Читать книгу "Клуб анонимных наблюдателей"

Проститутка Жак

Проститутке Жаку 58 лет. Это пожилой мужчина, который 30 лет своей жизни отдал этому непростому труду. Все это время он жил и работал в Париже: сперва на улице Сен-Дени, а после, когда появилась возможность не стоять на улице, а предлагать свои услуги по интернету – на Авеню Президента Уилсона.

Сегодня Жак дает интервью французскому Vogue, а точнее – юной журналистке, которая очень хочет угодить своей очкастой редакторше, получить премию и купить себе наконец-то те невероятные туфли с красными бантами. Именно в таких туфлях приходит к ней на встречу Жак, кокетливо дополнив их красным шифоновым шарфом и блеском для губ известной марки. Юная Вероник удивлена и выбита из колеи, что, впрочем, не мешает ей заказать два омлета с грибами, круассаны и большой кофейник с (разумеется) кофе.

– Скажите, Жак, – начинает она. – Почему Вы решили стать проституткой?

– Все началось с того, что однажды я съел яйцо под майонезом с зеленым горошком. Его сделала для меня мадемуазель Моисеева, с которой я имел тогда эротические отношения. Яйцо оказалось настолько вкусным, что я решил посвятить свою жизнь совершенствованию этого блюда, осчастливив людей самыми лучшими яйцами в мире. Однако оказалось, что Ассоциация Яиц Под Майонезом уже занимается этим вопросом. Тогда я решил, что могу делать людей счастливыми, выполняя другие их желания.

– Скажите, какие услуги вы оказываете?

– О, это очень широкий спектр услуг. Разнообразие такое, что у многих просто слюнки текут.

– Расскажите!

– Ну, во-первых, это секс. Вы, наверно, представляете себе, как это происходит.

– Да, примерно.

– Во-вторых, я подрабатываю в рекламном агентстве – пишу рекламные тексты для любой компании, что бы она ни производила. Это немного хуже, чем секс за деньги, но желание клиента для меня – закон.

– Да вы настоящая шлюха! – вскинула брови Вероник. – А что еще?

– Спасибо, – расплылся в улыбке Жак. Еще я готов выслушать любые проблемы людей за то, что они оплатят мне алкоголь.

– Нет!

– О да. Обычно они ведут меня домой, наливают нам обоим и начинают рассказывать о своих проблемах. Это тяжело – выслушивать чужие проблемы! Да, но работа есть работа.

– Потому что желание клиента – закон?

– Просто люблю выпить на халяву.

– Ваша искренность поражает. Как и ваши туфли. Скажите, а есть ли у вас какие-нибудь недостатки?

– О да. Недостаток вкуса. Видели этот шарф? Купил на распродаже за три евро, даже за эту цену его никто не хотел брать!

– Туфли у Вас красивые.

– Ах да, детка, но ведь они совсем не мужские! Хочешь, я тебе из подарю? Держи. Только отдай мне свои кроссовки.

Вероник примерила туфли – это был как раз ее размер. Какая же красота! А главное, что теперь совершенно неважно, дадут ли ей премию, значит, можно не волноваться и спрашивать все что угодно.

– Скажите, продолжила она. – А что бы Вы посоветовали юной журналистке на ее жизненном пути?

– Кроме того, чтобы не употреблять выражений типа «посоветовать на жизненном пути»?

– Ага.

– Купить чеснокодавку и покрасить волосы в рыжий цвет.

– Эммм… Почему?

– Потому что у моего брата отличный магазин чеснокодавок, а у меня плохой вкус.

– Но это какая-то глупость!

– Еще бы. Деточка, ты берешь интервью у старого мужика-проститутки, выменивая его туфли на свои кроссовки, тебе не кажется, что это уже достаточно идиотский рассказ?

– Кажется.

– В таком случае предлагаю просто взять и завершить его.

– Да, давайте.

Я нормальная

Обычно Оксана снималась в массовке: тёлка за спинами главных героев, покупательница в очереди за колбасой, прохожая на улице…. И вот оно – ей дали роль со словами. Всего предложение, но это же роль со словами! Слова всего два: «Я нормальная». Вроде как она такая в группе практикантов-медиков в психушке, ее принимают за пациентку, а она им: «Я нормальная!»

А ведь это сказать непросто. Ну, чтобы и правда выглядеть нормальной. И вот Оксана, выходя из дома, репетирует на разный лад. Голос повыше, пониже, немного насраспев, быстро, как из пулемета. Сама не заметила, что уже давно идет по улице и повторяет всяко: «Я нормальная. Я нормальная! Я! Нормальная! Нормальная я…»

«Нормальная, нормальная, – начал успокаивать ее дедушка, идущий рядом. Подошел даже и по руке погладил. И смотрит такой, улыбается себе в бороду. – Сейчас все нормальные».

Отец и сын

Дед Степан шел по улице, с громким стуком переставляя массивную деревянную клюку. Весна, солнце, и даже немного тепла – отличный день для прогулок.

А ведь совсем недавно здесь был совсем другой асфальт, вспоминал он. Почти такой же, но посветлее. Он помнил тот оттенок, потому что водил внучку в детский сад, и поэтому каждое утро взгляд его был направлен чуть ниже, чем прямо. А вот под этим деревом лежал чуть розовый камень. Долго лежал, лет пятнадцать. Никто его не трогал, пока не стали асфальт менять. А до этого не лежал. Или лежал?

Дед Степан вспомнил, как они переезжали в этот район, вместе с диваном в цветочек. Как сейчас помнит – грузовик нанять 300 рублей стоило. Жена столько хлама выкинула перед переездом… Тряпки, старая посуда, полусдутый мяч… А ведь он этот мяч еще в юности с ребятами по двору гонял. С Юркой, с Колей, с Серегой. И парень еще был рыжый, имя странное такое… А, Альберт. Альберт Эйрих, ну надо же. Он еще потом с семьей эмигрировал в Германию.

Становилось чуть зябко. Дед Степан проходил мимо роддома, вглядываясь в темные окна. А вот здесь он сына забирал. Встречал жену, как раз весна была, примерно такая же. Жена в серой шубе, хоть для шубы уже и тепловато было. Сын в голубых пеленках. Интересно, где он сейчас? Последнее, что дед Степан помнил – свадьба внучки. Сын там был, конечно. А где же он сейчас? Как ни силился дед, никак он не мог вспомнить. Ведь он же жив? Не помирал вроде. Уехал что ли куда? И звать его как? Михаил? Нет вроде. Роман, кажется. Нет, опять нет. Да что ж такое-то…

Сын тем временем шел сзади, метрах в десяти. Каждый раз, когда отец выходил гулять, он выходил за ним и шел чуть поодаль.

Пепельница

Один мужик любил воровать пепельницы. Один раз в клубе засунул очередную пепельницу за пазуху, а она ему и молвит человеческим голосом:

– Мужик, отпусти меня! Я волшебная пепельница. Если ты поставишь меня обратно, я сделаю так, что к тебе подойдет познакомиться самая красивая девушка в клубе, поедет к тебе домой и переспит с тобой.

– Ну, ладно, – слегка прифигев, ответил мужик и поставил пепельницу на место. Она не обманула – очень скоро к мужику подошла самая красивая девушка в клубе, и он отвез ее к себе домой..

А говорящая пепельница была бы прикольнее.

Бедность. Гордость

– А мы как-то бухали в общаге, и я переспала с парнем, чтобы он разрешил мне на следующий день сдать все бутылки и забрать себе деньги, – рассказывает Аня. И оглядывает нашу компанию с видом победителя. Мол, что, съели?

И все на несколько секунд замирают. Да, вот это да. Переплюнула.

Мы сидим и рассказываем другу другу истории о бедности. Почти все они – из начала 90-х, реже – год 98–99.

Вот, например, Лена. Она собирала крапиву, из которой варила суп и делала начинку для пресных пирожков. Еще какой-то напиток, этакий мохито.

Кирилл рассказывает, как отцу дали на работе зарплату бутылками с подсолнечным маслом. И они на электричке ездили в соседнюю область его продавать. Почему в соседнюю область? Потому что стыдно было, что кто-то из знакомых может увидеть.

– Мамины друзья приносили одежду для меня, – подхватывает другая Лена. – Платья, обувь. Отдавали то, что из чего их дети выросли. Я спросила у мамы, почему они нам все это дарят, а она ответила – потому что мы бедные. И я думала, что бедные – это те, кому все должны всё отдавать. И радовалась, что нам так повезло. Помню, у меня соседка по парте пришла с роскошным новым пеналом, так я его отобрала. Она нажаловалась учительнице, и учительница меня спрашивает: «Ты почему у Оли пенал отобрала?» Я говорю – «Потому что я бедная. Богатые должны отдавать бедным то, что у них есть». Она на меня странно так посмотрела и говорит: «Раскулачила, стало быть… Революционерка». Я тогда ничего не поняла, кроме того, что мой поступок оправдан.

Антон вспомнил, как в детстве уговорил маму купить ему кусок торта и съел его, не отходя от кондитерской. Уже метров через сто, на остановке, его начало тошнить. Видимо, с непривычки есть жирное и сладкое. Так они и стояли: Антон блюет, а мама рядом плачет. Не понимает, что он сейчас счастлив как никогда.

Оксана рассказывает, как была бита за то, что слила воду из-под макарон – оказывается, там был бульонный кубик, и макароны в этой воде планировалось варить еще раз пять.

Кто-то вспомнил об особом мастерстве кормить семью одной курицей пять дней подряд, кто-то – о способах штопки и утилизации женских колготок. Пожалуй, если бы не Аня, после которой все неловко замолчали, мы бы еще долго травили эти трагикомичные байки. И, что интересно – не с грустью, а с чем-то вроде гордости. Типа – что вы знаете о бедности, вот я… Скажи кто-то в тот момент, что всегда был при деньгах, его окатили бы волной презрения.

А ведь бедность – странный повод для гордости.

Выбор

Выбор, вообще-то, был очень сложный. Вот Вазген. Отличный парень. Неглупый. Не курит. Зарабатывает. Но имя не нравится Ну блин, ну почему его не зовут как-нибудь по-другому?

Или вот Никита. Классный, хорошо одевается. Творческий. Хочет детей. Но спит с мужиками. Уйдет ведь к одному из них и выйдет за него замуж где-нибудь в Париже.

Андрей еще. Очень красивый. Нос, брови – упасть не встать. Правда, курит. И не только сигареты. И кобель. Изменять будет, к гадалке не ходи.

Вообще говоря, ни одному из них Света не была нужна. Но ей все равно нужно было выбрать, по кому страдать и переживать, что он ее не любит. Не могут же нравиться сразу трое.

Министерство образования жира

Министр образования жира сидел в своем кабинете и напевал «У губ твоих конфетный, конфетный вкус». Утро было солнечным, настроение у министра чудесным, а среди утренней порции пончиков один оказался в форме сердечка, что навевало на министра романтические мысли. Он ждал посетителя, который должен наконец-то исполнить то, о чем министр мечтал давно – создать скульптуру, которая станет символом министерства и украсит его фасад.

– Пал Семеныч, к вам архитектор Пирогов, – заглянула к нему Леночка.

– Пусть заходит!

В кабинет зашел сияющий Пирогов.

– Здравствуйте. Пал Семеныч! Я придумал!

– Садись, показывай! Пончик?

– Спасибо, я позавтракал.

– Позавтракал, – протянул министр. – Какое странное слово. По… Завтра… Кал… Что бы это могло значить? А, ладно, показывай.

– Вот, – Пирогов положил на стол лист бумаги с изображением странного существа. – Новый символ министерства: мифический зверь с головой Льва Толстого и телом толстого льва.

– Эмм… И почему?

– Ну, голова Льва Толстого символизирует образование. А тело толстого льва – жир. Логично символично, эстетично.

– А причем здесь образование?

– Ну… Министерство образования…

– Глупости какие. Если в названии министерства есть слово Образование, это совершенно не значит, что мы имеем к нему какое-то ношение. Какие еще есть варианты?

– Вообще-то, это был лучший. Но есть еще, вот, толстый Купидон. Он символизирует любовь к жиру. Представьте, одну стрелу он посылает в молодого накачанного мужчину, а другую – в молочного поросенка…

– Фууу, так можно и аппетита лишиться. Мне кажется, вы ничего не понимаете про наше министерство. Давайте я устрою Вам небольшую экскурсию, чтобы Вы прониклись.

– Хорошо, – кивнул Пирогов.

Министр и архитектор вышли из кабинета в просторный холл.

– У нас есть два больших корпуса, – тут министр захихикал, как будто очень смешно пошутил. – В одном корпусе мы занимаемся вопросами образования жира у мужчин, в другом – вопросами образования жира у женщин и душевнобольных.

– То есть как? Почему вы объединили женщин и душевнобольных?

– Мне кажется, у них у всех что-то с головой.

– Что-то – это что?

– Не знаю. Вы видели женские головы? Явно что-то не то. Так вот, сейчас мы в первом корпусе, с него и начнем. Пройдемте в отдел От Дел.

– Отдел-отдел?

– От Дел, дурачок. Департамент Лени, если официально.

Пал Семеныч и Пирогов зашли в просторное помещение, заставленное диванами. Несмотря на то, что диванов было очень много, сидело них максимум человека три. Министр нахмурился и двинулся к одному из них:

– Сиделкин, ты почему не дома???

– Жена ремонт затеяла, Пал Семеныч. Говорит, если не пойду на работу, буду обои клеить. Вот я хожу.

– Хорошо, – подобрел министр. – А у этих двоих не знаешь что?

– Пятеркину четвертый день лень домой идти. А Иванов просто решил поработать.

– Пусть зайдет ко мне после обеда, часов в пять. Проведу ему разъяснительную беседу.

– Я ему скажу, Пал Семеныч.

Министр и архитектор вышли из департамента Лени и направились в отдел Здорового Питания.

– У вас есть отдел Здорового Питания? – удивился Пирогов.

– Конечно. Мы же с ним боремся.

Пал Семеныч и Пирогов вошли внутрь.

– Вот, у нас тут еще пять отделов. – Начал Пал Семеныч. – Отдел ненависти к овощам, отдел ничего-не-знания-о-клетчатке, Антирыбный отдел, Фукисломолочный отдел и отдел обезвоживания.

– Любопытно. И как они работают?

– Успешно! Были небольшие проблемы в антирыбном, когда в моду вошли суши, но мы неплохо справились, введя в моду несколько пончиковых сетей.

– Так это ваша заслуга? А я думал, чего это вдруг все стали пончики любить!

– Наша, конечно. Ребята у нас тут не спали, не ели, работали над этим. Ха! Ахаха! Ахахахаха!

– Э…

– Ой, ну я и пошутил. Не ели. Ха

– Ха – неуверенно подыграл ему Пирогов. – Знаете, а я, кажется, придумал, какой вам нужен символ.

Через два месяца здание министерства образования жира украсила новая скульптура, выполненная в виде традиционного английского завтрака.

Пиратское счастье

Одна девочка купила диск с пиратским счастьем.

И вроде бы была она счастлива, но всё было как-то не так. Начальник на любимой работе был какой-то мутный, перед уютным домом то и дело топтались мрачные фигуры, а у лучшей подруги был препротивный гнусавый голос. Даже кошка, хоть была она милая и пушистая, то и дело оставляла противные царапины.

Накопила тогда девочка денег и купила себе хороший, лицензионный диск. А говорят, не в деньгах счастье.

PS. А другая девочка взяла кредит и потом полжизни расплачивалась.

Жизнь в искусстве, часть 1. Завтрак на траве

Смотрительница Агафья Леонидовна работала в музее 32 года. Кто-то скажет – целая жизнь. Кто-то – что возраст с 52 до 84 лет целой жизнью назвать никак нельзя. Так или иначе, Агафья Леонидовна уже и забыла, что когда-то работала поваром (поварихой, как говорили в то время), и была твердо уверена, что посвятила себя искусству.

26 марта 2015 в 22:00 она, как обычно, начала собираться домой. Проходя по залу, она (опять же как обычно) ненадолго задержала свой взгляд на картине Эдуарда Мане «Завтрак на траве». Что ни говори, а голые люди всегда заставляют обратить на себя внимание. Внезапно смотрительница уловила краем глаза какое-то движение на картине. Она тут же подошла ближе и внимательно всмотрелась. Ей кажется или листва на деревьях и правда немного шевелится? Агафья Леонидовна приблизилась еще плотнее и внезапно… шагнула внутрь картины.

В ту же секунду она оторопела от звуков, красок и запахов, которые ее окружили. Пени птиц, всплески воды, женский смех… Все-такое живое, насыщенное, вибрирующее, особенно запах колбасы! Агафья Леонидовна набрала полную грудь воздуха и крикнула то, что давно хотела:

– Бесстыдницы!

Голая рыжая девица недовольно повернулась в ее сторону.

– Проститутки! – не унималась Агафья Леонидовна.

– Мадам, – сказала девица. – Я натурщица из Парижа. Если Эдик сказал «Позируй голой», значит мое дело – раздеваться и позировать. Или я должна спорить с гением?

– Ну так-то да, – пробормотала Агафья Леонидовна. – Но ведь мужики-то не голые.

– Ну так и Мане не Рафаэль, – ответил кудряш. – А значит, атлеты из нас так себе, и голыми расхаживать не с руки.

– Густав, а это вообще кто? – небрежно тыкая в нее пальцем, спросил кудряша мужчина с черной бородой.

– Да, а вы вообще кто? – недовольно протянула девица.

– Я это… Пошла я…

Агафья резко заторопилась и быстро вылезла из картины обратно. «Ох уж эти французы… – думала она, добираясь домой. – В следующий раз к своим пойду».

Жизнь в искусстве, часть 2. Боярыня Морозова

Смотрительница Агафья Леонидовна очень любила боярыню Морозову. То есть «Боярыню Морозову», ведь не как женщину она ее любила, а как картину Сурикова. Поэтому, научившись входить внутрь живописных полотен, она решила обязательно сходить в нее (звучит как в сортир, но как еще сказать?)

Надев принесенные из дома валенки, она шагнула на хрустящий снег и сразу чуть не оглохла от крика. Орали все: дети, взрослые, боярыня, даже сани, кажется, орали. Агафья Леонидовна не выдержала и тоже заорала. Первое, что в голову пришло: «Не вели казнить, вели помиловать!»

– Дура, – ткнул ее в бок палкой какой-то старик. – Кабы ее саму теперь не казнили. Эх, до чего жалко бабу…

– А что, могут? Поразилась смотрительница. А я думала, она тут главная. Вон шуба какая.

– В заточение ее везут. Ох, и достанется ей там.

– Ой. А я-то… Смотрел аи даже не поинтересовалась, что, куда? Надо историю знать все-таки.

– Историю? Какую историю? – поинтересовался старик. – Ой, кстати, была у нас тут у нас одна история…

– Потом, потом расскажете, – заторопилась смотрительница обратно. Больно уж стыдно ей было. Да и холодно.

Жизнь в искусстве, часть 3. Звездная ночь

Смотрительницу Агафью Леонидовну всегда завораживала «Звездная ночь» Ван Гога. При взгляде на эту картину у нее немного кружилась голова, но кружилась по хорошему, так бывало, когда она выходила на сцену ДК танцевать березку вместе со своим ансамблем (ах, молодость!). Сегодня, после закрытия музея, она остановилась напротив полотна и смотрела на него минут 10. Агафья Леонидовна была так заворожена рассматриванием желто-голубых вихрей, что даже не заметила, что уже стоит посреди маленьких домиков внутри картины.

В большинстве домиков света не было, видимо, люди уже спали. Но окошки некоторых светились, и Агафья Леонидовна пошла в их сторону в надежде незаметно заглянуть внутрь. Всегда было жутко интересно, кто там живет.

На цыпочках подобравшись к первому домику, она аккуратно заглянула внутрь, и ошалела. Внутри сидел Винсент Ван Гог собственной персоной. Конечно, она слышала, как гиды рассказывают посетителям музея что-то типа «художник живет в каждой из своих картин», но не может же это быть так буквально! Тем не менее, Ван Гог, как ни в чем не бывало, пил какао и зашивал дырку на носке. Периодически он поглядывал на дверь, будто кого-то ждал. Внезапно его взгляд остановился на окне, и смотрительница резко от него отпрянула.

Не будучи замеченной, Агафья Леонидовна засеменила обратно. Навстречу ей шел странный молодой человек в феске и галстуке-бабочке. Она хотела пройти мимо, но внезапно он широко улыбнулся ей:

– Добрый вечер, Агафья!

– Откуда вы меня знаете? – оторопела смотрительница.

– О, я очень много знаю. Но не всегда могу говорить, откуда.

– Может, тогда скажете, что это за черная штука на переднем плане картины?

– Кипарисы. Это кипарисы.

– Я по-другому представляла себе кипарисы.

– Ну что же, теперь каждый раз при слове «кипарисы» вы будете представлять себе именно эти.

– Вот еще!

– Удачи, – улыбнулся не знакомец и пошел.

А Агафья Леонидовна, чуть пошатываясь от головокружения, вызванного небом, вылезла из картины и пошла домой. Тогда она не верила в это, но и правда всю жизнь вспоминала Ван Гога, когда слышала слово «кипарисы».

Жизнь в искусстве, часть 4. Ганнибал устремляет взгляд на Италию с высоты Альпийских гор

Смотрительница музея Агафья Леонидовна всегда мечтала побывать в Италии. Так вышло, что из Италии в ее музее была всего одна картина. Тяжело вздохнув и подобрав юбку, служительница музея полезла в картину Гойи «Ганнибал устремляет взгляд на Италию с высоты Альпийских гор».

Оказавшись внутри, она присела на землю рядом со странным мужчиной с головой быка (быком с телом мужчины?), про себя окрестив его «Быкмен». Быкмен тут же наклонился к ней и прошептал на ухо: «Глянь на его пузо. Он что, в майке загорал все лето? Руки темные, а живот что у моей Буренки». Смотрительница присмотрелась – и правда, странного цвета этот Ганнибал.

– Ангел мой! – внезапно вскрикнул тот. – Не видишь отсюда, подают ли сегодня у Джованни гавайскую пиццу?

– Кажется, нет, – ответил ангел, всматриваясь вдаль. – Зато есть моя любимая с каперсами.

– Фу, каперсы, – скривился Ганнибал. – Ладно, пойдем поужинаем все равно. Тем более вон такси уже прилетело.

Все разбежались, кроме Агафьи Леонидовны и Быкмена.

– Ну и я пошла, – сказала смотрительница и полезла из картины.

– Му, – сказал Быкмен.