Текст книги "Мечтавший о солнце. Письма 1883–1890 годов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mechtavshiy-o-solnce-pisma-18831890-godov-224747.jpg)
Автор книги: Винсент Гог
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Любой портрет работы Курбе, написанный мужественно и свободно в разнообразных красивых, глубоких тонах, – красно-коричневый, золотистый, прохладно-фиолетовый в тени, черный в качестве репуссуара, кусочек тонированного белым полотна, чтобы дать глазу отдохнуть, – такой портрет намного ценнее и красивее, чем портрет работы любого художника, который с отвратительной, педантичной точностью повторяет на холсте цвет лица.
Мужская или женская голова божественно красивы, не правда ли, если рассматривать их неспешно? Так вот, эта общая гармония тонов, взаимодействующих друг с другом в натуре, теряется в случае слишком буквального подражания; ее можно сохранить, воссоздавая в цветовой гамме, ПАРАЛЛЕЛЬНОЙ, но не в точности или далеко не в точности воспроизводящей ту, что дана в природе.
Использовать с умом те красивые тона, которые краски образуют сами собой, когда наносишь их на палитру рядом друг с другом, и, повторяю, исходить из своей палитры, своего знания, при каких условиях цвета становятся красивыми, – не то же самое, что механически и рабски копировать природу.
Вот другой пример. Предположим, я должен написать осенний пейзаж, деревья с желтыми листьями. Так вот, если я воспринимаю все целое как симфонию в желтом, то какая разница, будет или не будет мой основной желтый цвет таким же, как цвет листьев; это же маловажно. Многое, все зависит от моего умения почувствовать бесконечное многообразие тонов одного и того же семейства.
Если ты считаешь, что это опасное приближение к романтизму, измена «реализму» – писание не с натуры, а из головы, – бо́льшая любовь колориста к палитре, чем к натуре, – что ж, пусть будет так.
Делакруа, Милле, Коро, Дюпре, Добиньи, Бретон и еще тридцать других имен – разве не образуют они сердцевину нашего века, если говорить о живописи, и разве все они не уходят корнями в романтизм, хотя и превзошли романтизм? Роман и романтизм – это наше время, и, чтобы писать, надо обладать силой воображения и чувством. Реализм и натурализм НЕ СВОБОДНЫ ОТ НИХ, К СЧАСТЬЮ. Золя творит, он не держит зеркало перед вещами, он творит их потрясающе, творит, сочиняет, как поэт, потому-то его произведения так хороши. Вот тебе и натурализм с реализмом, которые ВСЕ РАВНО связаны с романтизмом. И я продолжаю утверждать, что испытываю волнение, глядя на какую-нибудь картину, созданную между 1830 и 1848 годом, – на полотно Поля Юэ, раннего Израэльса, вроде «Рыбака в Зандворде», или Каба, или Изабе. Но слова «не писать локальным цветом» кажутся мне настолько правильными, что я, честное слово, предпочту картину, которая стоит ниже натуры, стоящей в точности на том же уровне, что натура.
С другой стороны, лучше немного неотчетливая и незаконченная акварель, чем такая, в которой все детали выписаны – в точности как на самом деле.
Эти слова – «не писать локальным цветом» – имеют широкое значение и предоставляют художнику свободу выбирать краски, составляющие единое целое и связанные друг с другом, что еще более подчеркивается контрастом с другой серией цветов.
Разве мне есть дело до того, что портрет какого-то добропорядочного бюргера расскажет мне в точности, какой цвет – молочно-водянистый, розово-фиолетовый, невыразительный – имело его лицо, которого я никогда не видел. Но для жителей городишка, где этот тип пользовался таким уважением, что счел себя обязанным оставить свою физиономию на память потомкам, подобная точность будет очень поучительной.
ЦВЕТ САМ ПО СЕБЕ ЧТО-ТО ВЫРАЖАЕТ, без этого нельзя, и этим надо пользоваться. То, что красиво, по-настоящему красиво, – то и правильно. Когда Веронезе писал портреты людей из своего бомонда на картине «Брак в Кане», он пустил в дело все богатство палитры, используя мрачные фиолетовые и роскошные золотые тона. В мыслях у него были еще светлая лазурь и жемчужно-белый, которых нет на переднем плане. Их он швырнул на задний план – и правильно, они сами превратились в антураж из мраморных дворцов и неба, своеобразно довершающих фигурный ряд.
Как великолепен этот задний план, непроизвольно возникший из рассчитанного колорита. Разве я не прав?
Не правда ли, эта картина написана иначе, чем если бы ее написал художник, который думал бы одновременно и о дворце, и о фигурах? Как об одном целом.
Вся эта архитектура и небо условны и подчинены фигурам, рассчитаны так, чтобы фигуры выглядели красиво.
Вот это – настоящая живопись, и результат получается красивее точного подражания вещам. Думать о чем-то одном и к нему уже привязывать антураж, чтобы антураж вытекал из него.
Писать этюды с натуры, бороться с действительностью – я не собираюсь это оспаривать. Я сам много лет почти бесплодно и с печальными последствиями подходил к делу именно так. И не жалею, что совершал эту ошибку.
Я хочу сказать, что вечно идти этим путем было бы безумием и глупостью, я вовсе не имею в виду, что все мои труды оказались полностью напрасными.
Сначала убивают, а потом исцеляют – такая есть присказка у докторов.
Начинаешь с бесплодных и мучительных попыток следовать натуре, а получается все наоборот.
И заканчиваешь тем, что спокойно черпаешь из своей палитры, и натура соглашается, следует за тобой. Но эти два противоположных подхода не существуют друг без друга. Ученическое подражание кажется напрасным, но дает понимание натуры, основательное знание всех вещей. И эта отличная фраза Доре, который иногда бывает таким мудрым, – «Я вспоминаю».
Утверждая, что самые лучшие картины пишутся относительно свободно, из головы, я не могу расстаться с убеждением, что чем больше пишешь этюдов с натуры, чем больше мучаешься, тем лучше.
Художники с самым грандиозным, могучим воображением писали непосредственно с натуры совершенно ошеломляющие вещи.
В ответ на твое описание этюда Мане посылаю натюрморт с изображением раскрытой, следовательно, написанной в приглушенных белых тонах Библией в кожаном переплете, на черном фоне, с желто-коричневым передним планом и ноткой лимонно-желтого.
Я написал его единым махом, за один день. Хочу показать тебе, что я, возможно, не совсем зря мучился в своем ученичестве, – я так думаю, потому что теперь могу довольно легко, без колебаний, написать тот или иной предмет, независимо от его цвета и формы.
В последнее время я написал несколько этюдов осенних пейзажей. Вскоре пошлю тебе и натюрморт, и один из этих осенних этюдов. В ближайшие дни напишу тебе еще, а пока в спешке посылаю это письмо, чтобы сказать тебе: мне очень понравилось то, что ты пишешь о черном. Кланяюсь.
Всегда твойВинсент
541 (433). Тео Ван Гогу. Нюэнен, суббота, 14 ноября 1885, или около этой даты
Дорогой Тео,
в книге Гонкура я нашел – в статье о Шардене – подчеркнутое тобой предложение. Поговорив о том, как мало платят художникам, он пишет: «Что же делать, что будет дальше. Надо согласиться на зависимое положение или умереть с голода. Первое лучше». Итак, говорит он дальше, не считая нескольких мучеников, остальные становятся «учителями фехтования, солдатами или комедиантами».
По сути, это до сих пор остается правдой. Раз ты подчеркнул приведенную выше фразу, я подумал, что ты, возможно, хочешь узнать о моих дальнейших намерениях – тем более я как раз написал тебе о своем решении отказаться от теперешней мастерской.
Наше время несколько отличается от времени Шардена, и в наши дни есть несколько обстоятельств, которые нельзя не учитывать. Число художников сильно возросло.
Теперь, если художник «занимается чем-то еще», это производит на публику крайне неблагоприятное впечатление. В этом смысле я не исключение, я бы сказал: продолжай писать, сделай сотню этюдов, а если этого недостаточно, две сотни, потом посмотри, не поможет ли тебе это избавиться от необходимости «заниматься чем-то еще». И еще следует приучить себя к бедности, посмотреть, как живет солдат или грузчик, как он остается здоровым при любой погоде и непогоде; надо довольствоваться такой же пищей и таким же жильем, как у простого народа, – это не менее практично, чем зарабатывать несколько лишних гульденов в неделю. Человек пришел в этот мир не ради удовольствия, и вовсе не обязательно, что нам должно быть лучше, чем другим. Иметь чуть больше – это почти ничего не дает, ведь нашу молодость мы все равно не можем удержать.
Если бы ЭТО было возможно! Но то единственное, что делает человека поистине счастливым, молодость, которая долго сохраняется, – это у нас невозможно, да и в Аравии и Италии тоже, хотя там лучше, чем здесь.
Лично я считаю, что у человека больше всего шансов оставаться сильным и обновляться, если он принадлежит к современному «третьему сословию». Так вот, я говорю, что пытаюсь найти счастье в живописи, не думая ни о чем другом. Но мне представляется, что, если я захочу зарабатывать, будет правильно заняться портретами. Я знаю, как трудно угодить людям в вопросе «сходства», и боюсь говорить заранее, что уверен в своих силах. Но совсем невозможным я это не считаю, потому что здешние люди, в общем, такие же, как и везде. Так вот, крестьяне и люди из деревни никогда не ошибаются и говорят мне сразу же, даже если я пытаюсь их убедить, что они ошиблись: это – Рейнир де Грейф, это – Тоон де Гроот, а вон то – Дин ван де Бейк и т. п. Иногда узнают даже фигуры, написанные со спины. В городах тамошние людишки, и уж точно кокотки, всегда, кем бы они ни были, любят портреты. А Милле обнаружил, что морские капитаны даже «уважают» тех, кто умеет писать портреты (наверное, портреты предназначены для их любовниц на берегу). Этим еще недостаточно пользуются. Помнишь, об этом писал Сансье? Я навсегда запомнил, как Милле таким способом зарабатывал на жизнь в Гавре.
Так вот, в общих чертах мой план – поехать в Антверпен, но как и что я там буду делать – просчитать заранее не могу.
Я разузнал шесть адресов торговцев картинами, так что собираюсь взять с собой кое-какие работы, а как только приеду туда, напишу несколько видов города, довольно больших, и выставлю их тоже.
Итак, я сосредоточу все силы на том, чтобы добиться чего-нибудь там. Отправляясь туда бедняком, я в любом случае ничего не потеряю.
Что же касается жизни здесь, я слишком хорошо знаю эту местность и этих людей и слишком люблю их, чтобы думать, будто уезжаю отсюда навсегда. Постараюсь снять здесь помещение, где сложу свои вещи, и буду чувствовать себя спокойно, если на время захочу уехать из Антверпена или затоскую по сельской местности.
Что же касается «заниматься чем-то еще», то на сей счет с самого начала занудствовал, например, Терстех. Именно занудствовал, что бы Терстех собой ни представлял. Люди, которые больше всех говорят о подобных вещах, никогда не могут сказать определенно, какую область они имеют в виду. Так вот, чтобы внести ясность относительно меня самого: если бы я решил «заниматься чем-то еще», единственное, на что я мог бы согласиться, – это, будучи знакомым с художниками и торговцами картинами, делать что-нибудь с картинами – например, ездить по делам в Англию и т. п.
Такие вещи, тесно связанные с живописью, служат исключением, но правило таково, что художник должен всецело быть только художником.
Не забывай, что я по натуре никак не склонен к меланхолии. В здешней округе меня прозвали «художничком», и я уезжаю отсюда не без злости в душе. Еще я думал перебраться в Дренте, но это трудно осуществить.
Хорошо, если мои работы на тему крестьянской жизни в Антверпене будут иметь успех. Если работы, написанные здесь, рано или поздно будут иметь успех, я охотно продолжил бы их писать и для разнообразия делал бы это в Дренте.
Но загвоздка в том, что я не умею делать несколько дел одновременно, и, пока я изображаю крестьян, я не могу торговать картинами в городе. Нынешние дни – самые подходящие для отъезда из здешних мест: у меня возникли неприятности из-за того, что я приглашаю к себе моделей, так что я собираюсь переехать в любом случае. В моей нынешней мастерской, прямо по соседству со священником и церковным сторожем, неприятностям не будет конца, это ясно заранее. Итак, я меняю обстановку.
Впрочем, на людей это не производит такого уж неизгладимого впечатления, и, если я сниму другую комнату и уеду на несколько месяцев, скандал во многом утратит силу. Если я смогу прожить там несколько ближайших месяцев, декабрь и январь, это будет правильнее всего. В Амстердаме я за 50 центов ночевал в городской столовой для простых людей и в Антверпене могу делать то же самое, а лучше договорюсь с каким-нибудь художником о том, чтобы работать у него в мастерской. Вдобавок есть надежда, что я где-нибудь найду возможность писать обнаженную натуру.
В Академии меня не захотят видеть, правда я туда тоже не стремлюсь, но какой-нибудь скульптор, например, – а там наверняка живет несколько скульпторов, – может быть, проникнется ко мне симпатией. Само собой, за деньги можно найти сколько угодно моделей, но без денег – это сложный вопрос. Там наверняка есть люди, которые работают с обнаженной моделью и с которыми можно вступить в долю в смысле оплаты. Мне это нужно много для чего.
Пока я тебе пишу, пришло письмо от тебя. Если надо, я готов съездить к Ван де Лоо, но ты же знаешь, что врачи часто говорят не все, особенно в сомнительных случаях. Пойми также: когда я пишу, что она была как в тумане, и, надо думать, это будет повторяться, такое наблюдается у большинства стареющих людей. В любом случае мне кажется очень практичной мысль огородить ее от суеты, связанной с переездом, если только она сама не будет упорно настаивать. Впрочем, дружище, я думаю, Ван де Лоо уже посоветовал маме все, что только можно посоветовать, и ничего нового не скажет. Я имею в виду, Ван де Лоо уже предупредил бы, если бы ей грозила опасность, которую можно отвести. Но если он ничего не говорит, это означает, что, даже если что-то есть, он ничем не может помочь и ничего делать не надо; если он предоставляет природе решить все самой, это оттого, что так будет лучше всего. Всем известно, как педантичен Ван де Лоо, в духе Золя, холоден и спокоен. Вообще-то, я поговорю об этом с Вил и либо съезжу к нему, либо мама встретится с ним здесь, когда он будет в деревне; что-нибудь сделаем. Но все должно идти своим чередом, без лишнего вмешательства. Постоянно беспокоиться и тревожиться в таких случаях, согласись, только хуже – и для больного невыносимо, если он это замечает. С пожилыми людьми часто бывает трудно что-либо предугадать, потому что у многих сердце уже не то, например от ожирения, и тогда они могут и внезапно умереть, и прожить еще пять или десять лет. Порой вступают в дело эмоции, но именно поэтому шанс прожить дольше существенно увеличивается, когда рассудок немного замутнен, чем в те дни, когда мысли ясны. Кое-что еще: уверен, что у мамы, по крайней мере время от времени, проявляется некая подоснова из глубинных мыслей (потому что ее внутренняя жизнь, движения ее души столь сложны и многослойны), которые она не хочет и не смогла бы выразить. Во многих случаях она бывала довольно-таки молчалива, и я, например, сказал бы, что не всегда все о ней знаю. Именно сейчас, когда она в ясном уме, предоставить ей поступать так, как ей хочется, несомненно, будет, во-первых, самым простым выходом для нее, а во-вторых – самым разумным выходом для нас.
Молчаливо сознавая, что для нее нисколько не будет несчастьем, если ей останется жить недолго и она уйдет без особых страданий, считаю, что сейчас важнее всего спокойная обстановка. Равно как и в том случае, если ее ждет еще много лет довольно-таки механической жизни.
Ты понимаешь, что я хотел поехать в Антверпен примерно в те же сроки, в какие предположена их поездка, которая закончится примерно в феврале. Между февралем и их окончательным переездом я либо вернусь в Нюэнен, либо – если меня задержит что-то непредвиденное – буду постоянно готов немедленно явиться, если что-то случится.
Это письмо пора отправлять, но я напишу тебе через несколько дней, чтобы рассказать, о чем мы договоримся с Вил. Я предложу ей сходить с мамой к Ван де Лоо перед отъездом, для мамы это будет само собой разумеющимся. А когда Ван де Лоо ее осмотрит, настанет подходящее время для того, чтобы кто-нибудь из нас, Вил или я, напрямую спросил Ван де Лоо, что он может сказать о том, сколько она еще проживет. Если надо, смотря по тому, как решите вы с Вил, я готов подготовить Ван де Лоо к маминому визиту и сказать ему, о чем мы хотим его спросить, чтобы он основательно обследовал весь ее организм. Кланяюсь.
Всегда твойВинсент
Напиши мне поскорее, что ты думаешь о моем плане поехать в Антверпен, думаю, здесь нет никаких возражений.
Антверпен
28 ноября 1885 – ок. 11 февраля 1886
![](i_012.jpg)
В поиске новых источников вдохновения и желая продолжить обучение Винсент уезжает в Антверпен. Здесь он арендует небольшую комнату, где упорно трудится над рисунком и живописью и в январе 1886-го представляет несколько своих работ на суд преподавателей Художественной академии, где его принимают на курс этюдов, благодаря которому он имеет возможность писать с живой модели и посещать класс рисования антиков. Знакомство с местной артистической средой, с одной стороны, разочаровывает его, но с другой – наводит его на мысль о создании некоего «художественного братства», подобного тем, что существовали в эпоху Ренессанса. К концу января Винсент заканчивает курс в Академии и к февралю уже вынашивает амбициозный план отправиться к брату в Париж, где хочет учиться в студии Кормона – наименее академичной из существующих.
Не слушая уговоров Тео вернуться в Нюэнен и пробыть там до лета, чтобы дать брату возможность подыскать более просторное жилье, подходящее для двоих, в конце февраля Винсент неожиданно уезжает в Париж.
545 (437). Тео Ван Гогу. Антверпен, суббота, 28 ноября 1885
Суббота, вечер
Дорогой Тео,
хочу описать тебе некоторые впечатления от Антверпена. Сегодня утром я совершил под проливным дождем внушительную прогулку, целое путешествие, с целью получить свои вещи в таможне. Разные склады и ангары у причалов очень красивы.
Уже несколько раз гулял во всевозможных направлениях вдоль здешних доков и причалов. Все это кажется забавным уже в силу контраста, особенно для того, кто приехал из песков, вересковых пустошей и деревенской тишины и привык к неизменно окружавшему его миру и покою. Непостижимая суматоха.
Гонкур любил выражение «вечная японщина». Так вот, здешние доки и есть та самая знаменитая «японщина», причудливая, своеобразная, неслыханная, – по крайней мере, такими их можно увидеть.
Мне бы хотелось когда-нибудь походить здесь с тобой, чтобы узнать, одинаково ли мы все это видим.
Тут можно писать и рисовать буквально все: виды города, фигуры самого разного рода, корабли в окружении воды и неба тонкого серого цвета, но главное – всяческую японщину.
В том смысле, что фигуры постоянно находятся в движении, так что их видишь в самом удивительном антураже, тут все причудливо и интересные контрасты возникают сами собой.
Белая лошадь в уличной грязи, в углу, где лежат горы товаров, прикрытых брезентом, на фоне старых, черных от копоти складов. Все совершенно просто, но создается эффект Black & White.
Из окна сверхэлегантного английского бара открывается вид на страшную грязь на улице и на корабль, с которого монстроподобные портовые рабочие или иностранные матросы сгружают такие изящные товары, как шкуры или рога буйволов; на них или на что-то другое смотрит, стоя у окна, очень белолицая, очень изящная юная англичанка. Интерьер и фигура полностью совпадают по тону, освещение – серебристое небо над этой грязью и рогами буйволов: снова ряд контрастов, весьма разительных. Или вот фламандские матросы с необычайно здоровыми лицами, сильные, широкоплечие, плотного телосложения, антверпенцы до мозга костей; они стоят и пьют пиво, закусывая мидиями, все это сопровождается большим шумом и непрерывным движением. Контраст: беззвучно крадучись вдоль серых стен, прижав руки к телу, приближается маленькая фигурка в черном. В обрамлении черных как смоль волос маленькое овальное лицо, коричневое? оранжево-желтое? – не знаю.
Она на миг приподнимает ресницы и бросает на тебя косой взгляд черных как смоль глаз. Это девушка-китаянка, таинственная, тихая как мышка, маленькая и неприметная, подобно клопу. Какой контраст с группой фламандских едоков мидий!
Другой контраст: идешь по узенькой улочке между высоченными домами. Это склады и пакгаузы. Но в нижнем этаже кабаки для людей со всего света, а в них – соответствующие типажи мужского и женского пола. Лавки, где продается съестное, одежда для моряков, все пестро и полно движения.
Улица длинная, то и дело видишь на ней что-нибудь характерное для Антверпена, а время от времени поднимается суматоха, если возникает ссора более бурная, чем где бы то ни было. Например, иногда идешь, глядя по сторонам, и вдруг слышатся гвалт и крики. Средь бела дня девицы выталкивают из публичного дома матроса, в погоню за ним устремляется разъяренный детина и целый хвост девиц. Матросу явно очень страшно, во всяком случае, я видел, как он перелез через груду мешков и залез в окно одного из складов. Если же шум надоедает, можно пройти мимо причалов, у которых пришвартованы суда из Гарвича и Гавра, город останется позади, а впереди будет виден только плоский, наполовину залитый водой луг, удивительно грустный и мокрый, колышущийся сухой камыш, мокрая земля – и река, а на ней какая-нибудь черная лодка, вода на переднем плане серая, небо туманное и холодное, серое; все тихо, как в пустыне.
Общая картина порта или дока иногда создает ощущение чего-то еще более перемешанного и переплетенного, чем колючая живая изгородь, переплетенного до такой степени, что глазу не на чем отдохнуть, до головокружения, и тогда из-за мельтешения цветов и линий приходится смотреть то сюда, то туда, и даже если долго смотреть в одном направлении, невозможно разобрать что, где и как.
Но если пойти на такое место, где на переднем плане – какой-нибудь неотчетливый участок земли, снова увидишь прекраснейшие, спокойнейшие линии и такие эффекты, которые часто видны, например, у Молса. То встречаешь девушку, пышущую здоровьем и – по крайней мере, с виду – очень искреннюю и наивно-веселую, то попадается физиономия настолько хитрая и фальшивая, что от нее становится страшно, как при виде гиены. Не говоря уже о лицах, изуродованных оспой, имеющих цвет вареных креветок, с бледно-серыми глазками без бровей и жидкими прилизанными волосами цвета свиной щетины или немного желтее: шведские или датские типы. Здесь было бы интересно поработать – но как и где? Ведь того и гляди можно попасть в переделку. Но все же я исходил вдоль и поперек множество улиц и переулков без приключений и даже запросто поболтал с несколькими девицами, которые приняли меня, как выяснилось, за шкипера.
Очень может быть, что, если я займусь писанием портретов, у меня появится возможность работать с хорошими моделями.
Сегодня я получил свой багаж с красками, кистями и всем прочим, чего ждал с таким нетерпением. Так что с мастерской все в порядке. Если бы я мог еще без лишних затрат найти хорошую модель, то ничего бы не боялся. Я считаю, это не беда, что у меня нет денег, то есть в таком количестве, чтобы я мог платить моделям и ускорять события.
Возможно, идея писать портреты и вместо платы за них просить мне позировать – более верный путь. Ведь в городе все совсем не так, как у крестьян. Ладно, поживем – увидим. Для художника Антверпен, несомненно, красив и занятен.
У меня вполне сносная мастерская, особенно теперь, когда я развесил по стенам серию маленьких японских гравюр, которые меня очень забавляют. Ты ведь знаешь: маленькие женские фигурки в садах и на морском берегу, всадники, цветы, корявые терновые ветки.
Я не расстраиваюсь, что поехал сюда, и надеюсь, что зимой не буду сидеть без дела.
Моя душа спокойна: у меня есть закуток, где я смогу работать в плохую погоду.
То, что эти последние дни я не буду жить в особой роскоши, – дело понятное.
Постарайся послать письмо первого числа, потому что я запасся хлебом на ближайшие дни, а после первого уже будет совсем беда.
Комнатка моя мне очень нравится, она совсем не унылая.
Поскольку я привез сюда три этюда, надо будет сходить к торговцам картинами, которые, как я понял, в большинстве своем живут в обычных домах, без витрин со стороны улицы.
Городской парк тоже красив, однажды утром я там сидел и рисовал.
Так вот – пока у меня не было неудач; что касается жилья, то все в порядке, потому что, заплатив несколько франков вперед, я получил печку и лампу. Скучать я точно не буду, уверяю тебя. Я нашел «Октябрь» Лермита, женщины на картофельном поле вечером, великолепно. «Ноября» я пока не нашел. Может быть, он есть у тебя? Видел, что в «Figaro illustré» напечатан красивый рисунок Рафаэлли.
Знай, что мой адрес – Rue des Images, 194. Туда, пожалуйста, и пошли свое письмо, а также второй том Гонкура, когда дочитаешь его.
Кланяюсь.
Всегда твойВинсент
Примечательно, что мои масляные этюды здесь, в городе, выглядят более темными, чем в сельской местности, – может быть, оттого, что в городе везде меньше света? Не знаю, но разница может оказаться еще существеннее, чем видится с ходу. Меня это поразило, могу себе представить, что и у тебя мои работы тоже кажутся более темными, чем я думал, глядя на них в деревне. И все же те, что я сейчас привез с собой, при всем том совсем не плохи: мельница, аллея с осенними деревьями, натюрморт и еще несколько мелких вещиц.
550 (442). Тео Ван Гогу. Антверпен, понедельник, 28 декабря 1885
Дорогой Тео,
уже более чем пора поблагодарить тебя за присланные 50 франков, которые позволили мне прожить месяц, хотя начиная с сегодняшнего дня все примерно так же, как было.
Но я написал еще несколько этюдов, а сколько работ я напишу, настолько и продвинусь вперед. Как только я получил деньги, я пригласил хорошую модель и написал ее голову в натуральную величину. Все светлое, кроме черных волос. И тем не менее само лицо по тону отличается от фона, в который я попытался добавить золотистый отблеск света.
Кстати, вот такая там цветовая гамма: тональный телесный цвет, на шее чуть-чуть с бронзовым оттенком. Черные как смоль волосы (черный пришлось составить из кармина с прусской синей), не совсем чистый белый для блузки, светло-желтый, намного светлее, чем белый цвет фона.
Огненно-красная нота в черных как смоль волосах и второй огненно-красный бант на белом, не совсем чистом. Это девица из кафешантана, но выражение, которое я стремился передать, – немного в духе ecce homo. Поскольку именно выражение я стараюсь показать правдиво, хотя немного домысливаю, – вот чего я хотел добиться. Когда эта модель ко мне пришла, стало видно, что несколько ночей она была сильно занята. И она сказала довольно-таки характерную фразу: «Шампанское меня не веселит, мне от него становится грустно».
И тогда я поймал то, что хотел поймать: попытался изобразить ее одновременно сладострастной и печальной. Сейчас я начал писать второй этюд с этой же модели, в профиль.
Еще я написал тот самый портрет, о котором рассказывал, что у нас идет спор о нем, и этюд той же головы для себя.
А теперь, в оставшиеся дни месяца, я надеюсь написать мужскую голову. Что касается работы, я полон оптимизма, мне очень полезно быть здесь.
Я представляю себе так: кем бы ни были эти девицы, на них можно заработать скорее, чем другим способом. Невозможно отрицать, что они бывают чертовски красивыми и что в соответствии с духом нашего времени именно такого рода живопись одержит победу.
Против такого рода живописи невозможно возразить и с точки зрения самого высокого искусства: изображать человека – этим занималось старое итальянское искусство, это делал Милле и делает Бретон.
Вопрос только в том, брать ли за отправную точку душу или одежду, служит ли форма тебе вешалкой для бантиков и ленточек, или ты рассматриваешь форму как средство для выражения впечатлений и чувств или же моделируешь ради моделирования, потому что это бесконечно красиво само по себе. Только первое недолговечно, а второй и третий случай – высокое искусство.
Меня очень порадовало, что девица, которая мне позировала, захотела иметь свой портрет моей работы. Точно такой же, как тот, что я сделал для себя.
И она пообещала мне, что, как только сможет, будет позировать мне в костюме танцовщицы. Сейчас это неосуществимо, поскольку хозяин кафе, где она работает, возражает против того, чтобы она позировала, но она собирается снять комнату вместе с другой девушкой, и обе захотят иметь написанные мной портреты. Я всей душой надеюсь, что это получится и что я еще буду ее писать, потому что у нее примечательная голова, и к тому же она остроумна. Мне надо тренироваться – это, несомненно, в первую очередь вопрос сноровки, у них нет ни времени, ни терпения. Впрочем, портреты совсем не обязательно должны стать хуже оттого, что их приходится писать практически за один прием; надо уметь работать и в том случае, если модель не сидит неподвижно. Ладно. Вот видишь, с каким воодушевлением я работаю. Если бы удалось что-нибудь продать, чтобы получить денег, я бы прикладывал еще больше усилий.
Что касается Портье, я все еще не теряю надежды, но бедность преследует меня, а торговцы картинами нынче все страдают одним и тем же недугом: это порода людей, удалившихся от мира. У всех такой ужасный сплин, и откуда мне взять достаточно задора, чтобы пытаться чего-то добиться среди всеобщего безразличия и апатии, тем более что эта болезнь во многом заразна.
Слова о том, что невозможно ничего сделать, – это чушь, надо работать, несмотря ни на что, с верой в себя, с увлечением, наконец, с огнем.
Что же касается Портье, ты сам писал мне, что он в числе первых начал устраивать выставки импрессионистов и был поражен Дюран-Рюэлем. Так вот, можно сделать вывод, что он умеет не только говорить, но и делать. Но беда, возможно, в его возрасте, ведь ему 60 лет. Кроме того, это, возможно, один из тех многочисленных случаев, когда во время бума в живописи и колоссального оживления торговли картинами многие умные люди среди всеобщего ажиотажа оказались оттеснены на обочину, будто они ничего не значили и ни на что не были способны, потому что не могли заставить себя поверить в продолжительность этого неожиданного живописного бума и в бешеный рост цен. ТЕПЕРЬ же, когда дела идут вяло, мы видим, как те же торговцы картинами, которые несколько лет назад – скажем, лет десять – были весьма предприимчивы, превращаются в породу людей, удалившихся от мира. Но до конца еще далеко.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?