Читать книгу "Грубиян"

Глава 6. Олег

Секс и алкоголь – это, конечно, вкусно, но работу я не проёбываю. Утро после бурной ночи – голова трещит, но мозг уже включается на деловой лад. Привычная чёрная рубашка, выглаженные брюки, ремень с тугой пряжкой – всё на месте. Бросаю быстрый взгляд в зеркало: глаза чуть мутные, но без следов вчерашнего. Лёгкий запах дорогого одеколона перебивает остатки перегара – сойдёт.

Прыгаю за руль, откидываю спинку, даю газу – машина слушается охотно, мотор рычит, как зверь. Я люблю, когда под капотом настоящий двигатель, не эта новомодная хуета с турбинами. Похуй на пробки – у меня на каждую развязку есть свой путь, давно изучил город как свои пять пальцев. Музыка в колонках орёт, но не заглушает мысли. За пятнадцать минут доезжаю – рекорд даже для меня.

Выхожу из машины, на ходу застёгиваю пиджак, поднимаюсь по лестнице. У офиса всё как всегда: коридор пахнет кофе и бумагой, но сегодня воздух будто гуще, вязкий. Подхожу к своему кабинету – Лики, моей секретарши, нет, но комп уже включён, экран светится голубым. Дверь в офис приоткрыта, что-то не так. Захожу на автомате, палец привычно скользит по выключателю, но тут же замираю на пороге. Мышцы напрягаются, как у зверя перед прыжком. Как же он меня достал, этот паразит!

Илья сидит в моём кресле – развалился, как у себя дома. Ноги закинул на стол, ботинки оставили следы на полированной поверхности. В руках – папка с синей обложкой, которую я всегда держу под рукой последние недели. Документы по новому производству, все расчёты, схемы, планы.

Листает, сука, будто свои собственные бумаги перебирает, даже закладочки мои небрежно перелистывает. На нём дорогой пиджак – полтора ляма минимум, купил, хвастался, что сам выбирал в Милане. На запястье сверкает «Ролекс» ,между прочим, за счёт моих же дивидендов. Морда самодовольная, как у кота, который только что сожрал сметану и теперь собирается насрать прямо на золотой унитаз. Сидит, ухмыляется, будто праздник у него.

Внутри всё закипает. Кровь приливает к лицу, уши горят, в висках стучит. Кулаки сжимаются сами по себе, ногти впиваются в ладони. От злости темнеет в глазах – как же хочется врезать! Но нельзя, пока нельзя – слишком много людей в офисе, лишние свидетели ни к чему.

– Ты, блядь, охренел, Илья? – выдавливаю сквозь зубы, захлопывая за собой дверь. Голос тихий, почти шепот – но я знаю, что так страшнее, чем если бы орал.

Он поднимает глаза. Улыбается, гадёныш, медленно, с вызовом. Даже не торопится убрать ноги со стола, будто проверяет, до какой черты я дойду.

– Доброе утро, братец. А ты рано. Я думал, ты до обеда с бабами валяешься, – тянет, расплываясь в своей мерзкой ухмылке.

– Что ты там думал, меня не ебёт. Встал с моего кресла, – бросаю, глядя прямо в глаза. В голосе ни капли эмоций, только холодная сталь.

– А если нет? – наглость его так и прёт, в каждом движении, в каждом жесте. Он что-то задумал, я это чувствую кожей. В глазах у него уверенность, будто козырь в рукаве припрятал – и вот-вот вытащит.

Я подхожу медленно, не спеша, чеканя шаг. Каждый шаг – как удар молота. Останавливаюсь вплотную перед столом, нависаю сверху вниз, давая понять, кто здесь альфа. Он знает, что я могу ему ебало разбить прямо сейчас. Но знает и то, что пока не ударю – слишком много поставлено на кон.

– Я не буду повторять, – говорю спокойно, но голос мой режет воздух как нож. – Убрал ноги с моего стола. Отложил мои документы. И встал с моего кресла.

Он зависает на секунду, будто решает – съехать по-хорошему или продолжать ломать комедию. В его глазах мелькает упрямство, губы скользят в кривую усмешку, но взгляд – цепкий, колючий. Всё же медленно убирает ноги, демонстративно, будто делает мне одолжение. Папка летит на стол с легким шлепком. Он встаёт, будто нехотя, но всё равно вынужден подчиниться. Обходит кресло, но не спешит уйти – останавливается напротив.

– Я по делу, Олег, – говорит, и каждое слово тянется, словно он взвешивает каждую букву на весах.

– Слышал уже. На пять лимонов. Я тебе ответил. Иди нахуй, – бросаю коротко, не моргая.

– Теперь сумма выросла, – ухмыляется, на этот раз по-настоящему, зубасто. – Десять.

Я замолкаю. Молча смотрю на него, прожигая взглядом, будто собираюсь прожечь дыру в его лбу. Он не отводит глаз, не мигает. Не шутит, сука. Совсем берега потерял – я вижу это по тому, как он выпрямился, как держит руки, как перестал ерзать.

– Ты охренел, – в голосе больше удивления, чем злости. – Ты в конец охренел, Илья. Какие десять лямов? Ты за день с пяти на десять переобулся? Ты там что, кокса перехавал с утра пораньше?

– Мне нужны деньги, – улыбка исчезает. Лицо становится каменным, скулы заходят ходуном. – И ты мне их дашь.

– С хуя ли?

– А с того, – он бросает взгляд на папку, – что я видел расчёты. Ты готовишь новый проект. Я прав?

Глава 7

Внутри всё сжимается в ледяной комок. Я не подаю виду, лицо у меня чугунное, но внутри – холод, как будто в меня плеснули ведро ледяной воды. Он копался в моих бумагах. Что он успел увидеть? Насколько глубоко копал?

– Ты в моём кабинете без спроса рылся? – спрашиваю тихо, каждое слово тяну, как струну, готовую оборваться.

– Ты не закрыл дверь, – пожимает плечами, будто объясняет очевидное. – Я зашёл подождать. А тут папка лежит открытая. Я из вежливости хотел закрыть, а там – интересное.

– И что же ты там увидел? – я не повышаю голос, но в комнате будто становится теснее.

Он прищуривается, изучает меня, будто пытается понять, насколько далеко может зайти. Вижу, как у него в голове крутятся мысли – врёт или нет, знает или блефует.

– Достаточно, чтобы понять: у тебя на кону большие бабки. И тебе не нужны проблем. А я могу устроить проблемы, Олежа.

– Ты пиздишь, – бросаю с нажимом. – Ты нихуя не знаешь. Ты видел какие-то бумажки, но ты даже не понял, что там написано. Потому что ты тупой, Илья. Ты в школе еле-еле до девятого дотянул, а теперь хочешь играть в бизнесмена? Ты даже выручку от прибыли не отличаешь, а что уж говорить о лоббизме.

Он резко краснеет, по щекам ползёт пятно, на шее вздуваются жилы. Я попал в болевую, вижу, как он едва сдерживается, чтобы не взорваться.

– Ты пожалеешь, – шипит сквозь зубы, глаза становятся злыми, пронзительно-узкими, как у змеи, готовой к броску.

– Угрожаешь?

– Предупреждаю. Я приду за своими деньгами. Если по-хорошему не дашь – заберу по-плохому.

Он резко разворачивается, хлопает дверью на выход, оставляя за собой тяжёлый, липкий воздух. Я падаю в кресло. Сиденье ещё тёплое – мерзкое ощущение, будто он до сих пор тут, как шлейф дешёвых духов. Тошнит.

Блядь. Не вовремя. Совсем не вовремя.

Но сначала – как эта тварь оказалась здесь? Вскакиваю, вылетаю в приёмную. Лика сидит за столом, бледная как мел, глаза бегают, руки сцеплены в замок. Сегодня по делу – не до флирта.

– Скажи мне, мой дорогой секретарь, как так получается, что посторонние так легко получают доступ к моему кабинету и к моим документам, а?!

Я приближаюсь к ней, шаг за шагом, как загнанный зверь, ощущая, как нарастает злость, как хочется вцепиться в кого-нибудь, чтобы спустить пар. Она хлопает длиннющими ресницами, смотрит на меня снизу вверх – молчит, как будто слова застряли в горле.

– Я задал вопрос.

Слова повисают в воздухе. Лика моргает, губы дрожат, пальцы теребят край платья – явно ищет, за что зацепиться, чтобы не рухнуть прямо здесь, у двери. Я не отвожу взгляда, держу её в прицеле, как прижимаю к стенке, чтобы не дать ни малейшего шанса отскочить.

– Извините, я… видимо, когда папку заносила, не защёлкнула замок, а потом я отошла… я не знала, что он внутри… – голос её срывается на хриплый шёпот, она смотрит в пол, будто надеется, что я смягчусь, если не встречу её взгляда. Но я не размягчаюсь.

– Лика, девочка моя, – цежу сквозь зубы, – твой косяк может стоить мне десять лямов. И при этом, заметь, ты даже не трахаешься со мной. – Заметно, как она вздрагивает, ресницы взметнулись, но возражать не смеет. – Поэтому учти: ещё хоть один такой косяк – и мы прощаемся. Без разговоров, без соплей. Ясно тебе?

– Да, – выдыхает она, и этот её тон – тон забившейся овечки, которую только что ткнули носом в грязь. Вижу, как она сжимает кулаки, но тут же расслабляется, проглатывает обиду, будто это обычный рабочий день.

– А теперь кофе мне принеси. И постарайся не отсвечивать сегодня. Лучше вообще растворись. – Отмахиваюсь, будто прогоняю надоедливую муху, и разворачиваюсь на каблуках, не давая ей опомниться.

Вхожу обратно в кабинет и только захлопываю за собой дверь, как тут же загорается экран телефона– Лев звонит. Беру трубку почти автоматически, пытаюсь сбросить раздражение с лица, но голос всё равно звучит жёстко.

– Сегодня в три встречаемся в «Мятном листе» с депутатом Аркашовым, – он начинает без предисловий, – шанс на переговоры по тендеру только сегодня.

– Принял, – коротко бросаю. Нет ни сил, ни желания уточнять детали.

Сбрасываю звонок. Откидываюсь на спинку кресла, позволяю себе пару секунд тишины. Смотрю в потолок, задерживаюсь в этом состоянии между вдохом и выдохом, будто бы надеюсь, что сейчас из ниоткуда появится решение всех проблем.

Но перед глазами – ни Илья, ни кипа документов, ни даже эта несчастная Лика. Нет. Всплывает она: блондинка из кафе, Виола. Улыбка странная, взгляд упрямый, движения уверенные, от них невозможно оторваться.

Усмехаюсь, сам себе. Как же это всё банально и, чёрт побери, сложно одновременно. Брат хочет денег. Любовницы требуют внимания. А эта… эта только и хочет, чтобы её оставили в покое, но почему-то встревает в чужие жизни, помогает тем, кто и не просил. И при этом…

– Ведьма, блядь, – выдыхаю в пустоту, не скрывая ни досады, ни странного восхищения. – Чистой воды ведьма.

Достаю сигарету из пачки, щёлкаю зажигалкой и затягиваюсь прямо в кабинете, чувствуя, как едкий дым немного притупляет злость и усталость, хотя, по правде, только сильнее давит на виски.

Глава 8. Олег

В два часа мы со Львом выезжаем в «Мятный лист».

Машина едет сама – я держу руль, но мысли где-то в стороне, будто всё происходит не со мной. Лев сидит рядом, листает свой телефон, но я знаю – он тоже парится.

– Слушай, – начинаю первым. Не люблю молчанку в машине – от неё мысли в голову лезут разные. – По Илье что думаешь?

– А что думать? – Лев откладывает телефон. – Тварь он. Но юридически чист. Долю свою имеет право требовать.

– Требовать – да. Получать – нет.

– Ты жёстко, – усмехается. – Олеж, мы с тобой это завод считай зубами выгрызали, а эта шалупонь из пупка нас по миру пустить может. Я ж не для того, бабки вваливал, чтобы долю иметь, а прибыль нет. Надо прессовать его.

Я молчу, выруливаю на трассу. Подрезаю кого-то – сигналят, похуй.

– По цехам что? – спрашиваю. – «Вепрь» дособирают?

– Послезавтра последнюю партию отгружаем. Заказчик доволен, говорят, даже премию выпишут.

– Нахуй мне их премия, – отмахиваюсь. – Мне чтобы стволы не клинило на холостом ходу. В прошлый раз на полигоне «Вепрь» зажевал подачу. Позорище.

– Это был брак единичный, – Лев серьёзнеет. – Мы заменили узел подачи. Новая партия на фрезерных с ЧПУ шла, там допуски минимальные.

– Допуски, блядь, – цежу. – Я на заводе вчера был. Смотрел «Буревестник» новый. Затворная рама люфтит. На полмиллиметра. Но люфтит.

– Это на тестовом образце. Мы подгоним. На меня бурагозить за зря не надо.

– Подгоните, – киваю. – К тендеру чтоб как часы работал. Аркашову покажем – пусть руками пощупает. Человек он старый, в оружии понимает. Если «Буревестник» его убедит – считай, полдела сделано.

– А если нет?

– Если нет – значит, будем гражданским стволом дальше торговать. Конкуренты сожрут.

Лев вздыхает. Тоже понимает, что на кону.

– Кстати, – говорит. – По станкам. Немцы подтвердили поставку через три недели. Пять новых обрабатывающих центров.

– Хорошо. А людей кто учить будет? Старые токари на советском дерьме работали, а тут ЧПУ, цифры, программы.

– Я нашёл трёх молодых. С опытом. Завтра придут знакомиться.

– Посмотри сам. Нам сейчас косяки не нужны, сам знаешь.

Сворачиваю на парковку «Мятного листа».

Выходим. Солнце в глаза – режет, но внутри ни капли тепла. Одна хуйня на душе. Всё бесит. Илья, завод, тендер. И эта... Виола. Которая из головы не идёт. Ну что за наваждение? Обычная официантка, полноватая, с принципами. А я как кобель на цепи – всё туда же.

Анюта на ресепшене – улыбка на все тридцать два, помада алая, зубки ровные. Помню, как недавно этими губами старалась. Старалась так, что аж глаза закатывались. Вот это ротик был – хоть сейчас на обложку. А мне похуй. Прохожу мимо, даже не киваю. Вот так, Анют. Дожили.

– В випку? – голосок сладкий, как сироп.

– Да. Там посидим. Не в зале же рожей светить, – бурчу не оборачиваясь.

Заходим. Всё как в прошлый раз: диваны кожаные, стол дубовый, массивный, шторы бархатные, тяжёлые. Свет приглушённый, лампы едва горят, в углах – мягкие тени. Сажусь на своё место – у стены, чтобы дверь видеть. Люблю контролировать входы-выходы. Лев напротив, папку с бумагами кладёт на край стола – аккуратно, но под рукой.

– Закажем чего? – спрашивает, расстёгивая пиджак.

– А чего на сухую сидеть, – бросаю взгляд на кнопку вызова.

Лев усмехается. Ухмыляется, гад, но молчит. Умный.

Жму кнопку. Тишина. Секунд двадцать – и дверь открывается.

Вот это фигура! Вот это грудь! Вот это задница!

Виола.

Фартук белоснежный, волосы – серебром отливают, собраны в высокий хвост, ни одной выбившейся пряди. Губы бантиком, взгляд прямой, спокойный. Платье сегодня тёмно-синее, с длинным рукавом. Хотя в зале душно. Прячет что-то под этими рукавами? Щёки румяные, без макияжа, глаза чистые, серые. Ни страха, ни злости – только ровное безразличие.

Сучка хочет меня? Или нет? Хер пойми. Стоит такая правильная, вся из себя неприступная. А у меня уже член в штанах шевелится, только смотрю на неё.

– Добрый день, – голос ровный, спокойный, ни единой эмоции. – Что будете заказывать?

Лев рот открывает, но я опережаю:

– Минералку. И виски двойной. А ты что будешь? – смотрю на Льва, чтобы не смотреть на Виолу. Не получается.

– Американо. И воды.

Виола кивает, записывает в блокнот. Кисть лёгкая, движения быстрые, отточенные. Руки у неё – пальцы длинные, ногти коротко стрижены, без лака. Всё просто, но аккуратно. Помню, какие они были тёплые и уверенные, когда бинтовала меня. Помню каждое прикосновение. Сука, даже сейчас мурашки по спине.

Она тянется к меню – убрать со стола. И тут рукав платья задирается выше локтя.

В глазах темнеет.

На запястье – синяк. Огромный, багрово-жёлтый по краям, чёрный в середине. Размером с мужской кулак. Не сегодняшний – края уже заживают. Кто-то сжал эту тонкую руку так, что кости трещали.

Внутри всё обрывается. Будто кто-то резко дёрнул за нить, на которой держалось моё спокойствие. Кровь сначала уходит из головы – в ушах шум. Потом приливает обратно, и я слышу, как стучит в висках. Кулаки сжимаются сами, ногти впиваются в ладони.

– Что это, блядь? – спрашиваю тихо. Так тихо, что сам себя не узнаю. Голос ниже обычного, почти шёпот, но в нём – железо. Это страшнее любого крика.

Лев замирает. Смотрит на меня, потом на её руку. Улыбка с его лица сползает мгновенно. Он всё понял.

А я смотрю на Виолу. И жду ответа. Потому что, если кто-то посмел её тронуть – этот кто-то сегодня же пожалеет, что родился на свет.

Глава 9

Лев замирает. Его глаза скользят с моего лица на её руку, лицо каменеет, губы сжимаются в тонкую линию – в одну секунду он из расслабленного мужика превратился в хищника, который почуял добычу. Или угрозу. Я его понимаю.

Виола резко одёргивает рукав, словно пытается стереть след, но мы уже всё увидели. Дёрганое движение – вжих, и рука под стол. Только поздно, сучка. Мы не слепые. Она быстро делает короткий вдох, зрачки расширяются, потом она выпрямляется, подбородок чуть выше. Я не пропускаю – дрожь в уголках губ, сжавшиеся пальцы. Пальцы в кулак – так держатся те, кто боится, но не хочет показывать.

– Ничего, – говорит она, голос хрипит, как будто в горле что-то застряло.

– Я не спрашиваю, – вскакиваю, диван с неприятным скрежетом уходит назад. Аж ножки заскрипели по полу. – Я сказал: что это, блядь?

– Олег, – Лев берёт меня за плечо, пальцы сдавливают, пытается остановить. – Спокойно.

Я скидываю его руку. Не сейчас, Лев. Держись подальше. Я не в том состоянии, чтобы меня трогали.

Я делаю шаг к ней. Она не отступает, но вижу, как напряглась: плечи как струны – вот-вот лопнут, подбородок вверх, ноздри раздуваются, дышит, как загнанная лошадь. Смотрит прямо – но под этой бравадой плавает страх, едва уловимый, но настоящий. Я его чую. Как зверь.

– Кто? – спрашиваю. – Отвечай.

– Не ваше дело, – выдавливает.

– Будь добра ответить на вопрос, – рычу, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Ярость и ещё что-то. Бешенство от того, что она не подпускает.

Она упрямо молчит, взгляд её цепко вцепился в меня, ни на миллиметр не дрогнув. Вот же упрямая сучка – взгляд ледяной, но под ним что-то дрожит, как лужа под ветром. Я остро ощущаю запах её духов: сначала резкие, как пощёчина, цветочные ноты, потом мягкое, почти домашнее облако ванили – и где-то под этим кислый, пронзительный страх, который не спрячешь даже за самым дорогим парфюмом. На висках у неё выступает пот, волосы прилипли к коже. Она всё равно не моргает. Гордая, блядь. И это бесит ещё больше.

– Виола, – Лев осторожно встаёт, подходит сбоку, будто боится спугнуть дикую кошку, голос у него тише, мягче, чем у меня, почти просительный. – Мы просто волнуемся за тебя. Это ненормально, понимаешь? Если тебе нужна помощь…

– Ничего мне не нужно, – резко перебивает она, и голос у неё вдруг становится злым, жёстким, даже стальным – ни следа прежней дрожи. – Всё нормально. Я просто упала.

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони до боли.

– С хуя ли ты упала, чтобы такие синяки были? – не отпускаю, не могу остановиться, слова срываются сами собой, как пули из глушителя. – Ты на руку упала? Тут же, блядь, видно отпечатки пальцев. Это мужская рука, не ври мне.

Её лицо стремительно бледнеет, словно кровь уходит куда-то внутрь. Даже губы становятся почти белыми, будто я ткнул в самое болезненное место. Попал в точку, сука. Но она цепляется за остатки гордости, не отступает, только дыхание сбивается, как у загнанного зверя. Грудная клетка ходит ходуном.

– Я сказала, не ваше дело, – выдавливает сквозь зубы, каждое слово – как выстрел. – Вы заказывать будете или мне позвать другого официанта? Я не обязана терпеть допросы.

Я уже не слышу себя, только глухо гудит в ушах от злости и бессилия.

– Ты…

– Олег, – Лев резко дёргает меня за локоть, рука его неожиданно сильная, пальцы стальные, сжимает больно, будто вынуждая меня вернуться в реальность, – не при ней.

– Нахуй спокойно! – вырываюсь. – Ты видел это? Кто-то её…

Дверь открывается крайне не во время.

Входит Аркашов.

Жирный, лысый, в дорогом костюме. Портфель кожаный, часы «Патек» на пухлом запястье – блестят, сука, как витрина в ГУМе. Улыбается, щурится, довольный жизнью, потому что не видит того, что вижу я.

– Олег Владимирович, извините, что рано. – жмёт мне руку, липкая ладонь. – Освободился пораньше. Думал, вы уже здесь. – Потом смотрит на Виолу, на меня, на Льва. Замечает напряжение, но виду не подаёт. Старый лис. – Я не вовремя?

Виола делает шаг назад. Прячет руку за спину. Лицо снова спокойное, будто ничего не было. Профессионалка, блядь. Надела маску – и порядок. Только глаза выдают – в них ещё плещется тот самый страх, который она так отчаянно прячет.

– Я вернусь через несколько минут, – говорит ровно. Разворачивается и уходит. Даже не взглянула на меня.

Дверь закрывается.

Я стою посреди випки, сжимаю кулаки. Дышу через раз – носом, ртом, не важно. В груди горит. Кровь стучит в висках так, что голова раскалывается.

Лев смотрит на меня. В глазах – тревога. Он знает меня давно. Знает, что если я так завёлся – просто так не успокоюсь. Знает, что я могу натворить.

– Олег, – говорит тихо, чтобы Аркашов не слышал. – Потом.

– Что – потом? – цежу сквозь зубы.

– Потом разберёмся. Сейчас работа. Тендер на кону. Не проеби его из-за бабы.

Аркашов переводит взгляд с меня на Льва. Ничего не понимает, но не спрашивает.

– Проходите, – говорю ему, выдавливая улыбку. Чувствую, как лицо деревенеет, будто гипсом залили. – Садитесь. Давайте по делу.

Сам сажусь на диван. Беру папку, открываю. Делаю вид, что сосредоточен. Лев садится рядом, пододвигает свои бумаги.

Аркашов что-то говорит про тендер, про условия, про проценты. Тычет пальцем в цифры, что-то доказывает, объясняет. Я киваю, отвечаю – на автомате, как робот, у которого сгорел процессор. Мысли не здесь.

Лев толкает меня локтем. Я возвращаюсь.

– Ты слушаешь? – шепчет.

– Да, – вру. Потому что не слушаю. Потому что перед глазами – её запястье, её глаза – испуганные, но гордые.

Как бы мои мысли ни летали то и дело к этой белокурой официантке, но на кону сотни миллионов. Поэтому я силой возвращаю себе деловой лад – собираю волю в кулак, проглатываю злость, заталкиваю её куда-то глубоко, в подвал, где она будет ждать своего часа. Беру папку, смотрю на цифры.

– Так, – говорю Аркашову. – Давайте ещё раз по условиям. Медленно и с расстановкой.