почему вернулся гол как сокол? Так он все с вкладной книжки переводил родителям.

– Чего-то я, Нинка, не подумал откладывать. Матери отправлял, – говорит он мне, стоя у окошка, куда дым от папиросы направляет.

– Ничего, Паш, справимся. Ты правильно делал.

Сама считаю про себя остатки зарплаты. А чего их считать? Ничего в общем-то не осталось после моего захода за тортиком и шампанским. Протянуть надо на баб Шуриной картошке, да карточки в начале августа уже можно отоварить.

– Но я, Нин, посылку из Германии отправил. Надо будет на почте справиться. С трофеями. Особо брать ничего не стал. Хотя некоторые товарищи столько домой тащили! Но наш особист говорил: «Не марайте рук об это немецкое барахло!» При мне одного за мародерство расстреляли. Так что я совершенно официально отрез ткани упаковал и на этом закончил.

– Отлично, Паш! Как раз уюту наведем. Шторки, скатерку…

– Тебе и на платье, Нин, хватит. Там цвет красивый. Прям тебе очень подойдет!

Чуток обидно, что Пашка не думал мне денег отправить. А с другой стороны, я чего – его просила? Нет. Зато вон на платье отрез придет. Какого цвета интересно? На свадебное подойдет?

***

В понедельник вечером я возвращаюсь с работы. Устаю сильнее, потому что с Пашкой засыпаю позже. Но это ж счастье – ничего, попривыкну.

Во дворе меня усаживают ужинать.

– Пашка, докладай! – велит дядя Федя, очищая картошку от «мундира». – К нему, Нинка, сегодня человек приходил.

– Чего за человек?

– Зовут, Нин, в милицию работать. Там кадров не хватает. Фронтовики в самый раз годятся, хоть и без нужного опыта.

– Милиция – это хорошо, – киваю, но вижу, что Пашка, скорее всего, со мной не согласен. Добавляю: – Наверное.

– А што? – встревает баба Шура. – У них паек больше. И жарплата. Война закончилась, и ловить шкоро будет некого. Все ворье переведется. И будет у тебя, Пашка, не работа, а рай!

– Эх, баб Шур, святой вы человек, – смеется Пашка. – Ворья всегда хватает. Но не мое это дело. Вот вообще не мое. На войне ведь как? Вот он немец. Враг. И разбираться, виноват он или нет, не нужно. Все понятно. А здесь как? Вот они все, – Пашка обводит рукой двор, – наши люди. Поди разбери, кто закон преступил. Гляньте только на своего Леонида… Михайловича. По мне так жулик жуликом. С чего я это взял? Ни с чего. Морда мне его не нравится и все!

Мы смеемся. На самом деле, не знаю, кому б морда нашего хозяйственника понравилась бы.

– Так что, из меня нормальный милицейский не получится, – заключает Пашка.

– Не нравится, Паш, так не надо, – поддерживаю я его.

И тут, появляется Леонид. Накликали!

Верка как раз спускается во двор.

– Садись, Вер, – зовет баба Шура. – Только есть начали.

– А я вовремя! Несмотря на замечания нашего героя, я принес к столу. Негоже с пустыми руками приходить, – Леонид выгружает из портфеля банки и ломоть черного хлеба. – И вот, Вер, для Оленьки леденец.

Пашка морщится, но молчит.

– Ну что, герой, с планами определился?

– Не дергайте его, Леонид, – влезаю я. – Человек только с фронта вернулся.

– Я не дергаю. Но совсем недавно новое постановление вышло. Герой, ты ведь учился до войны?

– Учился, – огрызается Пашка. – Третий курс закончил и даже успел сессию сдать.

– Во-о-т! – тянет Леонид. – Где учился?

– На оператора. Кино снимать хотел. Мечта такая глупая, – Пашка вздыхает.

– Почему, Паш, глупая! У тебя здорово получалось! Я помню!

– Да, я даже на фронте снимал. Просили для истории. – улыбается Пашка.

– Идти на оператора доучиваться считаю нецелесообразным, – Леонид уверенными движениями открывает банки.

– Почему это? – мне отчаянно хочется защитить Пашкину мечту.

– Потому это, Нина. Кому особо сейчас нужны операторы? Я бы советовал нашему герою идти в пищевой. Я там и похлопотать могу. Четыре года, и профессия в кармане. Льготы по новому постановлению дают Павлу возможность поступить без экзаменов. Не исключено, сразу на второй курс. Я похлопочу.

– А чего это вы, Леонид Михайлович, так хлопочете? – Пашка щурит глаза и внимательно смотрит на Веркиного ухажера. – Что это я вам стал, как родной?

– Ты пойми, герой, вроде рук не хватает, а вроде и нормальной работы не найти. Пойдешь в пищевой, считай, обеспечен. Я в кино несилен. Там связей нет. Ты представь, пошел ты учиться. А жить на что? На Нинкины? Со всем, Ниночка, уважением, но получаешь ты копейки.

– Я и не спорю. Чертежники, хоть глаза и ломают, но получают мало, признаю. Тем более, я без высшего. С другой стороны, кальку положила на чертеж и копирую. Особо и платить не за что.

Пашка обхватывает меня за плечи.

– Вы, Леонид Михайлович, особо в наши дела не лезьте. Не собираюсь я у Нинки на шее сидеть. Если пойду учиться, то и работать тоже. Неужели вы думаете, мы на ее зарплату жить будем? Я и до войны подрабатывал.

– Не кипятись, герой, – Леонид вздыхает. – Связи решают все. Я к чему? Пойдешь в пищевой, я устрою по этой же линии на работу. У нас тоже нехватка кадров, хоть мы и не милиция, упаси господи!

– А што, Ленька-то прав! – неожиданно встает на его сторону баба Шура. – Если пищевой, то всегда при еде! А ентим, оператором, при чем?

– При кино, баб Шур, – смеется Верка. – Я тоже думаю, что с фильмов особо не поешь. Если только кинопленки.

После ужина мы с Пашкой поднимаемся на чердак.

Он садится у окошка и дымит туда, дымит. Одну за другой.

– Паш, да не бери ты в голову, – я глажу его по руке. – Ты хотел продолжать на оператора?

– Да не знаю я, чего хотел!

Я вздрагиваю.

– Прости, Нин. Не хотел кричать. Пойми, четыре года не до того было. Не до мыслей об учебе. Да и вернувшись, не планировал я учиться. Куда мне – двадцать пятый год скоро пойдет. Какая тут учеба… Но Леонид ваш как спросил, так я и вспомнил. Мечту свою вспомнил. Как на студии практику проходили… Кино завораживает. Это какой-то другой мир.

– Паш, так иди туда. Справимся! А подрабатывать можно, не только учась в пищевом.

Пашка тушит папироску. Поднимает меня вместе с табуреткой и сажает совсем-совсем близко к себе.

Обнимает. Крепко.

– Нинка, ты золото. Знаешь об этом? Но я в данном случае согласен с хозяйственником. На то он и главный по хозяйству, что в этом соображает. Настрадалась ты. Наработалась. Пора чуть груз с твоих плеч снять. Облегчить жизнь. В кино, действительно, особо не заработаешь. Не продвинешься по службе. Вон у нас был преподаватель по операторскому мастерству. Он что так оператор, что эдак. Сейчас жизнь мирная пойдет, надо думать наперед.

Ой, надо думать наперед, ой надо! Я все про свое – про свадьбу. А он про нее молчок. Не специально, я ж понимаю. Думает про более глобальное.

А я по-бабски, про местечковое, мелкое, которое надо изживать. Не, не в плане изживать регистрацию брака – тут и товарищ Сталин про крепкие семьи говорит. В плане неуместности к данному моменту…

– Опять ты, Нинка, задумалась, – прерывает мои мысли Пашка. – Ты за меня все равно ничего не решишь. Да и принял я уже решение. Пойду по совету Леонида Михайловича в пищевой. Ну и спрошу, куда он там меня пристроит на работу.

***

На следующий день приходит Пашке посылка из Ташкента. Ох, мы праздник закатываем: сухофрукты, банки с вареньем, буханки душистого хлеба…

Потом уж мне Пашка и говорит:

– Мать пишет, что они там останутся. Им успел кто-то из соседей написать, что квартиры нашей в Москве уже нету. А отцу в Ташкенте от института выделили жилплощадь. И вроде народ там очень дружелюбный, хлебосольный. Может нам к ним поехать?

Я представила себе, как уезжаю из Москвы. Всю войну тут прожила. В эвакуацию не поехала даже после гибели родителей. Любимый город. Родной!

Но если Пашка скажет… Я ж поеду…

Слеза покатилась по щеке. В Ташкент чего-то так не хочется!