Текст книги "К новому берегу"
![](/books_files/covers/thumbs_240/k-novomu-beregu-21279.jpg)
Автор книги: Вилис Лацис
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Вицис Лацис
К новому берегу
Часть первая[1]1
Роман «К новому берегу» был закончен автором в 1951 году и тогда же опубликован на страницах газеты «Циня», а в русском переводе – в журнале «Звезда».
Автор неоднократно возвращался к роману и вносил в него значительные изменения и дополнения. Публикуемая в данном томе авторизованная редакция перевода представляет собой новую редакцию текста романа.
[Закрыть]
Глава первая
1Добравшись до опушки леса, где большак круто поворачивал направо, Ильза Лидум остановилась и в последний раз окинула взглядом окрестность. Равнина эта, окаймленная дугой большого Змеиного болота и старым Аурским бором, темневшим на горизонте подобно гигантскому частоколу, не была ни родиной Ильзы, ни вообще чем-то близким, своим. И все же какая-то странная, теплая грусть наполнила ее сердце, когда она оглянулась на эту бесконечно знакомую картину: как бы там ни было, а шесть лет своей двадцатипятилетней жизни она провела здесь. Никакие счастливые воспоминания не связывали ее с этими местами – тяжелая работа, горькие разочарования, унижения… и тихая, робкая надежда, которую человек лелеет в глубине души, – вот и все. Но сейчас Ильза никак не могла оторваться от этого маленького мирка и вглядывалась в него с таким напряжением, будто хотела целиком вобрать в себя. Шесть лет… А вот сегодня она уйдет и никогда не вернется в эти места. И жизнь здесь потечет по-прежнему: будет шуметь на ветру Аурский бор, летними вечерами над Змеиным болотом стелиться туман, большие и малые страсти будут тревожить людей, оставшихся там, в серых домах, но никому из них не будет дела до Ильзы. Разве только сплетницы иногда вспомнят молодую батрачку да по вечерам посудачат о ней старухи.
«Живите себе… – мысленно сказала Ильза оставшимся. – Мне от вас ничего не надо и не понадобится никогда».
Она вздохнула, выпрямилась и, больше не оглядываясь, вошла в лес, волоча маленькие санки, на которых среди узлов сидел закутанный в пеструю попону сын Ильзы – пятилетний Артур. Он сладко дремал, прислонив голову к мешку с вещами. Ильза старалась выбрать дорогу поровнее, когда же путь преграждали ухабы и бугры, она замедляла шаг и осторожно, почти на руках, перетаскивала санки через препятствия.
Вскоре мальчик проснулся. Его разбудила сорока, со звонким стрекотанием перелетевшая дорогу. Артур удивленными глазами смотрел кругом и, если что-нибудь привлекало его внимание, спрашивал мать: «Что это, мамуся?»
Пестрый дятел сердито стучал длинным клювом по трухлявому пню.
– Посмотри, какая красивая птичка! – воскликнул Артур.
– Да, Артур, это дятел… – ответила Ильза, оборачиваясь и улыбаясь сыну. – Ножки не мерзнут?
Артур покачал головой и ответил с улыбкой;
– Не мерзнут. А почему дятел живет в лесу? Разве он не боится зверей?
– Здесь нет никаких хищных зверей, – сказала Ильза. – В этом лесу живут только зайчики да козули.
– Козули не кусаются?
– Нет, детка, козули хорошие. Зайчики тоже хорошие.
– И зубов у них нет? – не унимался малыш. – А если встретят волка, как они спасутся от него?
– У них быстрые ноги. Они убегут, и волку их не поймать. Не хочешь ли покушать?
– Хочу. Дай хлебушка.
Ильза на минутку остановилась, достала из мешка хлеб и отломила кусочек.
– Бери хлебушек в ручки.
Артур взял хлеб обеими ручонками, откусил и стал жадно жевать. На некоторое время Ильза избавилась от его вопросов. Задумавшись, она тащила санки, все дальше углубляясь в лес. По обеим сторонам дороги стояли старые ели, ветви их сгибались под тяжестью снега, а внизу, на дороге, царил синеватый холодный сумрак. И такая тишина стояла в этом лесу, что было слышно, как падает в мягкий снег оторвавшаяся от ветки шишка, как бегает по стволу дерева маленькая красногрудая пташка. Шаги Ильзы и однообразный скрип полозьев казались в этом царстве тишины пронзительно громкими.
Через несколько километров чаща поредела, ее сменили обширные заросли молодняка. Молодые елочки были чуть повыше человеческого роста, и лучи холодного декабрьского солнца, касаясь земли, заставляли ослепительно сверкать снег. Маленький Артур, сощурив глаза, смотрел, как мать шагает по дороге, перекинув через плечо веревку санок. На ногах у нее сапоги – такие же, как у мужчин, голенища исчезают под зеленой шерстяной юбкой. На матери серое пальто из домотканого сукна, голова окутана белым вязаным платком Бахрома платка покрывает плечи. Когда мать, улыбаясь, оглядывается, ее раскрасневшееся от холода и напряжения лицо с темными бровями, ласковыми голубыми глазами и темной прядью волос на лбу кажется удивительно прекрасным, прямо как у той принцессы из книжки с картинками, которую мать привезла с осенней ярмарки. Нет, мать еще красивее, она самая красивая и лучшая из всех мам в мире, – Артур это твердо знает.
– Куда мы едем, мамуся?
– К дяде Яну, сынок… – ответила Ильза. – У него есть такой же мальчик, как ты. Будете вместе играть.
– А скоро мы приедем к дяде Яну?
– Нет. Нам еще далеко идти.
– А вечером мы поедем домой?
Губы Ильзы сжались, что-то сдавило ей горло, и прошло несколько секунд, пока она опять смогла заговорить.
– Нет, детка, домой мы больше не вернемся.
– Почему не вернемся?
– У нас больше нет дома, сыночек.
– Почему нет?
– Просто так. Ведь не у всех людей есть дом. У нас его тоже нет. Спрячь ручки под одеяло, будет теплее.
– Мне тепло.
И снова они замолчали. Снег скрипел под полозьями. Медленно скользили мимо Артура елки. Скоро молодая поросль кончилась и дорогу с обеих сторон обступила чаща старых деревьев. Вдруг откуда-то из-за поворота послышался нежный высокий звук. Артуру показалось, что это запела красногрудая птичка. Но радостный звук все усиливался – теперь это был уже не одинокий звук, а хор звонких, веселых голосов; каждый из них старался петь громче другого.
На дороге, шагах в двадцати от них, показалась упряжка, разукрашенная гирляндами из брусничника и бумажными флажками, за ней другая, третья, четвертая… целый обоз. На оглоблях висели колокольчики, на уздечках – бубенцы. В разукрашенных санях по двое, по трое сидели люди.
Ильза оттащила санки к обочине дороги, а сама отступила в сугроб.
Это был свадебный поезд. Наследник усадьбы Сурумы – Антон Пацеплис – с молодой женой Линой, дочерью богатея Мелдера, возвращались из церкви, где их только что обвенчал пастор Рейнхарт. Антон Пацеплис – плечистый и статный светлоусый мужчина, недавно отпраздновавший тридцатилетие, – важно сидел в санях рядом с молодой женой. Лина Мелдер не могла похвастаться ни стройностью, ни красотой, но отец ее был одним из самых богатых людей волости, а Лина – его единственной дочерью. Нетрудно представить, какое она получила приданое.
С миртовым венком поверх фаты, с застывшей смущенной улыбкой сидела она в санях посаженого отца, богатого Кикрейзиса. Молодой муж заглядывал ей в глаза и весело улыбался, и что-то похожее на насмешку мелькало в его взоре. С других саней раздавались звонкие голоса, задорные выкрики и визг девушек; только гости постарше сидели в санях степенно и прямо, будто аршин проглотили.
Когда сани молодой четы поравнялись с Ильзой Лидум, стоявшей по колени в снегу, гнедой Кикрейзиса испугался и, тревожно зафыркав, остановился. Вслед за ним остановился и весь поезд. Заиндевелая морда лошади коснулась шеи Лины. Она вскрикнула и испуганно втянула голову в плечи.
– Не бойся, Линит, – успокоил ее Антон. – Это же наш Анцис, он смирный.
– Я не боюсь… – пробормотала Лина. В этот момент она заметила стоящую в снегу молодую женщину и мальчика на санках.
– Какой красивый мальчик! – вырвалось у нее. – Глазенки – как незабудки. Подождите немного, господин Кикрейзис, мне хочется поговорить с ним.
Ильза, стоя по колени в снегу, мрачно смотрела в глаза Лины. И были в этом взгляде и гордость, и вызов, и приглушенная боль.
Только на одно мгновение встретились взгляды Ильзы и Антона Пацеплиса, но Антон вздрогнул, как ужаленный, покраснел до ушей и, смутившись, отвернулся.
– Линит, надо ехать… – тихо проговорил он. – Чего нам стоять здесь.
– Одну минутку, Антон… – возразила Лина. – В такой день хочется каждому человеку доставить радость. Ну взгляни же, разве не красивый мальчик?
Но Антон будто боялся смотреть в сторону Ильзы и ничего не ответил молодой жене. Лина раскрыла сумочку, нащупала какие-то деньги и с благожелательной улыбкой протянула бумажку Ильзе.
– Возьмите… берите же. Купите своему малышу конфет.
Ильза отступила к самому краю канавы. Она и не подумала протянуть руки к деньгам. Темная краска негодования горела на ее щеках с такой силой, что казалось, вот-вот они воспламенятся.
– Какая вы странная… и гордая… – сконфуженно прошептала Лина. – Ведь я даю это вашему ребенку. Такой милый мальчик, хочется его порадовать…
Поняв, что незнакомая женщина подарка не примет, Лина скомкала деньги и бросила их в санки, на колени Артура.
– Скажи маме, пусть купит тебе конфет! – крикнула она мальчику.
Ильза быстро нагнулась, подняла деньги и швырнула их обратно Лине.
– Клочком бумаги не откупитесь, – резко сказала она. – Приберегите его. Пригодится вашим детям.
Гости смущенно переглянулись. Кикрейзис дернул плетеные кожаные вожжи. Конь пошел быстрой рысью, и снова колокольчики и бубенцы зазвенели на всех санях.
Насупившийся и раздосадованный сидел рядом с женой Антон Пацеплис.
– Вот чего ты добилась, – прошипел он тихо, чтобы не расслышал Кикрейзис. – Теперь вся волость будет смеяться.
Когда за поворотом дороги исчезли последние сани свадебного поезда, Ильза вытащила санки на середину дороги и отряхнула снег с сапог, с подола юбки.
– Мамуля, тот дядя с усами… – заговорил Артур, – это хороший дядя?
– Нет, сынок, это плохой человек, – ответила Ильза. – Ты запомнил его?
– Да, такой с усами… большой дядя.
– Это не дядя. Это был… твой папа. Он тебя не любит, поэтому и тебе не следует его любить.
– Почему?
– Ты еще маленький и не поймешь, почему. Когда вырастешь большой, поймешь.
Поправив одеяло на ногах Артура, Ильза погладила щечки сына, поцеловала его в лоб и, взявшись за веревку, зашагала по дороге.
Снова среди леса, на затихшем большаке, они остались совсем одни…
2Весь день Ильза тащила за собой санки. За лесом потянулись открытые места, где крестьянские усадьбы стояли у самой дороги и прохожих, встречал неистовый лай собак. У каждой корчмы были привязаны лошади; они грызли от скуки столбы коновязи, пока их хозяева подкреплялись пивом и водкой. В таких местах Ильза ускоряла шаг, стараясь скорее пройти мимо. Как собаки не пропускали ни одного прохожего, не залаяв, так пьяные гуляки, заметив молодую женщину, считали своей обязанностью задеть ее пошлыми остротами.
Ильза делала вид, что не слышит их.
Когда дорога снова углубилась в лес, Ильза облегченно вздохнула.
Время от времени она разговаривала с Артуром, которому становилось скучно, но как только мальчик засыпал, она погружалась в свои думы. Одна за другой сменялись в воображении Ильзы картины ее нелегкой жизни.
Ясно вспомнилась грозная ночь, когда за старым парком баронского имения взвихрились клубы дыма, прорезанного языками яркого пламени… Красное зарево охватило небосвод, и ночь стала светлой, как день. Горел баронский замок. Батраки издали молча глядели, как свершалось возмездие. Лица их озарялись трепещущими отблесками пожара. А когда наступило утро, на пригорке, где вчера еще кичливо возвышалось разбойничье гнездо барона, виднелась черная груда закоптелых развалин.
Смелые, полные вызова песни звучали тогда в городах и деревнях Латвии, красные знамена сверкали на солнце. На собраниях гремел бесстрашный голос Петера Лидума – отца Ильзы:
– Долой насильников и кровопийц! Долой царя и черных слуг его! Мы свободные люди и возьмем власть в свои руки!
В то время Ильзе было десять, а ее брату Яну – четырнадцать лет. Еще не все понимая, они с гордостью и восторгом прислушивались к мужественному голосу отца. Отец им казался таким сильным, что был способен один перестроить жизнь – сделать ее новой, счастливой, красивой. Буря девятьсот пятого года, как весенняя гроза, проносилась над Видземе и Курземе, над всей необъятной Россией.
…Затем вспомнился мрачный вечер в батрацкой избе имения. В простом дощатом гробу лежал расстрелянный карательной экспедицией Петер Лидум. Плакала мать. Помрачневший, без единой слезинки в глазах, смотрел Ян в мертвое лицо отца. Ильза тихо стояла у изголовья гроба. Приходили и уходили люди. Их было много, они хотели отдать последний долг покойному. На следующий день за кладбищенской оградой – на «кладбище нечестивых» – без колокольного звона, без напутствия пастора похоронили Петера Лидума. И после этого начала скитаться по свету молчаливая батрачка с двумя сиротами. Ильза пасла хозяйский скот. Ян работал за полубатрака.[2]2
Полубатрак – несовершеннолетний батрак, которому кулаки выплачивали не более половины заработка взрослого рабочего.
[Закрыть] Тяжелый труд рано сгорбил стройную фигуру матери. И вот наступил день, когда Ильза с Яном остались на свете совсем одни…
– Мамусенька, скоро приедем домой? – прерывает Артур нить мыслей Ильзы.
Дорога из кустарника снова вышла в поле. На пригорке стояла мельница с неподвижными крыльями.
– Да, сынок, скоро будем в тепле, – отвечает Ильза. – Когда стемнеет, мы зайдем в избу, погреемся.
– Что это? – спрашивает мальчик и показывает на мельницу.
– Это мельница, Артур. Там мелют хлебушек.
– Мне хочется хлебушка…
Ильза отламывает от каравая кусочек, протягивает сыну. И снова санки скользят по гладко накатанной дороге. В морозной мгле плывет огромный тускловатый шар заходящего солнца. Предчувствуя наступление темноты, вороны спешат устроиться на верхушках берез, – они спорят, шумят, выбирая удобное место для ночлега.
Другая картина проплывает перед Ильзой.
Она – молодая красивая девушка – с Юрьева дня[3]3
Юрьев день – в этот день (23 апреля) в досоветской Латвии обычно кончались годовые контракты, заключенные батраками с хозяевами, и батраки, как правило, нанимались к новым хозяевам.
[Закрыть] нанимается батрачкой в усадьбу Кикрейзиса – одного из самых богатых землевладельцев волости. Усадьба расположена на высоком месте, и накопившаяся за многие поколения вода Змеиного болота не заливает полей и лугов Кикрейзиса. Урожай здесь ежегодно снимают лучший, чем у соседей. Внизу, рядом с болотом, расстилаются голые поля и кочковатые, изрытые кротами луга усадьбы Сурумы. Со всеми пастбищами, полянами и болотным клином там наберется около шестидесяти пурвиет[4]4
Шестьдесят пурвиет соответствуют приблизительно двадцати гектарам.
[Закрыть] – двухлошадная земля, как говорят крестьяне. Половина этой земли негодная, поэтому владелец усадьбы Сурумы всегда боролся с нуждой, а крупные землевладельцы при встречах подавали ему лишь кончики пальцев и, сказав два-три слова, поворачивались спиной. Сын хозяина усадьбы, Антон Пацеплис, красивый статный парень, в то время еще не принял от отца хозяйство. Он хорошо пел, любил потанцевать и выпить, а если где-нибудь на вечеринке затевалась потасовка, в ней неизменно одна из главных ролей принадлежала Антону. Он не мог спокойно пройти мимо Ильзы. Случалось как-то так, что Антон ежедневно появлялся на ее пути. Увлечение его было так велико, уто, казалось, даже изменило к лучшему парня, за которым во всей округе утвердилась слава забулдыги и пустомели. Однажды летом, провожая Ильзу с вечеринки, Антон много говорил о своих чувствах, которые он будто бы питал к девушке. И Ильза, поверив ему, согласилась делить с ним все радости и горести будущих дней, сообща поливать потом скудную землю Сурумов и вместе прожить жизнь.
В начале весны уже для всех стало ясно, что ее дружба с сыном сурумского хозяина не обойдется без последствий. Это знал и Антон. Сообразив, что дело зашло далеко и ему, возможно, придется кое за что отвечать, он стал избегать Ильзы. Встречаясь с девушкой на людях, Антон делал вид, что незнаком с нею. Более месяца длилось это трусливое увиливание. Ильза поняла истинный смысл внезапного равнодушия Антона, и он сразу стал в ее глазах ничтожеством. Оскорбленная гордость заставила ее отвернуться от Антона. Поговорив с глазу на глаз со старым Кикрейзисом, отец Антона Пацеплиса добился того, что Ильзе за две недели до Юрьева дня предложили подумать о новом месте. Беременную работницу ни один хозяин не хотел нанимать. В Юрьев день Ильза, покинув Кикрейжи, переселилась в другой конец волости; в одной из усадеб ей отвели темный угол в людской комнате, за это она должна была отрабатывать хозяину по нескольку дней каждый месяц.
Когда родился Артур, все советовали ей отдать ребенка в сиротский дом, но она оставила его у себя.
Тяжелое это было время, особенно в первый год после рождения Артура. Когда малыш начал ходить, она стала брать его с собой на работу. Постепенно все привыкли к нему и не считали помехой.
Ильза твердо решила воспитать сына сама, хотя бы это потребовало от нее величайших жертв, вырастить его настоящим человеком, достойным деда, Петера Лидума.
Не будь она такой красивой, ее жизнь, наверно, шла бы гораздо ровнее и спокойнее и она была бы избавлена от многих унижений.
Не случилось бы и того, что произошло несколько дней тому назад. Богатей Стабулниек, в доме которого она жила, давно засматривался на нее. И вот однажды, когда Ильза сбрасывала с сеновала сено коровам, кулак взобрался к ней и нагло заявил: «Живи со мной – и тебе будет неплохо…» Уверенный, что его предложение не может быть отвергнуто, Стабулниек попытался обнять Ильзу. По его понятиям, девушка, которая прижила ребенка, не имела права строить из себя недотрогу, и он думал, что ничем не рискует, предлагая ей столь выгодные условия.
Хозяйка, для которой проделки мужа не составляли секрета, следила за каждым его шагом. И в этот раз она появилась на сеновале именно тогда, когда ее присутствие, по мнению мужа, было менее всего необходимо. Она видела, как Ильза наградила оплеухой хозяина.
– Прочь с моих глаз, бесстыжая потаскуха! – закричала Стабулниеце. – Вешайся на шею парням, чего пристаешь к женатым!
Спорить и оправдываться не имело смысла. Ильза собрала скудные пожитки, какой-то сердобольный батрак отдал ей старые санки – и вот она очутилась с сыном зимой на большаке.
Ни разу в эти годы не вспомнил о ней Антон Пацеплис, не пытался помочь. Впрочем, если б и попытался, Ильза отказалась бы от его помощи. Встреча свадебного поезда только всколыхнула в сердце Ильзы ненависть и презрение к этому человеку.
3Поздно вечером Ильза дошла до какой-то корчмы. Здесь прохожие и проезжие могли останавливаться на ночлег. Она заказала самое дешевое – чайник чаю. Покормив Артура, съела ломоть хлеба с соленым творогом и, выбрав укромный угол, приготовила на широкой скамье постель для сына. Артур сразу уснул. Ильза примостилась рядом и так провела всю ночь. Она долго не могла заснуть. По углам и у стен устраивались на ночлег возвращавшиеся домой крестьяне и возчики бревен; они ездили на дальние лесные вырубки. За столом долго играли и громко смеялись картежники. Какой-то старичок рассказывал, как он судился с хозяином из-за невыплаченного заработка: начал с волостного и кончил окружным судом, но ничего не добился.
– Не было деньжат, чтоб заплатить адвокату. А ведь я не знаю ни статей, ни законов, ни всех этих высоких порядков. Поэтому и не высудил. А если написать прошение самому президенту, еще неизвестно, как повернется.
– Почему ж не напишешь? – спросил кто-то.
– У меня вот с почерком не ладится, некрасив он, – ответил старичок. – Такое прошение, пожалуй, не положат ему на стол.
– А если и дадут прочесть, ты думаешь, он лучше твоих судей? – мрачно усмехнулся какой-то возчик. – Все одним миром мазаны. У президента тоже большое поместье с батраками и батрачками. Ты думаешь, он станет другому кулаку глаза выклевывать? Как же, дожидайся…
Несколько раз Ильзу охватывала легкая дрема, но стоило кому-нибудь громче заговорить, шумно двинуть скамейкой или, бросая карты, стукнуть по столу – она просыпалась. Лишь под утро, когда кругом все спали, она тоже задремала. Как только в окне забрезжил серый рассвет, все постояльцы поднялись, развязали дорожные сумки и принялись закусывать. Вскоре на большаке заскрипели полозья и зафыркали лошади. Ильза разбудила Артура и отправилась дальше.
Весь день шла она по большаку мимо кабаков, церквей и незнакомых усадеб, а к вечеру свернула на проселочную дорогу и несколько километров брела по ней. Стало смеркаться. Налево от дороги стояла замшелая батрацкая избенка с полуразвалившейся трубой и двумя оконцами. По другую сторону на пригорке кичливо возвышался двухэтажный деревянный дом с верандой, застекленной цветными стеклами; позади дома был разбит большой фруктовый сад. Новый каменный коровник, конюшня и клеть находились несколько поодаль, по обе стороны пригорка. К хозяйскому дому вела аллея из старых ив.
Ильза остановилась и сказала Артуру:
– Слезай-ка, сынок, разомни ножки. Сегодня мы дальше не поедем.
В окне батрацкой избушки показалась растрепанная женская голова; несколько мгновений женщина глядела на прибывших, затем исчезла за старой, рваной занавеской. Артур выбрался из санок. От долгого сидения ноги у него онемели, он, съежившись, жался к матери и удивленно озирался кругом.
– Вот мы и приехали к дяде Яну, – сказала Ильза. – Сейчас ты увидишь маленького мальчика Айвара. Побегай немножко.
Артур смотрел на большой дом и молчал. За последние два дня он наслушался столько хорошего и заманчивого о дяде Яне, о маленьком Айваре и о тете Ольге, что сейчас, когда долгожданный момент наступил, его охватила робость. Обеими ручонками ухватился он за юбку матери, прижался щекой к ее руке и молчал.
С другой стороны избушки скрипнула дверь. Накинув на плечи шаль, вышла Ольга Лидум и издали наблюдала за прибывшими.
Тогда Ильза взяла за руку Артура и направилась к невестке.
– Добрый вечер, Ольга… Не ждала гостей?
Как всегда унылая и замкнутая, невестка тревожно посмотрела на Ильзу, на Артура и тихо вздохнула.
– Добрый вечер… – ответила она. Лицо ее осталось таким же озабоченным. Она не протянула Ильзе руки, не расцеловалась с ней, не нашлось у нее и ободряющего слова для Артура. Ильза понимала, что у жены батрака не было никакой причины радоваться их появлению, – они могли принести только новые заботы, стать лишней обузой, сделать ее жизнь, и без того полную лишений, еще тяжелей.
– Далеко ли путь держите? – спросила Ольга, и глаза ее, обращенные к санкам, осторожно ощупали каждый предмет: ясно – они пустились в путь со всеми пожитками. Наверное, опять что-нибудь случилось. Взгляд Ольги подозрительно скользнул по фигуре Ильзы.
– Не знаю, Ольга… – ответила Ильза. – Посмотрим. Хочу поговорить с братом, спросить совета, как быть.
– Яна нет дома, – сказала Ольга. – Хозяин послал вывозить из лесу бревна.
– Вот как… – тихо отозвалась Ильза. Наступило неловкое молчание. Сдержанность и холодность невестки не удивили Ильзу – Ольга всегда была такой, и Яну жить с ней нелегко. Неизвестно, долго ли простояли бы они посреди двора, если бы Артур не заметил большого серого полосатого кота; вынырнув из дровяного сарайчика, он стоял в снегу, сердито помахивая хвостом.
– Киска! – крикнул мальчик и дернул мать за рукав. – Посмотри, мамуся, какая большая киса! Как у нас дома!
– Да, сынок, красивый кот… – отозвалась Ильза и погладила сына по головке. – Только не напугай его – киски боятся незнакомых детей.
– Чего ж мы стоим здесь, – спохватилась наконец Ольга. – Идемте в избу. Ян вернется не так скоро, а вы на ночь глядя все равно никуда не поедете. Придется переночевать у нас.
Ильза вернулась к санкам и подвезла их к дверям. Вещи сложила в сенях, санки прислонила снаружи к стене и вошла с Артуром в избу. Пользуясь случаем, за ними шмыгнул серый кот.
В комнату можно было попасть только через кухоньку, где в плите потрескивали дрова. Ильза повесила пальто на крюк у двери, раздела Артура и, обтерев сапоги, вошла в комнату. Потолок был так низок, что приходилось пригибаться, чтобы не удариться головой о почерневшую балку.
Ольга засветила маленькую керосиновую лампочку, и сразу стала видна вся нищета батрацкой семьи. В углу за печкой стояла старая деревянная кровать, до половины закрытая самодельным коричневым шкафом. У окна – стол, покрытый скатертью из пестрых лоскутков. Два стула, скамья, в углу – зеленый сундук, на стене – полочка с книгами и несколько выцветших фотографий в самодельных рамках, вот и все. Да еще малыш – Айвар; он спрятался в углу за печкой и исподтишка наблюдал за вошедшими. Когда Ильза его заметила, Айвару пришлось покинуть свое убежище и поздороваться за руку с Артуром. Они оба были одного роста и очень походили друг на друга: прямой нос, голубые глаза, только волосы у Айвара были темнее.
Оглядев друг друга, они быстро освоились и ушли в угол за печку, где Айвар хранил игрушки: глиняную уточку-свистульку, сделанный отцом лук и надутый свиной пузырь с горошинами внутри, которого так боялся старый кот. Сначала из угла доносился только приглушенный шепот, затем загрохотал пузырь, засвистела уточка, и ребята разразились веселым смехом. Прислушиваясь к возне детей, несколько повеселела и Ольга. Она вышла в кухню, собрала ужин и пригласила гостей к столу. Поев, дети снова исчезли за печкой, а женщины стали мыть посуду.
– Как же это случилось с тобой? – наконец поинтересовалась Ольга. Она была всего года на два старше Ильзы, но казалась гораздо старше золовки. Маленький, слегка вздернутый нос, сжатые губы выражали упрямство, а карие глаза глядели на мир холодно и равнодушно. Красавицей она не слыла, но и некрасивой ее нельзя было назвать, – просто одна из тех обыкновенных, не бросающихся в глаза женщин, мимо которых люди проходят равнодушно и редко оглядываются. Только один – Ян Лидум – оглянулся, и она стала его женой.
– Случилось так, что надо было уйти, – ответила Ильза. – Хозяин в Стабулниеках стал слишком наглеть… начал приставать. Я не могла больше там оставаться…
– Где же ты думаешь найти честного хозяина? – в голосе Ольги задрожал холодный смешок. – В твоем положении… с ребенком без отца…
– Не знаю… – сказала Ильза, задумчиво глядя в одну точку. – Неужели не найдется на свете ни одного честного человека? Может, Ян что-нибудь посоветует.
– Тебе не следует быть слишком гордой, вот и все, – ответила Ольга. – Кто раз в жизни поскользнулся, тот должен научиться ходить по краешку дороги.
– Разве я так не поступаю? Держусь обочины, и все равно многие стараются затоптать. И, конечно, затоптали бы, если бы я не противилась.
– Ты говоришь так, будто это еще не случилось. Выплеснутую воду не соберешь. А теперь твоя гордость становится только бременем и мешает жить.
– Что ты этим хочешь сказать? – Ильза выпрямилась и пристально посмотрела невестке в глаза.
– Только то, что не надо быть такой привередливо – ответила Ольга.
– Но я ведь ничего не ищу, не привередничаю. Я хочу жить честно и растить своего ребенка.
– Так ты ничего не добьешься. Будешь батрачить и бродяжничать до конца своих дней, – внезапно выпрямилась и Ольга, с нее как бы спали путы равнодушия, сдерживавшие ее. Злой огонек мелькнул в глазах, а голос зазвучал резко: – Ну, посмотри, что здесь? Нищета! Или ты думаешь, что быть женой батрака веселей, чем сделаться любовницей какого-нибудь богатого хозяина? Тогда тебе хоть что-нибудь перепадет в жизни.
– Ольга… ты это всерьез? – спросила Ильза. – Ты жалеешь, что вышла замуж за Яна? Мне всегда казалось, что вы… счастливы… довольны своей жизнью.
– Не про нашу жизнь разговор, а про твою, – возразила Ольга. – Твое положение с моим не равняй. Моя жизнь устроена, в ней все правильно. Я только хотела тебе сказать, как поступила бы на твоем месте, вот и все. Но вижу, что ты это поняла совсем по-иному.
Разговор оборвался и не возобновлялся до самого прихода Яна Лидума.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?