Читать книгу "Не одинокие сто лет"

Глава 8

Бумажку приняли. И мы начинаем подготовку к свадьбе.

Точнее, начинаем мы с Веркой – надо платье раскроить. И так, чтобы ничего не напортачить.

– Ты же у нас чертежник! – восклицает Верка.

Она смотрит на мои безуспешные попытки превратить газету в рукава, юбку, верх.

– Верочка, но на заводе я же черчу не из воздуха! Мне дают готовый чертеж. Я кладу сверху кальку и перевожу его. А сейчас что? – я расстроено развожу руками.

Сотворить выкройку мы пытаемся у Верки в комнате, потому что у нее есть большой стол. Вокруг бегает Оля.

– Олька, не путайся под ногами! – кричит Вера. – У нас и так ничего не получается!

Пашка сидит во дворе и обсуждает с дядей Федей первые дни в институте. Через распахнутое окно мы слышим их голоса.

Вскоре у меня уже рябит перед глазами – сказывается длинный рабочий день.

– Нет, Вер, ни-че-го-шень-ки не получится, – я сажусь на кровать. – Лучше я штор из ткани понашью.

– Никаких штор! Я придумаю что-нибудь! – категорически заявляет Верка и отправляет меня отдыхать.

На следующий день она сообщает:

– Придумала! Но надо подождать до субботы.

– Несколько ж дней пропадет! Пораньше нельзя?

– Нет. Мы пойдем в парк, где в прошлый раз показывали платья. А там только на выходные показывают. Подойдем к той женщине, которая на сцене их представляла. И спросим, где найти выкройки.

Идея мне понравилась, но я уверена, что с нами даже разговаривать не станут. Не то что выкройки дадут.

В субботу у меня короткий рабочий день. Мы встречаемся с Пашкой и Верой в парке. Неожиданно еще и Леонид приходит.

– Вызвался вам помочь. Подкрепить вашу просьбу подарком, – говорит он. – Никто не устоит! Обещаю!

Мне, как всегда, с ним неловко. Неудобно. Да и Пашка не в восторге. Но Леонид – товарищ солидный. Может и правда к нам иначе отнесутся…

Смотрим показ моделей. Я опять делаю зарисовки в тетрадке.

– Как у тебя ловко выходит! – шепчет мне Пашка.

– Ловко-то да, но никак не помогает сделать выкройку.

После показа мы идем за сцену: я, Верка и Леонид. Пашку оставляем ждать возле мороженщицы.

Леонид нас отодвигает в сторону и обращается к ведущей:

– Извините, не знаю, как вас зовут. Однако у меня к вам огромнейшая просьбочка. Вот этой барышне нужна выкройка для платья. И не просто так. Мы ж со всем пониманием. Не побрезгуйте, возьмите небольшой презентик.

Он вынимает из портфеля бутылку шампанского и ставит на столик возле зеркала. Рядом кладет коробку конфет.

Я вжимаюсь в стену – мне почему-то жутко неудобно.

– Товарищ, заберите, – строго так говорит ему женщина. – Это еще зачем?! И вообще, посторонним нельзя здесь находиться. Выйдите отсюда.

Ох, я стала слезливая! Слезы градом!

Верка увидела такое дело, бутылку с конфетами забрала и пихает Леонида в бок.

– Понимаете, – всхлипываю я. – Вот, зарисовала, – тычу ведущей свою тетрадку. – У меня свадьба скоро. Ткань есть. Знаете, изумрудная. Не белая, но какая есть. Зато красивая, – я шмыгаю носом. – А выкройку не получае-е-ется! – тут уже у меня из глаз водопад.

Верка, сбагрившая Леонида, обнимает меня, платок протягивает.

– Это мне пришло в голову к вам прийти. Не ругайтесь.

– А кому в голову пришло взятки давать? – более мягко спрашивает женщина. – Так нормально бы и сказали.

– Это все он, – я тычу пальцем в то место, где стоял Леонид. – Он по-другому не умеет. Извините.

– Ну хорошо. Не плачьте. Я вам помогу. Рисуете вы очень хорошо, кстати. Если подработка нужна, я могу похлопотать. Выкроек у меня нет. Сама я не шью. Но я веду модные показы в Доме моделей на Кузнецком. Слыхали о таком?

Я мотаю головой. А Вера кивает:

– Я знаю. Работаю в ресторане. Некоторые посетительницы о нем рассказывали.

– В общем, завтра приходите туда. К двенадцати. Попросите меня позвать. Елену Леонтьевну. Я вас проведу. Посмотрим, что у нас есть. Какие-то выкройки точно подберем.

– Я могу и не навсегда забирать. Я могу их на кальку. И вернуть…

– Разберемся, девочки. У меня скоро показ. Надо подготовиться. До завтра.

Мы выходим на улицу. Пашка уже стоит с мороженым для нас.

– Ты чего зареванная? Кто обидел? – спрашивает меня.

– Все в порядке, Паш. Это, наверное, из-за беременности, – я искоса смотрю на Леонида. Ух! Так и прибила бы.

***

Домом моделей оказывается красивое, старое здание в центре Москвы. Заходить страшно! Внутри мимо проходят шикарно одетые женщины с невообразимо красивыми прическами. Все накрашены. Как в театре!

– Вы к кому? – спрашивает нас женщина с точеной фигурой в темно-коричневом костюме.

– К Елене Леонтьевне.

– Пойдемте проведу.

Мы идем мимо манекенов, витрин, комнат, в которых меряют, надевают на манекены платья…

– Лена, к тебе!

Наша новая знакомая приветливо улыбается:

– Проходите. Давайте посмотрим, что у нас тут есть.

Она кладет перед нами журнал, в котором я, открыв рот, вижу платья… платья… платья…

– Почти на все модели из этого журнала есть выкройки. Смотрите, вот это для свадьбы вполне подойдет, – она показывает на длинное платье с вышивкой. – Сзади красивый элемент, который называется «баска».

– Ой, нет, что вы! – я машу руками. – У меня столько и ткани-то нет! Вот мне бы что-то такое, – я нахожу в журнале платье, похожее на то, которое зарисовала в тетрадке. – Чуть ниже колена, рукав короткий. Вот только я бы сделала, как вот тут, – тыкаю я в другую картинку, – как вот вы сказали… баска. Но спереди.

– А, это! Нет, это не баска. Это ложный запах. Лежит красивой волной. Создает асимметрию. И опять же ложные ожидания, – она смеется и зажигает сигарету. – Мужчины думают, что там сейчас оголится нога, но нет.

– Вот на него есть выкройка? – осторожно спрашиваю я.

Елена Леонтьевна выходит и вскоре возвращается с заветной выкройкой.

– Вам действительно придется ее скопировать. Можете прямо здесь это сделать.

Она дает мне прозрачный лист кальки и карандаш. Я привыкла рейсфедером, но и карандашом справлюсь.

Когда я возвращаю выкройку, Елена Леонтьевна снова говорит о работе:

– Вот как раз для такого журнала рисовать. Если хотите, похлопочу. Платят немного, зато можно делать зарисовки в выходной и потом дорабатывать дома в свободное время.

Я соглашаюсь. Это не в цеху стоять, не мешки таскать. Справлюсь без проблем.

***

За оставшиеся две недели до свадьбы я только и делаю, что крою, шью и рисую – мне сразу дали задание для нового номера журнала мод.

Какая там красота!

Я стараюсь понять, по какому принципу делаются выкройки. Как их из этого наброска, из этой картинки создаются отдельные детали. В голове начинает что-то складываться. Но когда я приношу свои рисунки для журнала Елене Леонтьевне, она мне объясняет очевидное:

– Деточка! Какая ты наивная! Сначала делают выкройку. Потом шьют. Понимаешь? Какая-нибудь Шанель… Ты знаешь, кто такая Шанель?

– Нет, – мотаю головой, не успевая осознавать, что мне говорят.

– О, это великая модельер. Великая! Из Франции. Так вот, она сначала придумывает наряд. Берет ткань, подрезает, подкалывает… Прямо на модели. А потом создают выкройку. Но шьют для показов, для магазинов по выкройке, созданной по мотивам… Понимаешь? Сама Шанель никакой выкройки не делает. Но без той выкройки не будет платья. В широком смысле не будет.

Я возвращаюсь домой с миром, который в моей голове перевернулся.

– Верка, я поняла, как все это надо делать!

– Как? – подруга смотрит на меня с удивлением в глазах.

Олька крутится в ногах.

– Теть Нин, посмотри! – и показывает свои рисунки.

На них – не принцессы. Платья.

– Да ты Шанель, Олька!

– Кто? – Вера снисходительно смотрит на дочкины картинки.

– Есть такая… француженка. В общем, Вер, сначала, я думала, надо смотреть на рисунок. Из него что-то делать. Но теперь я поняла – сначала надо придумать платье. Потом сделать выкройку. И только затем нарисовать его. Например, для журнала мод.

И вечерами после работы я подкалываю, так и эдак, струящуюся, изумрудную ткань. Вместо манекена я приспособила три бревна, которые выцыганила у дяди Феди. Пашка вместо рук приделал палки.

Увидев, наконец, то, что мне нравится, я начинаю переделывать выкройку.

Это у незнакомой мне француженки есть специальные люди, которые создают выкройки. У меня есть только я. Ну еще Верка и Олька.

Мы вырезаем из газеты юбку. Прилаживаем на меня вместо манекена. Прикалываем газетный ложный запах, волной прикрывающий мой потихоньку растущий живот.

Я понимаю, что потрачу на «волну» куда больше ткани, чем планировала. Но газета мне показывает, что это будет очень – ну очень – красиво!

Шанель обзавидуется! И почему-то, несмотря на наше социалистическое с ней соревнование, я чувствую, что между нами существует связь.

– Пашка, а ты хотел бы поехать когда-нибудь во Францию? – спрашиваю я, засыпая.

– Зачем? – он прижимает меня к себе. – В Берлине я был. В Германии, в Польше… Нечего там делать.

А ночью мне снится Шанель. Она меня хвалит за мой ложный запах на юбке.

«Молодец, – говорит, – Нинка! Пусть все платье будет маленьким, изумрудным. И только вот эта одна волна будет притягивать взгляды. Одна деталь, Нинка! И после твоей свадьбы такую захотят все!»

***

Леонид уговорил нас праздновать в ресторане, а не во дворе. Мол, оплата ресторана – это его свадебный подарок.

Было много людей, которых мы не знали.

Мне заказали несколько платьев, как мое свадебное. Я понабрала заказов. Пашка-то пока учится, а деньги нужны. Верка помогает.

А Елена Леонтьевна даже поместила мой рисунок с этим платьем в новогодний выпуск журнала.

Не белое. Изумрудное.

Для празднования Нового 1946 года.

Глава 9

Перед свадьбой я приношу три коробки с обувью.

– Девчонки, налетай! Мне разрешили взять три пары: себе, Верке и… тра-та-та-там! Бабе Шуре!

В нашем дворе – переполох! Всем страшно интересно, что за обувь раздают в Доме моделей и за какие-такие мои заслуги.

– За рисунки? – переспрашивает дядя Федя и качает головой. – Хорошая работа!

– Дай-дай мне посмотреть! – просит Верка. – Давай уже наконец откроем коробки.

Себе я взяла темно-бордовые. Шикарный цвет, и мне сказали, что он будет прекрасно сочетаться с изумрудным.

– Это чур мои! – я аккуратно вынимаю туфли и надеваю, покручивая стопой. – Устойчивый, высокий каблук, элегантное решение для праздничного события, – копирую я голос ведущей модных показов.

Верка открывает обе оставшиеся коробки.

– Мне вот эти, баб Шур, не возражаешь?

Она меряет черные туфли с бантиком. Мне они тоже нравятся, но на свадьбу невесте черное – это уж совсем не то.

– Ох, куда мне… – кряхтит баба Шура. – Толком и не примерить. У вас вона – тонкие носочки. А у меня ревматизьм. Носки толстые и теплые. Для галош.

– Баб Шур, давай, а? На, мой носок, – я быстро стягиваю его с левой ноги. – Попробуй. Зря что ли платье тебе сварганила…

С платьем, правда, вышло не совсем по-моему. Баба Шура категорически отказалась от фасонов из журнала.

– Если тебе так стыдно меня в рештаран вести, сшей простое, как было. Только новое. И фартук. Будет аккуратное, не штопанное.

Я не стала спорить.

Наученная, бабе Шуре принесла прочные туфли на низком каблуке.

– Давай, баб Шур, не капризничай. А то ты, как дитя малое.

– Ничего. Вот на мне и тренируйся с дитем, – но вижу, что шутит.

Натягивает мой носок, который ей чуть маловат. Тем не менее, в туфлю влезает.

После свадьбы она в них с нами один раз идет гулять. Потом снимает и со вздохом говорит:

– Отдайте, ребят, кому-нибудь. Ноги гудят, болят… Сидеть я в них смогла, а вот ходить… Нет, никак!

Так и не удается бабу Шуру переобуть…

Пашка занял такую же категорическую позицию, как баба Шура.

– Чтоб мужику невеста костюм с ботинками покупала? Такому не бывать! – заявляет он.

От помощи Леонида отказывается, тем более. Я-то знаю – не на что ему покупать. Хоть в спецмагазине, хоть где.

В итоге, Пашка на свадьбе – в военной форме.

Нас щелкает фотограф.

Потом я постоянно разглядываю фото. Пашка – подтянутый военный, высокий, широкоплечий. Я рядышком в своем платье с ложным запахом. Получилась, как модель в журнале. И не заметно, что беременная. А то как этому самому ребеночку, когда вырастет, рассказывать, почему так вышло.

***

В ноябре мне самой бы в галоши, да в теплые носки. Живот со спины не виден – будто и не беременная. А вот спереди пальто не застегивается.

Юбку я себе сшила, которую можно расставлять на талии. Хотя какая уже тут талия – от нее остались только воспоминания. Но с верхней одеждой хоть плачь.

С работой тоже становится все тяжелее. На заводе весь день над чертежной доской. Дома рисую для журнала. А вечерами теперь темнеет рано и света не хватает ни мне, ни Пашке. Он постоянно с учебниками – наверстывать приходится много.

– Мы, как два крота, – говорю я ему со смехом. – Сидим не в норе, а на чердаке, но это дела не меняет.

– Ох, ты ж! Надо что-то придумать.

На следующий день Пашка проводит снизу еще два провода и прилаживает к ним лампочки помощнее.

На чердаке еще и холодно. Мы топим буржуйку, но толку от нее особо нет. Кутаюсь в старый платок.

В субботу Пашка ходит в институт. Я после завода бегу в Дом моделей на показ. Надо зарисовать одежду, а потом мне говорят, какие наброски войдут в журнал. И я их перерисовываю уже для печати.

В воскресенье – тоже показ, но днем. Почти всегда со мной ходят Верка с Олей. Так-то билет денег стоит, а я их провожу бесплатно.

***

В конце ноября меня вызывает директор завода. Страшно! Чего-то напортачила? Вроде, нет…

– Нина Владимировна, присаживайся, – предлагает он.

Я тихонько отодвигаю стул и сажусь на краешек. Кабинет большой, с портретами Ленина и Сталина на стене. А еще висят всякие награды завода.

– Знаю, у вас пополнение в семействе ожидается, – продолжает директор. Сам он дядька вроде не страшный. Но одно дело в цех нагрянул – руки некоторым пожал, спросил начальника, как дела, и дальше пошел. Совсем другое, когда тебя одну вызывают…

– Да, – шепчу еле слышно. – Замуж вышла, – это я на всякий случай, чтоб как с врачихой не получилось. Так сказать, на опережение: мол, все как положено.

– Ты у нас, Нина Владимировна, работаешь, считай, с самого начала войны. И в цеху работала на тяжелом участке. Чертишь хорошо. Тебя хвалят.

Думаю: «Может премию хотят дать? Но ради премии особо к директору не вызывают».

– А с жилищными условиями как у тебя? Вроде, ты у нас на очереди стоишь.

– Ага, стою. Дом, в котором с родителями жили, разбомбили. Давно уж. Переехала к подруге. А вот Пашка вернулся, мы с ним на чердак перебрались.

– Как на чердак? – удивляется директор.

– А больше некуда. У Верки-то Олька… – я начинаю запинаться. – Малая. Четвертый год пошел. Да, вот мы-то с Веркой вместе спали. А больше-то места и нет. У нас еще баба Шура на втором, – ускоряю я свой рассказ. Ох, неинтересно такому большому человеку меня слушать. – Дядь Федя на первом. А ей тяжело подниматься на второй. Так они с ним поменялись. Внизу тоже холодно. А у нее ревматизм… – я выдыхаю, понимая, что наговорила ерунды.

Директор стучит карандашом по столу. Точно наговорила не того!

– Это ж, значит, ты, Нина Владимировна, беременная на чердаке? Холодно?

– Да, сквозит сильно. Уж ноябрь. Я шторы навесила, не так дует.

– Диктуй адрес.

– Какой адрес?

– Чердака своего. С Веркой, Олькой и кто там у вас еще.

– Дядя Федя, баба Шура… Ах, да… Адрес, – диктую.

Он записывает.

– Все, возвращайся на рабочее место. Буду выяснять твой вопрос.

Ох, я перетрухнула!

– Паша, директору я наговорила лишнего! Выяснять, говорит, буду, Нина Владимировна, твой вопрос!

– Может, он в хорошем смысле?

– Ой, не уверена!

А в субботу директор берет и приходит. Лично!

– Показывай свой чердак, – говорит.

Веду показывать.

– Это у нас кто такой? – выглядывает баба Шура.

– Директор завода, – полушепотом отвечаю. – Пришел посмотреть, как я живу.

– Плохо живет! – припечатывает баба Шура, а я готова провалиться в подвал. – Тут у нас летняя кухня. Вона, Федор ее утеплил кое-как. А все равно. На втором этаже одна комната совсем аварийная. Вот-вот пол провалится. А дальше чердак, где ваша Нинка и проживает с мужем-фронтовиком и будущим дитем.

Ой, как я еще больше пугаюсь! Зачем баба Шура ему все это говорит! Есть люди, кому гораздо хуже. Вон, из эвакуации приезжают, а квартиры их нету. Это Пашкины родители остались в Ташкенте. А многие не остаются, возвращаются… А сироты…

Директор поднимается по скрипящим ступенькам.

Пашка мой над учебниками сидит.

– Муж?

– Ага.

– Здравствуйте, товарищ.

Они жмут друг другу руки.

– Где работаете?

– Пока учиться поступил, – докладывает Пашка. – Но работу ищу.

– Куда ему работать, – встреваю я. – Цельными днями нагоняет. Позабывал он все. Учиться тяжело…

– Да нормально, Нин.

– Не нормально. Куда еще работать. Надо хоть первый курс закончить.

– Тоже верно, – кивает директор. – Ну я пойду. А ты, Нина Владимировна, ко мне в обед в понедельник заходи, поговорим.

Он уходит, садится в свою машину. Я слышу, как затихает вдали мотор.

Мне бы до понедельника дожить! Меня все успокаивают. Говорят, что ничего я такого не сказала. И баба Шура, якобы, по делу встряла. Эх!

В понедельник бреду в кабинет директора.

– Выяснил я про ваш дом, – вздыхает он. – Под снос он запланирован. Но товарищи не торопятся. Так я им сказал: «Товарищи, там фронтовик живет, наша ударница, люди пожилые, больные, мать с ребенком. Их надо было еще под осень расселить!» В общем, тебя, Нина, самую первую с твоим мужем переселят, так как ты от завода давно на очереди. Жилье есть. Осталось все оформить. Какие документы нужны, секретарь тебе мой скажет. Оформляйтесь. Про остальных я похлопочу.

– Спасибо, – шепчу я. И слезы градом.

– Чего плачешь-то?

– Плаксивая стала. Врачиха говорит, так у беременных бывает.

– А ну тогда ладно. Реви.

Вечером я заношу Елене Леонтьевне рисунки.

– Сядь, Нин. Разговор есть.

Сговорились они что ли? Мне, кстати, нервничать нельзя. А они тут все с разговорами.

– У нас место освободилось в журнале. Предлагают тебе к ним переходить работать. Это, Нин, прекрасный шанс. Чисто, красиво. К тому же, поинтереснее, чем чертежи копировать – работа творческая. Талоны постоянным работникам в ЦУМ дают. Такого нигде больше не купишь. Жёны, сама понимаешь кого, там отовариваются.

– А зарплата какая в журнале? – мне за рисунки платят мало, но я думаю: мало ли, может, на постоянной побольше.

– Маленькая.

Услышанная цифра меня не удивляет. Все-таки, так и подозревала.

– Но условия, Нин! Для тебя, беременной, идеальные. И потом с ребеночком полегче будет. Начинаем мы позже, чем на заводе. На выходных показы. Ты сможешь меняться, брать отгулы.

– Мне подумать можно?

– Подумай. В субботу жду с решением.

Глава 10

– Ну почему ты постоянно думаешь о нем?! – кричит Верка.

– А о ком мне еще думать, Вер? Ну о ком? О малыше я тоже стараюсь думать. Ему будет лучше в нормальной квартире.

– О себе, Нин. О себе думать. Хоть иногда. Ты ездишь в толкучке на работу. Там портишь себе зрение. Целыми днями стоишь и копируешь эти чертовы чертежи. Ты подрабатываешь. Вечерами и в выходные ты рисуешь шикарные платья, которые будут носить другие женщины. Ты мерзнешь на чердаке…

– Так вот, Вер, я не буду больше там мерзнуть, если останусь на заводе.

– Пойми, дурочка! Этот дом аварийный. Официально под снос. Вам все равно дадут квартиру! Зато ты перейдешь на нормальную работу. Где не будешь так уставать. Где вокруг красиво. Хоть чуть-чуть поживешь в сказке. Я вон тоже по ресторану хожу и представляю себе, что моя жизнь – это вот такая красота. Хрустальные люстры, белоснежные скатерти… А не вот эта комнатуха.

– Вера, директор сказал, что мне надо лишь подать документы. А так – сколько ждать? Неизвестно. Может, всю зиму. Мне не полезно толкаться в трамвае. Но и жить на чердаке, Вер, тоже не сильно полезно…

Раздаются шаги на лестнице.

– Что за шум, а драки нету? – в Веркину комнату заходит Пашка, вернувшийся из института. – Девчонки, чего-то вы на повышенных? Аж снизу слышно.

Мы переглядываемся.

– Нинке твоей работу предлагают. Хорошую. Непыльную, – хмурясь, отвечает Верка. – А она не хочет.

Пашка смотрит на меня вопросительно:

– Где, роднуля?

– В журнале, – пожимаю плечами я. – Рисовать, но на постоянной. То же, что сейчас. Прямо у них там, в Доме моделей. Но там зарплата очень маленькая. А самое главное – квартира. Ее нам дают от завода.

– Если тебя подождут в журнале, мы можем получить квартиру, а потом уволишься с завода, – предлагает Пашка.

Я чувствую, что все это очень неправильно. И они оба почему-то не понимают очевидного.

– Паш, ну подумай же! Вот я получаю квартиру и ухожу. Разве так делать красиво? Сразу поймут, что только ради нее и оставалась на работе.

– Верно. Прости, Нин. Ты права. Нехорошо.

– Ничего она не права, – кипятится Верка. – Потому что она уже на этой работе отработала все, что могла! Задним числом.

– Ну что делать, – я развожу руками и выхожу из комнаты.

Наверху, на чердаке Пашка прижимает меня к себе.

– Нинка, в чем-то Вера права. Я, кстати, согласился на предложение Леонида…

– Какое предложение? – я смотрю на Пашку во все глаза.

– О работе. Он меня рекомендует на завод. Так как я учусь, буду работать только во вторую смену. Здесь без вариантов. Мне надо на занятия ходить. В общем, по его рекомендации берут. Так что про деньги не думай. Иди спокойно работать в журнал.

– Какой завод, Паш?

– Винзавод. Начальником цеха. Я сказал, что меня рановато на такую должность. Но Леонид говорит, наберусь опыта быстро. И не тот это цех, где нужны какие-то специальные знания. Главное, не пьющим быть. А то там мужики спиваются часто, если есть склонность. Ну и командовать людьми уметь. Чему я научился на фронте. В общем, попробую.

Винзавод… Странное место… Вроде, чего ж плохого… Не солидно что ли…

С другой стороны, куда пока Пашке-то устраиваться. Обучится и найдет что-то получше.

– Паш, а учеба? Ты вон постоянно вечерами сидишь.

– Ничего, роднуль, посижу ночами, – смеется Пашка. – Сколько мне лет, чтобы от работы отлынивать. Ты вон на трех, считай, работах.

– Почему на трех? – спрашиваю я, вытаращив глаза.

– Ну как? Сама считай: ребенка вынашиваешь, убираешь и готовишь – раз, на заводе – два, рисунки рисуешь – три.

Я тоже смеюсь.

– Какая ж это работа, Пашка, быть беременной, прибираться и готовить? – продолжаю я улыбаться.

– Важная! – совершенно серьезно отвечает мой муж.

***

В субботу я отказываюсь от предложения Елены Леонтьевны. Она, в отличие от Верки, на меня не кричит. Но говорит строгим голосом, как учительница:

– Ты теряешь свой шанс начать новую жизнь.

– Мне не надо новую, – еле слышно отвечаю я. – Меня старая устраивает.

– Такое не может устраивать, – чеканит она. – Когда тебе будет сорок, а может и раньше, ты оглянешься назад и поймешь, что я была права. Насколько я была права!

Неужели Елене Леонтьевне сорок? Мне кажется, сорок – это как Леонид. А не стройная, всегда элегантная ведущая модных показов.

– Ты не понимаешь… Ладно. Дело твое.

***

А в понедельник на заводе мне торжественно вручают ключи!

– Я же была права! Смотрите! Мы можем переезжать! – я звеню ключами на весь дом, стараясь сильно не подскакивать от радости. – Все документы готовы. Хоть завтра!

– Накрываем на стол! – командует дядя Федя. – Это обязательно нужно отметить!

Во дворе мы уже не сидим – холодно. Большой, длинный, самодельный стол перетащили к бабе Шуре. Теперь у нее в комнате особо не повернешься. Зато можно продолжать дворовые посиделки.

Тащим все, что у нас есть в закромах. Переезд мы с Пашкой планируем на завтрашний вечер. Вещей у нас мало. Мои пропали в разрушенной бомбежкой квартире. А накупить нового я особо не успела, да и не на что было. У Пашки, тем более, все вещи – это его военная форма и куча учебников.

– Как вы с мебелью? – спрашивает Верка. – Наверное, надо на первое время забрать отсюда?

– Директор сказал, что в комнате есть кровать, шкаф, стол… Короче, там осталось от предыдущих владельцев. Еще с до войны. Уверена, что там мыть и чистить надо все основательно. Но это мелочи. Одеяла, подушки, шторы, конечно, заберем.

– Так у вас комната? Не квартира? – Верка прищуривается.

– Нет, Верочка, ну что ты! За какие заслуги нам целую квартиру? Нас пока даже не трое, – я искренне улыбаюсь. – Комната в коммуналке. Но там всего трое соседей. Муж с женой и какой-то еще мужчина.

– Просто у вас ведь обоих были отдельные квартиры. У ваших родителей. А дают вам комнату. Одну на двоих, – не отстает Вера.

Пашка качает головой:

– Вер, прояви сознательность, в конце концов! Первое, те квартиры, действительно, выдали нашим родителям. Мы пока не заслужили. Второе, сейчас у людей крайне тяжелая ситуация. Идет восстановление. Мы рады, что наш вопрос решился так быстро. Ну и третье, Вер, мы тут на чердаке, продуваемом всеми сквозняками. Летняя кухня на первом этаже. Если и купить что из мебели, то и ставить некуда. Даже вон кроватку для младенца не знали, куда приткнем. А теперь, Вер, – целая комната! Двадцать два квадратных метра! Высокие потолки. Старый дом в центре Москвы. Здесь тоже не окраина, но не будем сравнивать. Все очевидно.

– Господи! Паш, вы с Нинкой два сапога пара, – вздыхает Вера. – Всему рады. Ни о чем таком не мечтаете.

– Верка, отштань! – одергивает ее баба Шура. – Правы они. Я, вона, одна. Ешли б муж да ребенок, я б в любую халупу. Да хошь в шалаш.

– Ну вас! Поняла я ваши мечты, – Верка отмахивается.

– Вер, неужели ты так не думаешь? Не мечтаешь, чтобы Костя вернулся?

– А чего мечтать? Хотела, конечно. Ждала. Сама знаешь. Но вестей никаких нет. На запросы отвечают: «Пропал без вести».

– Но не погиб же! – не сдаюсь я.

– Прости, Нин. Мы хотели об этом объявить вместе. В субботу вечером. Но скажу сейчас, – Верка прячет от нас взгляд. – Я согласилась. Выхожу замуж за Леонида.

– Ты ж его не любишь!

– А что любовь главное? – Верка сверкает глазами. – Леонид, вопреки вашему мнению, человек хороший. Я его уважаю. У него есть двухкомнатная квартира. Будет и у Ольки отдельная, и у нас своя комната. Зарплата у него высокая. Он хочет, чтобы я с работы ушла, за домом и дочкой смотрела. А я и не против. Надоело. В давке на работу, в давке с работы. Там весь день бегаешь. Ни на что сил не остается. Не хочу потом оглянуться и увидеть, что жизнь-то прошла.

Так и Елена Леонтьевна говорила – про жизнь. Наверное, я чего-то не понимаю в любви, в жизни… Но чувствую, что и понимать не хочу этого их другого.

***

На следующий день, вечером мы переезжаем. Пожитки сложили в машину, которую выделил директор завода. Я отнекивалась, но он настоял.

Мы машем Верке, дяде Феде, бабе Шуре и ребятам, выскочившим во двор из других домов. Ох, глаза у меня опять на мокром месте…

– Ну что ж, проходите, – в дверях квартиры стоит крупная женщина. Руки в боки.

За ней – тщедушный мужичок.

– Здравствуйте, соседи, – говорит он из-за плеча жены. – Меня зовут Ираклий Ефимович. Жену мою – Рахиль Моисеевна. Приятно познакомиться.

Мы протискиваемся в коридор.

– Вон ваша комната, – указывает Рахиль Моисеевна. – А должна была стать нашей. Так что не очень-то и приятно. Никакой справедливости! У вас будет ребенок? – она бесцеремонно тыкает пальцем в мой живот.

– Да…

– Вот еще одна радость! Ор младенца на весь дом! Повезло нам! Ирик, пошли!

И она удаляется в свою комнату, громко хлопнув дверью.