Читать книгу "Приют некроманта"

– Так, – тяжёлым камнем обрушил своё междометие Тамарцев, – я могу передать начальнику сыскного отделения, что покойный был задушен?

– Безусловно, – вежливо улыбнулся профессор.

Улыбка была ему к лицу. Наверное, студентки на лекциях в обмороки падают.

– А вы, коллега, к нам откуда? Сотрудничаете с полицией или… – заинтересованно протянул профессор.

– Я некромант, а эти господа из полиции пригласили на консультацию, – пояснила я.

– Так вы родственница профессора Синицкого, – обрадовался Морев, – то-то же мне ваше имя знакомым показалось.

Точно, теперь и я вспомнила, что дядюшка рассказывал про отделение судебной экспертизы на лечебном факультете. И про его главу тоже.

– Я безмерно рад, что…

– Я тоже рад-радёшенек, что у вас беседа ладится, только мы тут с мадам некроманткой по делу, – напомнил о себе Тамарцев.

– Мы можем ехать, господин пристав, я уже закончила.

– И вот этого всего, что у нас Лукич любит – свечей чёрных, призывов на мёртвом языке, заклятий всяких пакостных, – можно не ждать? – ехидненько поинтересовался пристав по дороге к выходу.

Я вежливо попрощалась с Моревым, он выразил надежду, что наша встреча не станет последней, и лишь потом ответила Тамарцеву:

– Не стоит проводить тёмные ритуалы в месте, где мёртвых больше, чем живых. Тем более что души покойного господина Штельха рядом с телом нет.

– Это как же ж? – рядом топал сапожищами запредельного размера Юрков. – Упокоилась душа?

– Сомневаюсь, – я аккуратно стянула перчатки, – скорее душа осталась на месте преступления.

– А призвать? – с прежним ехидством уточнил пристав, подзывая извозчика.

Университет остался за воротами, впереди был длинный спуск в город, хотя рядом тоже стояли дома, сияли вывесками лавки и множество едален разного калибра – от самых дешёвых харчевен до вполне дорогих рестораций. Но я по привычке, перенятой от тётушки, всё равно считала, что Кудиярова гора – это не город.

– Призыв требует от некроманта значительного выброса силы, потому используется, только если цель оправдывает средства. В нашем случае гораздо проще посетить место, где произошло убийство, – размеренно, как на лекции, пояснила я, влезая в пролётку.

Юрков проявил воспитанность и помог. А Тамарцев велел извозчику ехать к гостинице «Астория».

– Заодно поищем подушку, которой немца покойного душили, – буркнул он под нос.

Под горку лошадка бежала резво, и к гостинице мы прибыли не в пример быстрее. Здание «Астории» претендовало на несколько помпезный стиль: розовая штукатурка, лепнина, полуколонны у входа, упирающиеся в портик с поддерживающими его кариатидами, у дверей швейцар в ливрее. Похоже, господин Штельх не бедствовал.

Портье при виде полицейских подскочил, начал лепетать, что хозяин велел звать дорогих гостей сразу в кабинет, но доблестная всеволжская полиция просто отодвинула его в сторону и промаршировала на второй этаж по парадной лестнице. Лестницу покрывала красная ковровая дорожка, в углах стояли кадки с раскидистыми фикусами, а на стенах висели светильники с расписными плафонами. У купидонов на них были исключительно пухлые щёки и губы.

По опыту зная, что в гостиницах страх как не любят полицию и трепетно берегут сор в помещениях, я немного задержалась.

– А что, любезный, номер, где постоялец отошёл, уже убрали?

– Убрали-с, не извольте беспокоиться, – услужливо склонившись ко мне через свою стойку, ответил портье.

– А вещи постояльца? – продолжила я, уверенная, что скоро вернётся пристав и непременно вмешается в разговор.

– Так вещи-с у Антона Порфирьевича в кабинете-с, – склонившись ещё ближе, прошептал портье, – я же сразу сказал вашим спутникам, что ждёт хозяин у себя-с.

По лестнице загрохотали сапожищи Юркова.

– А где кабинет Антона Порфирьевича? – успела спросить я.

Портье тоже успел – махнуть рукой в сторону мелодично звеневшего фонтанчика, а к сапогам Юркова присоединились сапоги Тамарцева.

– Где всё?! – в бешенстве проорал последний.

– Если всё – это вещи покойного, то в кабинете хозяина гостиницы, – я деловито подхватила багрового от гнева пристава под руку, – он нас ждёт, а вы, Епифан Ермолаич, поберегли бы себя, не ровён час, удар хватит.

Антон Порфирьевич Голубкин гостиницу свою, детище бесценное, любил, а полицию не жаловал. Потому в ожидании неприятностей сидел с утра в кабинете и мысленно беседовал с заезжим комиссионером, что собирался купить чудинов дом.

– Говорил я вам, любезнейший, не связывайтесь, непременно боком выйдет, – в который раз повторял Антон Порфирьевич, – а вышло-то и вовсе…

– Да отчего же боком? – снова переспрашивал покойный господин Штельх, один из совладельцев московской конторы «Агентства и комиссионерства первого разряда».

Занималась контора сделками с недвижимым имуществом всевозможного характера, как гласила бумажечка с картинкой красивого особнячка и адресом конторы, кою вручил Антону Порфирьевичу тогда ещё вполне живой постоялец.

– Да оттого, – мысленно же отвечал гостю хозяин, – что ещё никому с чудиновым домом у нас не свезло.

Человек он был образованный, в проклятия особо не верил, но так и тянуло сказать, что исчезнувший вместе со всей чудью купец Бабарыков наверняка оставил после себя какое-то заковыристое чудовство, что охраняет дом от всех и всяческих посягательств.

Когда случился уход чудинов под землю, звался хозяин «Астории» не Антоном Порфирьевичем, а Антошкой Голубцом и носил гимназическую форму. Купца Бабарыкова он видывал не часто, но личность то была колоритная, а стало быть, запоминающаяся. Невысокий, зато широкий в плечах настолько, что в иные двери приходилось Максюте Силычу боком входить. По праздникам носил он красную шапку, а в остальном богатством не кичился, одевался и вовсе просто, не в пример прочим купцам, что чуть не в соболя рядились.

О богатстве кричали дом, что строил заграничный архитектор по специальному проекту, склады в порту, полные всякого товара, ярмарки, в которых Бабарыков не то чтобы участвовал, скорей организовывал, регулярные визиты губернатора и выезды в столицу, а также барышни, которых вокруг Максюты Силыча кружилось непомерное, по мнению всех старшеклассников мужской гимназии города Всеволжска, количество. А ведь было ему годков тогда поболе, чем Антону Порфирьевичу теперь.

Конечно, за те двадцать с лишком лет, что прошли после ухода, не один и не два охотничка пытались пробраться в дом купца-чудина. Знал о том Антон Порфирьевич не понаслышке, потому как с приятелем своим Митькой Бейбарсовым тоже пытался. Бейбарсов одарённый, пусть и не слишком щедро, но искру всё же разжигал, потому ему Антошка верил.

– Мы, брат, первыми не полезем, – хитро щурил Митька тёмные глаза, – пусть первые словят все чудинские проклятья и обезвредят главные ловушки. Мы потом пойдём, когда всё поутихнет.

Но никаких проклятий охотнички не ловили, так, мелкие неприятности: порванные на ровном месте портки, клякса на годовой работе по геометрии, изгрызенный соседским щенком ботинок. Правда, ловушек чудин оставил столько, что ни одному искателю его сокровищ (с даром или без) не удалось пройти дальше забора. И потому все стали считать, что в чудиновом доме запрятан настоящий клад. Ничуть не хуже заговорённых кладов разбойника Кудияра, что лежат в утёсах по берегам Волги и ждут своего атамана Удачу.

Антошка же разуверился в кладах совсем. И в Митьке заодно, зато стал всё внимание делу отцовскому уделять. И вот теперь имел лучшую гостиницу в центре Всеволжска и… неприятность в лице злого полицейского пристава, который ворвался в дверь с грозным криком, чуть не маша своей шашкой.

Следом вплыла дама в чёрном, по-мужски протянула руку, представляясь Катрин Бланшар, и, не обращая внимания на пристава, потребовала открыть сейф.

За ними ввалился второй полицейский, ростом с каланчу, и навис над хозяйским столом, всем видом подтверждая, что желание дамы – закон.

– Позвольте, – начал было Антон Порфирьевич, но злой пристав не позволил.

– Слыхал, что сказано? – рявкнул он так, что стёкла в шкафу жалобно зазвенели. – Отворяй свой секретный ящик, а не то…

Что именно не то, Голубкин выяснять не стал, а быстро открыл дверцу потайного шкафа, куда для пущей безопасности прибрал ценности покойного постояльца: и портфель со всем содержимым, и часы с запонками.

– Это? – будто в пространство спросила дама, кивнула и взяла в руки часы.

Мужчины покосились на неё, но та и не думала смущаться.

– Господа, буду премного вам обязана, если не станете мешать работе. Я должна душу отпустить, подождите за дверью.

И пришлось Антону Порфирьевичу ждать за дверью собственного кабинета в компании двух полицейских, которые почему-то всё норовили подглядеть, что же внутри происходит. Особенно интересовался пристав.

– Да что ж там творится-то, Епифан Ермолаич? – спрашивал его полицейский-каланча, который согнуться к замочной скважине никак не мог.

– Да не мешай, – шипел пристав, – самому ничего не видно!

ГЛАВА 3

– Так вы, получается, и тело успели осмотреть, и душу отпустить? – переспросил меня, выслушав отчёт пристава Тамарцева, господин Дрожкин. – И что скажете?

– Господин Штельх был задушен подушкой во время сна, потому убийцу не видел, – глядя начальнику сыска прямо в глаза, ответила я. – Увы, придётся вам выяснять его личность самостоятельно.

– Часы пущай вернёт, – потребовал насупившийся Тамарцев. – Сразу схватила, ещё в кабинете Голубкина, а мне отчёт по вещественным доказательствам писать.

– Часы подарил покойному отец, он был к ним весьма привязан, – пояснила я, вынимая из сумочки золотые часы с гравировкой. – У людей, знаете ли, бывают очень разные причуды.

– А ещё что-нибудь душа вам поведала? – не обращая внимания на пристава, который запихивал часы в собственный карман, спросил Фома Самсонович, а потом спохватился: – Прошу, мадам Бланшар, присаживайтесь.

И даже самолично подвинул мне стул.

– Внезапно убиенные, господин Дрожкин, как правило, находятся в сильном шоке и не всегда осознают, что оказались по другую сторону. Потому задача некроманта – убедить их оставить мир живых. Конечно, если неоконченные дела для них важны до крайности, то приходится выслушивать. Но господин Штельх ни о чём существенном не беспокоился.

– А о несущественном? – продолжил допытываться начальник сыска. – Или, может быть, вы сами о чём-то догадались?

Надо было войти в положение следствия. Ведь у них ни мотивов, ни подозреваемых, ни свидетелей.

– Штельх приехал во Всеволжск с целью какой-то крупной сделки, его контора занимается недвижимостью, – сказала я. – И стоит поговорить с хозяином гостиницы, он явно знает, о какой сделке речь.

– Мы тоже знаем, – отмахнулся Тамарцев. – Вы прямо скажите, проклятие на покойном было или нет?

Ах вот в чём дело. Вот почему так срочно им потребовался некромант.

– Нет, проклятья не было.

И тут с обоими полицейскими произошла разительная метаморфоза: Дрожкин обрадовался, прямо расцвёл, зато Тамарцева от разочарования снова перекосило.

– Вот не может того быть, Фома Самсонович, часто Данилиха мимо особняка шастает, сам видел, – обиженным тоном выдал он.

– Простите? – я с удивлением перевела взгляд с одного на другого. – Что за Данилиха?

– Ведьма, – убеждённо объявил Тамарцев. – Вслед посмотрит – порчу наведёт, в лицо – проклятье наложит.

– Епифан Ермолаич, – завёл глаза к потолку господин Дрожкин. – Вам ещё отчёты писать, идите уже, что ли.

– За отчёты вы не беспокойтесь, Фома Самсонович, – твёрдо возразил пристав, – а Данилиху давно пора к ответу призвать.

– Убийцу ищите, чтоб к ответу призвать, – покачал головой его начальник. – Да поскорей, не то с нас обоих полицмейстер три шкуры спустит.

– Слушаюсь, – буркнул Тамарцев и, всем видом выражая несогласие, вышел за дверь.

– Екатерина Аркадьевна, – задушевно произнёс начальник сыска, – вы на пристава нашего зла не держите. Он человек весьма… своеобразный, но к делу подходит ответственно. А что вас задирает, так исключительно из-за боязни.

– Некромантов опасается или женщин? – уточнила я на всякий случай, хотя и так было ясно – и тех, и других.

– Тёща у Епифана Ермолаича… – Дрожкин замялся, явно подбирая неоскорбительный эпитет, – такая, знаете, грозная особа, что любого на одну ладонь положит, а другою прихлопнет. Натерпелся по молодости наш пристав, вот теперь к дамам вашего склада относится с большим предубеждением.

– Полагаете, я тоже могу любого на одну ладонь положить, а другой прихлопнуть? – я не удержалась от смешка.

– Не-ет, – протянул долгое «э» Фома Самсонович. – Вы куда как опаснее, Екатерина Аркадьевна.

Разумно бояться того, чего не понимаешь.

– Ну что же, Фома Самсонович, откровенность за откровенность. Ведьма к делу непричастна, убивал человек без магического дара.

– Да не ведьма Данилиха, – вздохнул мой собеседник, – просто вдова почтенного возраста и страхолюдной внешности. Однако же ваше замечание весьма любопытно. Что-то ещё сказать можете?

– Напротив гостиницы большой жилой дом.

– Доходный дом Коломацкого, – кивнул Дрожкин.

– Куда выходили окна номера покойного?

– На Немецкую, – без труда припомнил он. – Думаете, стоит опросить жильцов?

– Возможно, кто-то из них страдает бессонницей и смотрит по ночам на улицу, – предположила я. – Свидетелей в гостинице, как я поняла, нет? А в особняке, что упоминал пристав?

– В каком особняке? – почти естественно удивился Фома Самсонович.

– Очевидно, в том, который собирался купить покойный. И пожалуйста, не говорите мне, что принадлежал он знаменитому купцу по фамилии Бабарыков.

Клянусь, я хотела всего лишь пошутить, потому что с самого утра особняк Бабарыкова был на слуху, но начальник сыскного отделения выдержал паузу, всем видом демонстрируя, что ему и вовсе-то не смешно.

– Придётся взять с вас подписку о неразглашении, – объявил он с крайне серьёзным лицом. – Тамарцев проболтался или Юрков?

– Фома Самсонович, – с укоризной произнесла я. – Из вашего пристава каждое слово приходится клещами вытаскивать, а Бурмистр Юрков вообще в детали не посвящён. И мне такая секретность кажется удивительной.

– Да что тут удивительного, не продаётся особняк Бабарыкова, а городской казне денежки нужны, – объяснил ситуацию сыскной начальник. – Если слух пойдёт, что покупатели мрут, совсем станет худо.

– А покупатели мрут, – задумчиво согласилась я. – Говорят, покойный Гордеев тоже тем особняком интересовался?

– А до него лет пять тому ещё один господин, – продолжил мысль Фома Самсонович. – И тоже помер неясно от чего.

– Три трупа – это серия, – заметила я, решая, стоит ли мне лезть в это дело. – И вы хотите замолчать связь убийств с домом Бабарыкова?

– Я, Екатерина Аркадьевна, человек подневольный. Утром имел беседу с его высокоблагородием господином полицмейстером, так он прямо распорядился – никто не должен узнать, что покойный имел намерение купить недвижимость, принадлежащую городу. И потому, сударыня, извольте, – он пододвинул к краю стола бумагу и самопишущее перо, – распишитесь.

– Да-да, – мне стало и смешно, и грустно одновременно. – Уж если сам господин полицмейстер распорядился, кто я такая, чтобы спорить.

Перо взяла, текст в свободной форме написала. Не первая расписка в моей жизни.

– Благодарствую, Екатерина Аркадьевна, – забирая документ, сказал Дрожкин. – Полагаю, что о последствиях нарушения режима неразглашения вы осведомлены.

– Не волнуйтесь, господин Рогожин может спать спокойно. Если на этом всё, то мне пора.

Я поднялась. Фома Самсонович поднялся тоже.

– Очень признателен за вашу своевременную помощь, – сказал он на прощанье. – Надеюсь, вы не приняли близко к сердцу финал нашего разговора.

Конечно не приняла.

– Вообще-то с носителя тёмного дара вы должны были брать магическую клятву, но…

– Но сам я магии лишён, – быстро перебил он, – и получил о вас самые лестные рекомендации, потому и решил довериться.

А ещё вам, Фома Самсонович, до зарезу нужен нормальный некромант, а не страдалец Лукич. И мы оба это понимаем.

Как и то, что полицмейстер Рогожин никогда не одобрит мою кандидатуру.

Я протянула ему руку, а он её пожал. Мы обменялись почти уважительными взглядами, и я заспешила к выходу. Сейчас поймаю извозчика, и скорей к тётушке. Хороший обед мне не помешает.

На улице ярко светило солнце, чирикали воробьи, цокали копыта лошадей, запряжённых в экипажи, но ни одного свободного извозчика рядом не оказалось. Пришлось пройти дальше, как вдруг мне наперерез бросилась какая-то ярко одетая дама.

– Мадам Бланшар, это вы?

Показалось, что мы с ней уже виделись или встречались прежде, но такую особу я бы, пожалуй, запомнила. Она была красива яркой, вызывающей красотой, которую наряд её только подчёркивал. Тёмные, словно бархатные глаза под сенью длинных ресниц и светлые локоны, небрежно выпущенные из-под шляпки, полные алые губы, высокие скулы и тонкий нос с едва заметной горбинкой.

Я остановилась.

– А я так много слышала о вас от господина Протасевича, что решила непременно… – затараторила она, вплетая в речь едва заметные чары, что успокаивали детей и вызывали доверие у старушек.

Я не принадлежала ни к тем, ни к другим, потому не слишком вежливо спросила:

– С кем имею удовольствие разговаривать?

И вдруг её глаза расширились, а рот почти по-детски приоткрылся.

– Катрин, неужели это ты?

И что тут ответить? Да, это я, Катрин Бланшар? И с чего бы она перешла на «ты»?

– Катрин, посмотри внимательней, это же я, Полин! – она схватила меня за плечи и едва не начала вертеть в разные стороны, разглядывая и приговаривая «Как же я сразу тебя не узнала?».

– Полин? – переспросила я. – Какая Полин?

На француженку она не походила ни капли, а в империи у меня была лишь одна знакомая Полин, но с ней увидеться уже не выйдет никогда. Или…

– Ну же! – лукаво улыбнулась незнакомка. – Помнишь, как мы придумали ту репризу? Салют, Катрин!

– Салют, Полин, – с полным ощущением нереальности происходящего ответила я. – Полин Чердымцева? Не может быть, мне же сказали, что ты…

– Что я умерла? А, это из-за пробуждения дара, – она махнула рукой и засмеялась. – Маман страшно боялась, что в гимназии узнают. Ах, какой позор, её дочь – ведьма. А вот куда пропала ты?

– Я писала тебе письма, – всё ещё не веря, сказала я, – но ты не отвечала, а потом… мы получили известие о похоронах.

– Давай забудем об этом, как о страшном сне, – она лучезарно улыбнулась. – Катрин, как же я тебе рада! Где ты была всё это время?

– Жила во Франции, сначала с тёткой, потом с мужем, – начала я, – у меня тоже открылся дар, и пришлось уехать.

– Се манифик, – выдохнула давняя гимназическая подруга, – и как я сразу не догадалась! Ведь указ о дозволении особам женскаго полу развивать и использовать тёмные дары вышел совсем недавно, а ты… ты ведь действительно некромант? – после паузы продолжила Полин с прежней экспрессией.

Я кивнула.

– И твои родители не захотели блокировать дар! – обрадованно произнесла она. – Душевные, благородные люди, не то что мои.

– Неужели твои поступили бы иначе?

– Ой, маман была озабочена только тем, чтоб никто ничего не узнал, и если бы был способ блокировать ведьм, сама бы меня окоротила, – хмыкнула Полин, – а ведь дар-то у меня так себе, на троечку. Жаль, что мы не встретились в Париже.

– Ты жила в Париже?

– Целых полгода, – объявила Полин, – мой Поликарп Осипович ни в чём не может отказать своей ведьме-жёнушке.

Мы одновременно рассмеялись, так забавно это прозвучало.

– Вы с мужем живёте во Всеволжске? – на всякий случай уточнила я.

– Мне очень нравится этот городок, – подмигнула Полин. – Тихо, спокойно, правда, никакой культурной жизни, но ради какой-нибудь премьеры можно и столицу навестить. А давай сейчас же поедем в «Причал», пообедаем, поговорим, вспомним наши детские шалости, – загорелась она идеей.

– Полин, меня ждут, – отказалась я. – Поехали лучше к моим, тётя и дядя будут тебе очень рады!

– К Синицким? Не могу, – покачала она головой, – мы с твоим дядюшкой не так чтоб дружны. Что ты смотришь? Да, я наводила о тебе справки, ведь дама-некромант – это такая редкость в империи, а мне крайне нужно было с тобой договориться. Я ж не знала, что страшная и ужасная Катрин Бланшар – моя гимназическая подруга Катенька Рахманова!

– Договориться? О чём? – я подобралась.

– Ничего противозаконного, – широко улыбнулась Полин. – У меня скоро новая программа в «Приюте чернокнижника», хочу, чтоб ты тоже пришла.

– Так ты – хозяйка местного кафешантана? – я постаралась скрыть удивление.

– Кафешантан – это слишком громкое название. У меня всего лишь маленькая кофейня…

– Известная всему Всеволжску, – перебила её я. – Давай там и встретимся, только запиши мне адрес.

У Полин оказалась с собой визитка, что было очень кстати: мимо ехал свободный извозчик. Мы распрощались, я вскочила в пролётку, а она ещё некоторое время стояла и посылала мне вслед воздушные поцелуи.

К обеду я опоздала, правда, не катастрофично, но тётушка была недовольна.

– Не злись, дорогая, – от двери начала я, сначала поздоровавшись с семейством, – лучше послушай, кого я сейчас встретила.

– Катрин, – вздохнула она, – пожалуйста, не пугай детей рассказами о призраках.

Дети Синицких – гимназисты Вовка и Славка, которых, в отличие от младших сестёр, уже сажали за общий стол, – навострили уши, а их отец усмехнулся в усы, не прекращая активно орудовать ножом и вилкой.

Тётка считала, что встретить во Всеволжске кого-либо, кроме призраков, выше моих некромантских сил. Нет, однажды было дело, случайно проболталась при кузенах о том, как проводила в другой мир заблудившуюся душу старого часовщика, а Надин запомнила и теперь при случае припоминает.

– Она оказалась вполне живой, – возразила я, пока Лукерья Степановна, кухарка, несла к столу уже убранную супницу. – Хотя в некотором смысле действительно призрак.

– Катрин, мой тебе совет, – промокнув усы салфеткой, добродушно сказал Пётр Данилович, – не бери работу на дом, и уже тем более не тащи её с собой на обед.

– А я бы поглядел, – вступил Славка.

– Катрин, хоть разочек покажи нам, как мёртвых поднимать, – тут же поддержал брата Вовка.

– Поговорите мне тут, – тётушка отвесила сыновьям по подзатыльнику, и те притихли. – Так кого же ты встретила?

– Полин Чердымцеву, – сказала я и поняла, что действительно рада подруге детства. – Представляешь, её мать не захотела огласки и забрала из гимназии, а нам прислала известие о том, что дочь умерла.

– Страсти-то какие, – прокомментировал дядя, – и в чём же причина?

– Постой, это та московская подружка, которой я отправляла твои письма? – тётушка присела на своё место напротив мужа и подперла голову рукой, задумчиво глядя на меня. – Точно, помню, что получала траурный конверт от госпожи Чердымцевой.

– Хм, – заинтересовался дядя, – а я почему этого не помню?

– Потому что тогда мы с Катрин только приехали в Париж, а с тобой ещё не были знакомы, дорогой, – ответила она.

Романтическая история моей тётушки, в те времена ещё Наденьки Извольевой, и Петра Даниловича Синицкого, выпускника Сорбонны и талантливого мага-теоретика, началась в Париже исключительно благодаря мне.

В Европе женщин с тёмным даром всегда учили наравне с мужчинами. Тётка устроила меня в лучшую некромантскую школу, где временно преподавал, замещая своего приятеля, Пётр Данилович. Так они и познакомились.

– А что она сделала-то? – дёрнул меня за рукав сидевший рядом Славка.

– Что? – не сразу сообразила я, о чём он.

– Ну, что натворила такого, что надо было забирать из гимназии и мёртвой объявлять? – пояснил вопрос брата Вовка. – Портрету императора усы пририсовала? Или время во всей гимназии остановила, чтобы успеть контрольную списать?

– Та-ак, – повернулся к сыновьям отец, – а про это поподробнее.

Глаза у кузенов забегали.

– Ну… мы это так, предположили, – заюлил Вовка.

– Чисто теоретически, – поддержал его Славка. – Катрин, ты чего молчишь?

Я в это время поражалась масштабу шалостей нынешних гимназистов. И чуть не выдала, что в моё-де время за такое точно объявили бы мёртвыми, но зацепилась за формулировку, ужаснулась своим мыслям и всё же ответила:

– У Полин открылся ведьминский дар. А её маменька считала, что это стыдно, потому и забрала из гимназии.

– Тёмная, отсталая женщина, – постановил Пётр Данилович. – Почему иметь магический дар почётно, а ведьминский, из природной силы происходящий, – постыдно? Никогда этого не понимал.

– Я рада, дядюшка, что ваши разногласия с Полин зиждутся не на основе различий магии и ведовства, – суп как-то быстро закончился, и руки сами потянулись к блюду отбивных.

– Мои разногласия? Да я только что впервые услышал про твою подружку, – отрывая внимательный взгляд от ёрзающих сыновей, возразил тот.

– Оказалось, что Полин с мужем обосновались во Всеволжске и владеют «Приютом чернокнижника», – продолжила я. – Может, вам знакома эта кофейня?

– Да что вы такое при детях-то говорите, Екатерина Аркадьевна, – прошипела кухарка, как раз подававшая мальчишкам чай и пироги. – Одно слово – непотребство, а никакая вовсе не кофейня.

– Ух ты! – обрадовались «дети». – Катрин, своди нас туда!

– Лукерья Степановна, – укоризненно протянула тётка, – опять вы за своё.

– А я и Петру Даниловичу скажу, – упрямо ответила та, – непотребство и есть.

– Согласен с вами, Лукерья Степановна, – поддержал дядюшка. – Как завёлся в городе этот, с позволения сказать, кафешантан, успеваемость в университете упала на пятнадцать процентов! Там ведь не питейная, вроде и не запретишь студентам посещать, только факт остаётся фактом!

– Не кипятись так, Петенька, – вздохнула тётка, – сам только что говорил, что не след брать работу на дом.

Профессор Синицкий возглавлял общемагический факультет Всеволжского университета, и вес его слова имели. Во всяком случае, для меня.

– Но пятнадцать процентов – это же не много, – робко подал голос Вовка.

Пётр Данилович хмыкнул в усы, а потом забрал у сына тарелку с едва понадкушенным пирогом. Сентябрь во Всеволжске, по словам Лукерьи Степановны, был сезоном яблок, потому каждый день она баловала семейство Синицких и их гостей, вроде меня, яблочными пирогами – открытыми, закрытыми, наливными – и такими вкусными, что съедались те без остатка, оставляя после себя томительное ожидание нового дня и новой порции печева.

Вовка чуть не подскочил за уплывшей вкуснятиной, а его отец вилкой ловко отхватил кусок и вернул тарелку на место.

– Папенька! – от души возмутился кузен.

– Вольдемар, я же взял всего пятнадцать процентов от твоего куска. И ты сам только что сказал, что это не много.

– Зато вы взяли там, где больше всего начинки, – возразил ему Вовка.

– И всё равно, сынок, – вмешалась тётка, – целый кусок есть целый, а не без кем-то изъятых пятнадцати процентов.

– Я понял, – мрачно ответил кузен и затолкал пирог в рот почти целиком.

После обеда Лукерья Степановна, конечно же, выдала ему утешительную добавку, стребовав обещание, что братья больше не будут вспоминать о пошлой кофейне.

– Уж и не знаю, что с ней делать, – вздохнула тётка, когда мы, взрослые, остались в столовой одни. – Вот как мне теперь выковыривать из мальчишечьих голов идею о непременном походе в «Приют чернокнижника»? Ведь сто раз ей говорила, чтоб ничего напрямую детям не запрещала!

– Наденька, дети должны чувствовать твёрдую руку, – возразил всерьёз раскипятившийся Пётр Данилович. – А эти твои новомодные идеи воспитания подрастающим магам не подходят. Да-с!

– Петенька, ты сейчас так напомнил мне Данилу Тимофеевича, – всплеснула руками тётка. – Скажи, Катрин?

– Просто вылитый, – подтвердила я, хотя отца дядюшки видела лишь однажды – на свадьбе.

– Не говори ерунды, – разобиделся Синицкий. – Будто не знаешь, какой мой батюшка ретроград во всём, что касается… – тут дядя запнулся, несколько секунд молчал, а после поднял на жену смеющиеся глаза: – Уела, Наденька, уела ты меня.

Тётка довольно улыбнулась, а я сказала:

– Ну вот, наконец к нам вернулся наш любимый Пётр Данилович. Здравомыслящий и прогрессивный. Неужели вас так сильно расстроил мой рассказ о Полин?

– Она ведёт себя возмутительно. Просто вызывающе, – уже спокойным тоном заметил дядя. – Ведь я приезжал в эту её кофейню, хотел поговорить, достучаться, так сказать. Так знаешь, что она мне заявила? Что если отвлечь моих студентов от учёбы может какой-то провинциальный кафешантан, может, такие маги империи и вовсе не нужны? Мол, я должен быть ей благодарен за действия по выбраковке негодного материала.

Мы с тёткой переглянулись и стали громко сочувствовать. Хотя если разобраться, ситуация не так уж однозначна. И кое в чём с Полин трудно не согласиться.

ГЛАВА 4

Его превосходительство Василий Феоктистович Турбачёв, отставной генерал инженерных войск, а ныне Всеволжский губернатор изволил пребывать в душевном расстройстве. Казна требовала свежих вливаний, а почти свершившаяся покупка чудинова дома внезапно сорвалась. И ладно бы просто сорвалась, от форс-мажору какого-нибудь. Это бы Василий Феоктистович ещё как-нибудь пережил. Нет же, немец-комиссионер позволил убить себя прямо накануне сделки! Вот что ему стоило погодить хотя бы день?

– Что делать-то будем, Иван Карлович? – с тяжким вздохом спросил губернатор у помощника. – Точно ли там убийство?

– Точней некуда, – деловито ответил тот и папочку раскрыл. – Предварительное заключение: господин Штельх задушен подушкой.

– Так предварительное же, – с надеждой протянул Василий Феоктистович. – Глядишь, в окончательном какие другие факты всплывут?

– Даже если и всплывут, – по-прежнему деловито продолжил бесчувственный помощник, – у нас остаётся только один выход: объявить торги.

– Слухи поползут, – засокрушался Василий Феоктистович, – урон понесём в цене.

Продавать особняк, который радовал глаз лепниной и витражами, за бесценок губернатор был не согласен. За бесценок он и сам его купит.

– Слухи уже ползут, – честно ответил помощник. – Решайтесь, Василий Феоктистович.

Легко ему говорить, а как тут решаться в расстроенных чувствах? Выбор делать следует в равновесном состоянии как рацио, так и эмоцио, когда голова ясная, а рука легко способна начертить любой проект.

Эх, махнуть бы сейчас за Волгу, попить кумысу, в баньке попариться, с цыганами у костра сплясать… Или лучше в поездку с инспекцией. В Свищёво, к примеру, или в Петровск. Очень пользительны были для душевной гармонии Василия Феоктистовича инспекционные поездки. Там его встречали с почестями, поили-кормили, в баньке, опять же, парили. А какова в Петровских лесах охота? Это же песня, сударики мои, а не охота! Кабаньих голов после одной из инспекций тамошнего уезда в прихожей губернаторского дома прибавилось изрядно, и то ещё одну чучельник-пустобрёх испортить умудрился.