Читать книгу "Не одинокие сто лет"

Глава 4. Месяц спустя

Мне с Ташкентом повезло! Ташкенту со мной не очень.

Дело в том, что Пашка весь август занимался поступлением в пищевой институт. На технолога. Так как он хотел продолжать учиться не по той же специальности, что и до войны, а можно сказать, совсем не по той же, ему пришлось сдавать экзамены.

Более того, раз сразу на второй курс, изволь сдать общие предметы.

– Думают, я забыл все за время войны. Что справедливо! Я все забыл, Нинка! – повторял Пашка. – А специальные обязуюсь выучить и сдать в течение первого семестра.

Короче, он целыми днями сидел за учебниками в библиотеке. Мне удалось его уговорить пока не выходить на работу. Какая ж тут работа!

После завода я спешила домой. И какое там поужинать и спать! Мы сидели за конспектами, ели картошку, которую нам приносила наверх Верка, и готовились.

Я слушала Пашкины ответы, поправляла его – у меня-то тетрадь или книжка. А он наизусть шпарил.

– Готова уже за тебя идти сдавать, – шутила я.

Было одно неприятное, грустное. Это Верка. От брата было ни слуху, ни духу. На все ее запросы отвечали – пропал без вести. Мы боялись, что он в плену, но тогда бы его уже освободили, весточка бы какая пришла…

Леонид продолжал ее обхаживать. Вот в ком ничего не менялось – так это в нем.

Пашка по его поводу подуспокоился. Дружеским их общение назвать нельзя, но хоть сильно не огрызался.

***

– Посылка пришла! – сообщает Пашка в конце августа.

Я уж и думать про нее забыла со всеми хлопотами из-за поступления в институт.

– Посылка? Из Ташкента опять?

– Не, Нинка, ты не помнишь? Трофейная.

Он достает ткань изумрудного цвета.

– Твои глаза!

– Зеленые у меня, Паш. Не придумывай.

– Так то и есть зеленое.

Ткань ложится волнами на нашу «кровать» – так ведь и спим на матрасе. Пашка сделал кровати «ножки», раздобыл доску, поэтому можно теперь кровать считать царской.

– Ой, тут на все хватит! – я хлопаю в ладоши.

А Пашка меня подхватывает и под радио, музыка из которого доносится снизу, крутит в вальсе.

– Сначала платье, – строго говорит он мне. – А то знаю тебя, все спустишь на свои занавесочки и скатерки.

И целует страстно в губы.

Теперь он тоже устает из-за экзаменов, и этим самым мы занимаемся реже. Но я все равно беспокоюсь. Пожалуй, это меня только теперь и волнует. Впрочем, Пашкино поступление, конечно, тоже.

На следующий день мы с Веркой отправляемся в Дом культуры на показ модных платьев. Я приготовила блокнот и карандаш – мои навыки черчения должны пригодиться. Сделаю наброски того, что увижу, и потом попробую соорудить выкройку.

Перед нами, по деревянной сцене, проходят девушки в дух захватывающих нарядах. У некоторых на головах шляпки.

– Какая ж красота, Вер!

– Ага, откуда столько ткани понабрали! Нам бы хоть на пару платьев.

Я лихорадочно делаю наброски. Хорошо, они ходят довольно медленно. Кое-как успеваю их зарисовать.

Баба Шура вечером к нам присаживается поглядеть.

– Ну срамота! Ну срам! – ворчит она, а сама смотрит внимательно. Крутит и вертит мой блокнот. – А чтой-то, Нин? Вер, глянь, мне такое нацепить? Срамота-а-а!

Мы хохочем. На наш смех спускается Пашка.

– Чего гогочете, девчонки? Ольку разбудите.

– Бабе Шуре наряд подбираем. Со шляпкой, – отвечает Верка.

– А что? Баба Шура у нас еще вполне!

Баба Шура прячет ноги в калошах под табуретку. Вытирает руки о старый фартук, вечно надетый поверх потрепанной, выцветшей юбки. Поправляет косынку на седых волосах.

– Брось ты, Пашка. Какое вполне. Да и куда мне носить эту крашоту. Во дворе перед Федькой хвоштом крутить што ли…

Уже на чердаке говорю Пашке:

– Надо бабу Шуру вывести в парк, на набережную. Что она, правда, сидит тут целыми днями. Обстирывает, готовит. Я бы ей и платье сшила. Есть там одно. Вполне подходящее. Но не из чего.

– Нинка, ты гений! Конечно, отведем бабу Шуру гулять. Вот же мы простофили! А на платье наскребем. Начну работать, и купим обязательно.

А у меня голова кругом. В самом прямом смысле.

Сажусь на стул. И тошнота подкатывает. Съела чего? Не пойму. Не дай бог, заболела. Хотя вроде с чего бы?

– Нин, ты плохо себя чувствуешь? Что-то побледнела.

– Не, все в порядке. Голова закружилась.

– Так вы, барышни, весь день не ели! Ты ж только позавтракала. Давай-ка, принесу чего снизу.

Ой, а я как представила еду, так меня чуть не вырвало. Вот те на! Не страдала никогда подобными выкрутасами. Уж как ни тяжко было с едой, что только ни ели, а желудок у меня крепкий. На зависть окружающим.

Утром опять затошнило. Кое-как позавтракала и помчалась на работу.

В трамвае давка, духота. Еле доехала.

Над чертежной доской склонюсь – перед глазами мушки.

Выпрямляюсь – голова кругом.

А вечером обратно ехать. Опять толчея, духота, хоть окна все открыты. Еще пихаются некоторые пребольно. Ох, народ!

За столом ем, с трудом проглатывая кусочки. Ну и где мой аппетит?

– Нин, наверное, к врачу тебе надо, – говорит Пашка уже на чердаке. – Ты опять бледная, ешь плохо. Вдруг у тебя температура или еще чего. Ты бы сходила. На заводе есть медкабинет?

– Есть, – киваю. – Не догадалась сходить. Сейчас у Верки таблетку попрошу. У нее вечно запас на целую дивизию.

Верка смотрит на меня подозрительно, внимательно. Прям как на допросе. То есть, я не знаю, как на допросе, но, наверное, вот так – в глаза, да с прищуром.

– Тошнит, голова кружится, – перечисляет она мои симптомы. – Голова болит?

– Не, только кружится. Пару раз чуть в обморок не хлопнулась. Особенно худо в трамвае. Укачивает. И запахи такие… знаешь…

– Знаю! – обрывает меня Верка. – Беременная ты. Вот твой диагноз. Таблеток не нужно, а к врачу иди. Пашка жениться собирается?

– Не знаю… Наверное… Боже, Верка! Ну конечно он собирается жениться! Просто не до того было!

Она меня приобнимает и гладит по спине.

– Ладно-ладно, сначала к врачу сбегай. Не пугай сразу жениха. Может, это и не беременность. Я ж не специалист. По себе сужу.

Возвращаюсь на чердак.

– Ну как? Дала чего-нибудь? – спрашивает Пашка, отрывая взгляд от учебника «Технология пищевого производства».

– Ага, – киваю и укладываюсь на кровать.

– Завтра бегом к врачу! – командует Пашка и возвращается к своей книжке.

***

– Замужем? – врачиха заполняет мою карту и отрывисто задает вопросы.

В этом кабинете страшнее, чем в плену у немцев. Вот уверена на все сто! Меня сюда наша медсестра отправила из заводского кабинета. Там-то даже уютно было. А здесь – мрак! И тетка злючая-презлючая!

– Нет, – бормочу.

Врачиха поднимает тяжелый взгляд.

– Не замужем, а с мужиком спишь, – это не вопрос, а утверждение.

– У меня жених с фронта вернулся, – оправдываюсь я.

Понимаю, что это не оправдание. Надо было у Верки оставаться до свадьбы. Ну вот не сообразила я. Баба Шура сразу: «Вот вам чердак». Нет чтобы ответить: «Это для Пашки, а я поживу пока у Верки». Нет! Глупая я какая!

– У всех «женихи» с фронта вернулись, – и слово «женихи» произносит так… с подковыркой. Будто и не жених он. – А вам только в постель нырнуть. Сколько месячных нет?

– Месячных? – мои глаза расширяются от ужаса. – Месяц… Ну то есть, в июле были, а в августе пока не пришли.

– Не пришли у нее, – продолжает записывать. – Вы бы прежде чем в койку прыгать, разобрались бы, что бывает, как следствие, какие признаки, как дети получаются… На самом деле, все вы понимаете. Подстилки. Он что женатый?

– Кто женатый? – я хлюпаю носом. Только не реветь, только не реветь! – Пашка? Не, он же мой жених.

Все! Понеслось – слезы градом.

– А ты почем знаешь? В паспорт глядела?

– Не, не глядела. Я его ждала… – всхлипываю, – с фронта… Мы же вместе живем. Он в институт готовится… – беру протянутую мне салфетку, сморкаюсь. – Просто не до того ж было!

– Наивная ты дурочка, – врачиха смотрит чуть добрее. – Они на фронте себе женщин заводили. Думаешь, четыре года вот так в одиночку? Мужикам тяжко столько терпеть. И всегда найдется добренькая. Вижу, ты наивная совсем. Мамка где?

– Погибла, – шепчу я еле слышно.

– Понятно. Короче, паспорт глянь. Может у него там уже и штампик есть.

– Он бы сказал!

– А зачем? С тобой живет здесь. Потом к ней ездить начнет под разными предлогами… Ладно, раздевайся. Некогда с тобой душеспасительные беседы вести. Посмотрю.

Медленно снимаю платье, кладу аккуратно на кушетку. Туфли, носочки…

– Шевелись, как там тебя… Нина Владимировна. С женишком-то небось быстрее раздевалась. Да-да, и трусы тоже. Смотреть я что буду, как думаешь?

Ой, ничего не думаю. Страшно, аж окоченела, хотя на дворе жара.

Мама перед войной говорила, что надо к специальному врачу женщинам ходить. Но так до того дело и не дошло. Оказывается, это хуже, чем к зубному…

– Залетела ты сразу. Уже почти месяц срок. Ребенка оставляешь?

– А как еще? – мне становится совсем жутко.

Врачиха усмехается.

– Могу дать направление на аборт. По медицинским показаниям, конечно. Криминалом не занимаюсь.

– Н-н-нет, что вы! – я лихорадочно натягиваю на себя платье. – У меня же нет, этих самых… медицинских показаний?

– Нет. Здорова на зависть. Значит, фиксирую беременность. Питаться хорошо надо. Молоко, витамины. Нагрузок на работе поменьше. Побольше гулять и дышать свежим воздухом. На вот рецепт. Попробуй достать. Тошнить меньше будет.

Я выхожу на улицу, как оплеванная. Права врачиха. Грубо, но все верно сказано.

Как теперь Пашке сказать? Он учиться собирается. Денег нет. Как на чердаке с малышом? Особенно зимой…

А вдруг он, и в самом деле, не хочет на мне жениться?

А вдруг у него, действительно, есть фронтовая жена? Пусть и без штампа в паспорте. А может и со штампом?

Я плюхаюсь на скамейку. Как быть?

Вот оно, какое счастье хрупкое! Как стекло – уронил его, и нет больше. Одни осколки.

Глава 5

Потихоньку прихожу в себя. Я начинаю понимать, что мы с Пашкой так и не начали узнавать друг друга. Ну а как?

До войны мы гуляли, бегали в кино. Болтали о счастливом будущем – в общемировом масштабе, не в личном. О личном как-то и не говорили.

Дети помладше из наших с Пашкой дворов дразнились:

– Жених и невеста, тили-тили тесто!

Наши родители тоже, как те дети, были уверены, что мы поженимся. Когда-нибудь, в том самом счастливом будущем.

А мы и не торопились. А куда торопиться-то? Думали, вся жизнь впереди.

И вот – война. Есть ли жизнь впереди?

Пашка мою фотографию с собой на фронт взял. Мы переписывались. О чем писали? Да ни о чем особо. Общие слова: «жду», «надеюсь», «верю». Без подробностей и старательно шутя, чтобы поднимать боевой дух друг у друга.

Вернулся Пашка. Я целыми днями на работе. Вечерами, в выходной наговориться особо не успели – он начал готовиться к экзаменам.

– Девушка! С Победой! – кричат мне молодые люди, проходя мимо.

– С Победой! – отвечаю и встаю со скамейки.

Действительно, чего это я? Размазня, одно слово!

Что нам товарищ Сталин сказал? Надо детишек рожать. Много народу погибло. Значит, я делаю правильное дело! Может, врачиха еще недостаточно идеологически подкована, чтобы это понимать.

Мы план по детям выполним. Вот так, торжественно обещаю Родине. Чердак, деньги… Ничего! Четыре года куда хуже было!

Бодро топаю домой. Даже тошнить перестало. И голова больше не кружится. Это радует – значит, ребенок меня вполне уже понимает и готов выполнять наказы нашего правительства. То есть, готовиться к появлению на свет.

– Ты особо не балуй, – шепчу я тихонько. – Мне работать еще. Так что не тошни меня и до обмороков не доводи.

Во дворе, как всегда, – сбор за общим столом.

– Вот ты молоток! – кричит дядя Федя и наливает самогонки.

– Баб Шур, а чего-то они пьют? – спрашиваю я с улыбкой. – Глянь-ка!

– Твой в инштитут поштупил.

– Приказ, Нинка, вышел! Роднуля, приняли меня! – Пашка подбегает и хватает меня на руки.

– Пашка, поставь, дурачок!

– Я не дурачок, Нинка! О чем теперь есть официальный приказ! – все-таки ставит на землю. – Причем, сразу на второй курс взяли. Как и обещали. Мол, все вы сдали, Павел Георгиевич. А тем более, вы у нас герой войны. Потому, мол, маршируйте сразу на второй. Конечно, с повышенным обязательством, чтоб, как Стаханов, ускоренными темпами сдали спецпредметы за первый.

– Пятилетку за три года? – смеюсь.

– Точно так! Садись, роднуль. Надо отметить такое дело.

– Обязательно! – поддакивает дядя Федя. – Переходим на мирные рельсы!

Я сажусь. Мне пить-то теперь нельзя. Уж самогонку точно.

– Ой, я не буду. Завтра на работу. Я, Паш, водичкой чокнусь.

– Эх, надо бы вина! Ну ладно, давай символически. Женскому полу и правда не годится крепкое.

Тут уж и Верка подходит, и ее вечный «хвост» – Леонид.

Ну мы им новости выдаем. И Верка бежит за заначкой, хотя Леонид пытается ее останавливать:

– Я б сходил, Верунь. Купил бы.

Но тут уж его все останавливают – голод не тетка. Ждать никто не хочет, а от картошки аромат идет, как от не знаю чего в дорогом ресторане. Так я полагаю, что там должно прекрасно пахнуть. А баба Шура у нас растит укропчик, петрушечку во дворе. И они у нее подросли. Вот она и посыпала на картошку.

Леонид выгружает из портфеля сала и краюху черного.

– Прислали с посылочкой родственники из Ростова. Как раз к столу!

Я тихонечко глотаю Веркиного вина. Больше делаю вид.

– Чего, Нин, не пьешь совсем? – замечает востроглазая баба Шура.

– Я понемножку.

– Ой, баб Шур, отстаньте от человека, – Верка смотрит на меня всепонимающим взглядом. – Нам же больше достанется.

Тут Пашка вспоминает о моем плохом самочувствии.

– Нин, ты к врачу сходила? А то я со своим поступлением и забыл, что тебе плоховастенько было, – шепчет он мне в ухо.

– Сходила, Паш, все в порядке, – вымучиваю я улыбку.

Не говорить же ему сейчас новости также шепотом в ухо.

А Верка в какой-то момент меня оттаскивает в сторонку, якобы тарелки сполоснуть.

– Ну чего? Беременная?

– Ага. Врачиха злючая попалась.

– Они все такие по этой части. Особенно если без мужа. Не переживай. Когда Пашке-то скажешь?

– Хотела сразу, а вон какое дело. Не до того, – вздыхаю я.

– Не тяни! Подниметесь к себе и сразу выложи. А то талия расплывется, и как в свадебное платье влезать? – подмигивает мне Верка.

– Какая, Вер, свадьба! Просто распишемся и дело с концом. Не то самочувствие, чтобы свадьбы гулять.

– Нинка, ты что?! Свадьбы гуляют не для жениха с невестой, а для гостей. Чтобы мы порадовались за вас. А уж вы так, заодно, – хохочет. – Не отвертитесь! Составим столы во дворе. Скинемся карточками на угощение. Может, и вам на свадьбу положено что-то. Леонид опять же. И давай, пока тепло, потом особо негде будет поместиться.

– Ох, Вер, у Пашки учеба начинается. Ну какие свадьбы…

– Нина, ты это заканчивай. Много думаешь о других. О себе совсем нет. Ничего с Пашкой твоим не случится. Он войну прошел. От свадьбы не развалится. Точно тебе говорю!

Наконец, мы с Пашкой оказываемся вдвоем.

– Паш, чего скажу-то…

– Чего? Нин, ты прям расстроенная какая. Все-таки болеешь?

– Это не совсем болезнь…

– А что? Давай, роднуль, выдавай секретную информацию.

– Мы с тобой, Паш, теперь будем выполнять наказ товарища Сталина, партии и правительства…

– Это завсегда. Как будем выполнять? – он мне подмигивает и усаживает на колени.

– Беременная я, Паш. Ребеночка жду.

Сердце застучало, аж на весь дом.

Так, ребеночек, чего твой папаша нам с тобой сейчас скажет? А ну как не захочет жениться и выполнять наказы?

Глава 6

Пашка смотрит на меня долгим, пронизывающим взглядом. У меня даже дыхание сбивается – так страшно. Так вот было похоже, когда я с тройкой домой пришла. И мама долго-долго на меня смотрела. Она не ударила – а многих у нас в школе за такое родители ремнем! – но глянула так, что больше я старалась троек не носить.

– Ох же, я дурень! – неожиданно Пашка ставит меня на пол и сам встает рядом. – Понимаешь, Нинка, я за время войны отучился от каких-то простых вещей. Нормальных, человеческих… мирных отношений. Ты уж прости!

И тут он – раз, и на одно колено встает!

Я смотрю на него в полной растерянности.

– Пашка, вставай! Ты чего?

– Нина, – говорит он торжественным голосом. Откашливается. – Владимировна. Выйдите ли вы за меня, полного идиота, Павла Георгиевича, замуж? Прошу нижайше вашей руки.

– Паша, – у меня аж голос сел, – мы на «ты» вроде были…

– Так выйдешь или нет? Не морочь мне голову. Там уже и ребенок волнуется, – он нежно проводит рукой по моему, пока ничем не выдающемуся животу.

– Конечно, выйду, Паш! Вставай!

– Вот, другое дело!

Он встает и усаживает меня обратно на колени.

– Надо свадьбу. Нин, сварганишь себе платье. Распишемся и гульнем тут, во дворе.

– Ага, и Верка говорит, что надо свадьбу…

– Так, это что ж? Верка первой узнала? Ничего себе новости!

– Паш, не обижайся. Я к ней когда за таблеткой пошла, она сразу просекла, что это за напасть. И сегодня к стенке прижала. Я все и выдала. Тебе просто не успела.

– Ладно, но больше так не делай. Все перво-наперво мужу. Поняла?

– Ага, – киваю. – Чего тут не понять. Но надо ли свадьбу? Такое время…

– Нинка, ну какое такое? Наоборот! Самое время играть свадьбы! Победа, новая семья, новая жизнь! Люди соскучились по праздникам. Вот мы им и устроим.

***

На следующий день, вечером Пашка встречает меня с работы. Мы еле-еле успеваем в ЗАГС до закрытия.

– Ну что, товарищи, женимся? – с доброй усмешкой спрашивает нас пожилой мужчина. – Это хорошо. Когда зарегистрируемся? Вот смотрите – свободные числа в сентябре.

Я смотрю на листочек с ужасом. Особо-то свободных и нет. В воскресенье вообще все забито. А что удивительного – женихи с фронта возвращаются.

– Паш… – я мотаю головой, глядя на своего. В глазах стоят слезы. – Хотелось бы побыстрее.

Мне надо будет идти еще раз к врачихе. А если она опять спросит, как у меня с семейным положением?

– Так, – Пашка хмурится, – вот есть вечером. Ты успеешь прибежать с завода. А отметим в воскресенье. Никто ведь такой расклад не запрещает? – он подмигивает, а я выдыхаю. – Давайте нас вот на это число, – Пашка тыкает в листок. – Четвертое сентября. Записывайте.

– Давайте паспорта, товарищи, – улыбается в усы дедок.

Он открывает огромную амбарную книгу и готовится записывать.

Мы протягиваем паспорта.

Дедок листает мой. Кивает. Внимательно, очень медленно записывает мои данные, постоянно сверяясь с паспортом и поправляя очки на резинке.

Я чувствую, как нервничает Пашка. Еще бы! Я и сама волнуюсь. Вот вроде хотела замуж. Так и планировала. Никого другого, кроме Пашки, не представляла рядом с собой. А все равно нервно! Такое решение – на всю жизнь!

Да, знаю, что люди разводятся. У нас соседи, еще до того, как дом разбомбили, вдруг разбежались. То есть, даже во время войны умудрились… Но я так не хочу.

Поэтому решение важное.

Дедок закрывает мой паспорт и откладывает в сторонку.

– Молодой человек, Павел Георгиевич… – выводит он в нужной строке. – Прописаны… там же, где невеста… Смотрю, переехали? – спрашивает дедок, не поднимая головы.

– Да, дом был разрушен. Родители в эвакуации, – бормочет Пашка. – Поэтому так получилось, что я без квартиры. Адрес есть – квартиры нет. Переписали меня к Нинке.

– У многих так, – дедок заканчивает переписывать адрес и листает паспорт дальше.

А чего его листать? Тут у нас странички пока пустые.

– Так, товарищ, а что тут у нас? Женились на фронте? Развелись? Быстро это вы, товарищ. А где свидетельство о разводе? Предъявите бумажечку, пожалуйста.

– А так я не взял… Не знал, что нужно...

– Обязательно, товарищ. Штампик штампиком, а документик извольте предъявить. Случаи разные бывают. Поглядел я на многое. Вас ни в чем не обвиняю, но порядок есть порядок, – он смотрит на меня из-под очков. – Вы, товарищ Нина Владимировна, не бледнейте раньше времени. Жених ваш документик поднесет завтра… Вы ведь поднесете, Павел Георгиевич?

– Д-да, конечно.

– Во-о-т. И все будет отличненько. До завтра дату регистрации за вами подержу. Но не более.

Мы выходим на улицу.

Я не могу прийти в себя. Вот почему Пашка так на меня смотрел, когда я ему сказала, что беременная. Вот почему он не торопился предложение делать. Вот почему мне показалось, что он такой опытный в этих делах…

– Нин, прости. Надо было сразу сказать. Я очень боялся тебе рассказывать правду.

Глава 7

– Пойдем, посидим на лавочке, – предлагает Пашка. – Купим тебе мороженое. И я все расскажу.

У меня нет слов, поэтому я просто тихо плетусь за ним.

– В сорок втором я попал в прифронтовой госпиталь. Не стал писать ни тебе, ни родителям, чтобы не волновать. Рана-то была несерьезная. Но так вышло, что провалялся я там два месяца: нас отрезало от линии фронта. Да и нога не хотела заживать, так что меня и не торопили на выписку. За мной ухаживала медсестричка. Валя.

Меня резануло ласковое «сестричка». И «Валя» – не Валентина какая-нибудь, а нежно так. Хорошо не Валенька-Валюша…

Ничего себе! Никогда не подумала бы, что я – ревнивая! Это вообще как-то не… по-комсомольски что ли, не по-советски. С другой стороны, у меня ведь и повода не было ревновать. А тут на тебе – медсестричка Валя.

– Добрая такая женщина. Молодая, красивая. Она меня постарше на четыре года. Мне надо было ногу расхаживать. Одному тяжело. Валя помогала – вместе со мной гуляла. Там вокруг госпиталя большой парк был. Запущенный, но все равно, когда по нему ходили, казалось, и войны-то нет. Короче, завертелось у нас с ней. Я даже сообразить не успел.

Ага, а Валя явно сообразить успела. Я не могла на нее не сердится. Воспользовалась положением. Еще и старше!

– Она не была замужем? – кое-как выдавила я из себя вопрос, слизывая капающее мороженное.

– Нет. Совершенно одинокий человек. Из детдома. Она родилась в год революции. Родители погибли в гражданскую. Так и осталась одна… Да, так вот, когда я уходил на фронт из госпиталя, Валя сама предложила пожениться. В тот момент приехали регистрировать брак такой же пары – раненый и медсестра. Валя и говорит: «Давай и мы заодно». Не знаю, почему я согласился. Честно. Отдал пятнадцать рублей пошлины, и получил официальную бумагу о заключении брака. Всего пятнадцать рублей, и крутой поворот судьбы… Прости меня, Нин. Глупость, конечно. Меня словно выбросило из реальной жизни.

– А когда ты снова оказался на фронте, то понял, что ошибся?

– Именно. Вдруг меня тряхнуло, и осознал, что наделал. Я перечитал все твои письма, посмотрел на твое фото и прозрел.

– Но как же… Валентина?

– Она все поняла правильно. Надеюсь. Я сразу пошел к командиру нашего подразделения. «Что делать?» – спросил я его. А он просто ответил: «Имею право во время войны женить. Имею право и разводить». Он меня пораспросил, как и что. Согласился: «Тебя, брат, понять можно». И выдал бумагу на развод. Я как вернулся сразу ее предъявил. Тебе ничего не говорил. Просто пошел и оформил.

– Так как же… Валентина? – повторила я имя «медсестрички». – Ты с ней после этого встречался? Объяснил, почему?

Меня душили слезы. Вдруг ушла куда-то ревность. И я представляю себе ту женщину, которая наверняка любила Пашку. Как и я. А может и не как я. Иначе. По-своему.

– Нет, мы больше не встречались. Я попросил ей передать второй экземпляр документа о разводе. Из нашего полка ехали в тот госпиталь. Мне сказали, что отдали. Она знала, куда мне писать. Но ничего не прислала в ответ. Значит, поняла все правильно. И сама относилась к нашему быстрому браку также, как я.

А вот мне так не казалось. Я совсем иначе смотрю на эту историю. По-женски. Наверное, так. Нам всем друг друга понять проще. Я вот и Верку понимала тогда, в начале войны, когда она узнала, что ждет Ольку. И Олька была еще не Олькой, а не пойми чем. Как у меня сейчас – кто там зарождается. Косых взглядов своих она словила достаточно. Не будешь же каждому говорить, что твой жених пропал без вести…

– Нинка, ты меня простишь? – Пашка приобнимает меня за плечи. – Это случайность. За четыре года у друзей и не такое случалось. Но я тебе не хочу рассказывать. К нашей мирной жизни… новой жизни это не имеет никакого отношения. Так ты меня простишь?

Я смотрю вниз, на землю. Мне тяжело поднять взгляд, потому что пока я чувствую, что меня предали. Сейчас, минутку, соберусь с мыслями. Я Пашку люблю? Люблю. Ждала его? Не выпадала, как он, из реальности… Хотя частенько очень хотелось выпасть.

Теперь я жду не Пашку, а ребенка. Как бы хотелось с этим ребенком посоветоваться. Ребенок, тебе нужен папка?

– Конечно, – ответил бы он мне. – Папка имеет право на ошибку. Нельзя меня лишать папки из-за какого-то мимолетного фронтового романа. Из-за какой-то медсестры Валентины…

– Да, Паш, я тебя прощу, – говорю я вслух и доедаю самое вкусное в мороженном: вафельки. – Только ты мне больше никогда не ври. Ладно?

– Клянусь, Нин. Никогда!

– Пошли домой. Но до завтра мы никому ничего не скажем. Надо, чтобы на твои бумаги посмотрели. Мало ли чего не так.

– Все так, Нинка, роднуля! Все так! Это ж мой командир все оформил, а тут уже в Москве и официально зафиксировали. Что ты!

Мы возвращаемся домой. Все уже спят. Но Верка открывает дверь своей комнаты и выглядывает на лестницу.

– Ну что? Поздравить можно? Когда регистрация?

У нее счастье плещется в глазах. За нас. Потому что за себя Верке пока радоваться нечему. И я не могу это ее счастье высушить.

– Да, Верунь, все в порядке. Только завтра надо документы донести. Мы ж неопытные, не все взяли, – я вымучиваю улыбку, а Пашка крепко прижимает меня к себе.

– Скоро-скоро, Вер, – говорит он.

А я думаю: «Пашка, не подведи меня в этот раз. Пусть бумажку от твоего командира дедуля примет. Пусть, пожалуйста, примет! А медсестре Валентине я от всего сердца желаю найти себе любимого мужа. Ведь если она несчастлива… Пашка, если она из-за тебя несчастлива, то не сможем мы на этом построить наше счастье».