Читать книгу "Грубиян"

Глава 16

Желудок неприятно урчит на весь кабинет. Я бросаю взгляд на часы – самое время идти обедать и заодно напомнить одной фигуристой недотроге, что надо отвечать на сообщения. Хватаю пальто и иду к выходу. В дверях сталкиваюсь со Львом. Киваю ему и мы уже вдвоём идём к машине.

– Юрист сказал легально вывести Илью практически невозможно, – коротко докладываю я, не вдаваясь в детали. – Разделение – долго. Продажа доли – дорого.

Парит меня это всё, а ещё ебучее чувство вины перед партнёром. Когда несколько лет назад Лев вкидывал деньги в завод, я ему обещал, что проблем не будет. И тут такие траблы.

– Значит, остаётся умолять, что ли? – Лев мрачнеет, потому что он понимает, что «разговор» в моём исполнении – это не всегда дипломатия, и часто это заканчивается разбитыми костяшками.

– Я что-нибудь придумаю. Но сначала – жрать. Поехали в рестик.

– Олеж. Ты в курсе, что у нас тендер горит, Аркашов ждёт документы, а Илья в любой момент может устроить очередную подлянку?

– В курсе. И именно поэтому мне нужно сначала поесть и выдохнуть. Иначе я приму неверное решение. Поехали-поехали.

Лев вздыхает, но не спорит. Смотрит правда, как на дебила – тем самым взглядом, которым обычно смотрят на человека, решившего прыгнуть с обрыва в ледяную воду, – но я и фиг с ним.

Мозги вскипают от того, что всё через какие-то дебри. Ну хоть за обедом рядом с куском мяса будут аппетитные сисечки Виолы.

– Ты улыбаешься, – замечает Лев таким тоном, будто сообщает мне смертельный диагноз.

– Я слежу за дорогой.

– Ага. Следишь. У тебя сейчас лицо как у кота, который сметану нашёл, объелся до отвала и теперь сидит и облизывается.

– Отъебись, Лёв.

– Я так понимаю, спрашивать не надо, где мы будем обедать?

– Там же, где обычно.

– Ну конечно. Я бы удивился, если бы ты предложил другое место.

Паркуюсь у «Мятного листа» с чувством, которое я не испытывал уже много лет – таким острым, почти детским нетерпением, когда каждая минута кажется часом. Глушу мотор, выхожу из машины, поправляю воротник пальто и направляюсь к входу, не дожидаясь Льва.

В ресторане тепло и пахнет кофе с корицей – этот запах я теперь, кажется, буду ассоциировать с ней до конца жизни. Я сразу нахожу её глазами, как самонаводящаяся ракета находит цель. Стоит у барной стойки, фартук белоснежный, волосы собраны в тугой хвост, спина прямая – и рука забинтована. Я замираю на полшаге. Ну когда? Когда она успела? Я же вчера вечером высадил её у подъезда, она была цела – то есть синяк был, но рука была в порядке. А теперь бинт от запястья почти до локтя. Как, блядь, так?

Мы проходим в випку, и я плюхаюсь на диван с таким расчётом, чтобы видеть вход. Лев садится напротив, достаёт телефон, но я даже не смотрю в его сторону – всё моё внимание приковано к двери, за которой она появится с минуты на минуту.

Заходит – и тут же глазки в пол. А это ещё что за новости? Вчера смотрела как волчица, готовая вцепиться в глотку, а сегодня скромница-скромницей, будто первый раз меня видит. Я не успеваю даже поздороваться, как она уже начинает свою официантскую речь.

– Здравствуйте, – лепечет, и я прямо слышу, как голос дрожит.

– Привет, – отвечаю, стараясь говорить спокойно, хотя спокойствия во мне сейчас примерно ноль. – А что с рукой?

– Нужно было быть чуть порасторопней, – она пожимает плечами, и в этом жесте такая наигранная беззаботность, что мне хочется рассмеяться. – Уронила чашку. Ну знаете, как бывает.

Знаете. Она говорит мне «знаете» после того, как вчера я целовал её в машине и она отвечала мне с таким жаром, что у меня до сих пор губы покалывает и член шевелится. Я рассматриваю её лицо внимательно, как бракованную деталь на конвейере – и на нём разве что маркером не написано «враньё». Глаза бегают, щёки красные, дыхание сбитое.

Я поднимаюсь на ноги медленно, как хищник, который не хочет спугнуть добычу раньше времени. Подхожу к ней вплотную – так близко, что чувствую запах, слышу её дыхание, вижу, как пульсирует жилка на шее. Приподнимаю её подбородок пальцем .

Виола успевает открыть рот и выдохнуть:

– Я на работе.

– Угу… – отвечаю я прямо в её губы.

И, как и обещал в сообщении, засасываю её ротик – жадно, глубоко, без всяких этих нежностей и прелюдий, потому что я ждал этого с самого утра, с той самой минуты, как проснулся в пустой постели. Она мычит что-то неразборчивое, пытается отстраниться, упирается ладонями мне в грудь – но это сопротивление такое слабое, такое формальное, что меня от него только сильнее вштыривает. Прямо как вчера – и возмущается, и отвечает одновременно, и от этой двойственности у меня сносит крышу напрочь. Вкусная зараза. От неё пахнет кофе и чем-то сладким.

Но как только я выпускаю её губы – с огромным усилием, буквально заставляя себя оторваться, – мой взгляд падает на её левую щеку. И я замечаю, что она отличается от правой. Цвет не тот. И текстура не та – слишком плотный слой тонального крема, а под ним…

– Это что за хуйня?! – вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать.

Виола мгновенно опускает лицо вниз, прячет глаза, как провинившийся ребёнок, но я не даю ей уйти от ответа. Обхватываю её лицо рукой – осторожно, но крепко, – и приподнимаю. Она пытается вырваться,шипит как дикая кошка, загнанная в угол, и вдруг я чувствую острую боль между большим и указательным пальцем. Эта мелкая зараза меня укусила!

Глава 17. Олег

– Ты вообще с ума сошла?! – я одёргиваю руку и смотрю на следы зубов. Ничего себе, челюсти у неё что надо.

– А ты?! – она сверкает глазами, и в них настоящая ярость пополам с обидой. – Ты что творишь?! Сколько раз нужно сказать, что я на работе?!

Прикольно, то есть сливается с моих вопросов она, а я при этом должен ещё учитывать её ситуацию.

– Откуда синяк на лице? – я игнорирую её возмущение. – И давай без этих своих сказок про падения. Я же вижу.

Чую кровь вскипать начинает уже не по-детски.

Она замолкает, и в этой тишине я слышу, как Лев откладывает телефон. Виола смотрит на меня исподлобья, губы сжаты в тонкую полоску, ноздри раздуваются – и внезапно в ней что-то меняется.

– Скажем так, мне пришлось отстаивать свою честь и достоинство, – произносит она с вызовом, и в голосе звенит сталь, которую я не слышал раньше.

Я дышу как дракон при виде жертвенной девственницы.

– Кто?

– Не скажу.

– Виола… – её имя я произношу с нажимом, почти рыком.

– Нет, – отрезает она.

Сука, как же бесит!

Лев, который до этого сидел тихо, как мышь, не выдерживает и подаёт голос. Встаёт, подходит ближе, и я вижу, что он тоже напряжён – желваки ходят, взгляд цепкий.

– Виол, давай без выкрутасов, – говорит он спокойно, но с явным напором, который у него появляется только в серьёзных ситуациях. – Кто, где, когда. Мы по-быстрому всё порешаем, ты даже глазом моргнуть не успеешь.

– Я и сама порешала, – она поднимает подбородок ещё выше, прямой как струна. – И вообще, вы заказывать будете или мне позвать другого официанта?

Руки у меня уже трясутся от злости – не на неё, на того, кто посмел её тронуть, – а она глазками хлопает, строит из себя невинность и делает вид, что ничего особенного не произошло. Меня это бесит и восхищает одновременно.

– Я сейчас прилюдную порку официанта закажу, – цежу сквозь зубы. – Кто. Это. Сделал?

– Да что ты говоришь, Олег! – она вдруг оживляется, и в голосе прорезается откровенная издёвка. – Прямо-таки порку? А ты у нас, значит, специалист по поркам? Может, ещё и розги с собой носишь?

Внутри всё сжимается в тугой узел: ярость на того, кто это сделал, тревога за неё, и ещё что-то – то, чему я до сих пор не могу подобрать названия, но что разрастается в груди с каждым днём.

– Виола… – я предостерегающе рычу, потому что чувствую – ещё немного, и меня клапана сорвёт окончательно.

И тут она вдруг делает шаг ко мне, подходит близко, очень близко, – и шепчет на ухо, обдавая тёплым дыханием мою шею:

– Не парься. Я снесла ему кабину бутылкой.

Отстраняется. Смотрит на меня невинно, ресницами хлопает, ангельское личико – если бы не синяк и не этот бинт, можно было бы подумать, что она сейчас предложит выпить чаю. В глазах – ни страха, ни мольбы о помощи, ни заискивания. Только усталое, горькое удовлетворение человека, который сделал то, что должен был сделать, и ни о чём не жалеет.

– Бутылкой? – переспрашиваю я, и голос сам собой становится тише. А перед глазами уже пелена начинается.

– Бутылкой, – подтверждает она буднично, как о погоде. – По голове. У него наверняка теперь швы. Или сотрясение. Я не уточняла.

– А порез?

– Об осколок. Ерунда, заживёт.

– И кто это был? Анатолий?

Виола резко вскидывает глаза, и в них мелькает что-то похожее на панику. Неужто попал в цель?

– Заказывать будете или мне позвать другого официанта? – повторяет она, и это звучит как последняя линия обороны.

Лев быстро делает заказ на нас двоих – что-то из стейков, что-то из салатов, я даже не вслушиваюсь. Виола записывает, кивает, разворачивается, чтобы уйти. Но прежде, чем она делает шаг к двери, я говорю ей в спину – негромко, но так, чтобы каждое слово впечаталось:

– Если вздумаешь прислать другого официанта, я выйду за тобой в зал и принесу сюда на плече.

Она замирает на секунду. Не оборачивается. Но я вижу, как напрягаются её плечи под тканью. И, кажется, краем глаза замечаю, как уголок губ всё-таки ползёт вверх. Она выходит, а я падаю обратно на диван, выдыхаю тяжело и провожаю её взглядом.

– Олеж, – Лев смотрит на меня с тем выражением, которое бывает у сапёра, наблюдающего за коллегой, решившим прогуляться по минному полю, – ты понимаешь, что ты сейчас выглядел как ревнивый псих?

– Понимаю, – отвечаю я, не отрывая глаз от двери. – Мне похуй. Раз она говорить не хочет, значит надо пробить, что и как там у неё. Блять, ну что сложно так рассказать? Ну хоть бы как обычная баба села рядом, слезу пустила, что её обижают. Я бы рыцаря включил, принцессу спас, а она бы меня горячо отблагодарила. И вот все злодеи наказаны, а принцессы спасены.

Лев качает головой, но комментировать воздерживается. Я достаю телефон и вижу сообщение от Виолы, отправленное минуту назад.

«Ты ведёшь себя как пещерный человек.»

«Я и есть пещерный человек. Привыкай.»

«Может, тебе ещё дубину выдать?»

«Дубина у меня уже есть. Я вас кстати планирую познакомить»

«Ты невозможен.»

«Ты повторяешься. Придумай что-нибудь новенькое.»

Минут через десять дверь в випку открывается. Но вместо этой ведьмы с буферами, заходит незнакомая мне официантка. Она заносит тарелки, ставит на стол.

Нихуя себе манёвр эта бессмертная решила провернуть. Не говоря ни слова, я встаю и выхожу в зал. Виола стоит у столика, мило улыбается какому-то мужику.

И всё, у меня мозги уплывают в далёкие дали. Широкими шагами иду к ней, она успевает только личико в мою сторону повернуть. Ибо нефиг. Я предупреждал.

Глава 18. Виола

Я стою у столика в зале и мило улыбаюсь гостю – мужчине лет сорока, который уже минут пять рассказывает мне, какой именно стейк он хочет, хотя в меню их всего три позиции и он мог бы выбрать любую, не вдаваясь в подробности своей биографии. Я киваю, поддакиваю, записываю заказ и параллельно думаю о том, что Олег, кажется, всерьёз решил, будто я испугаюсь его угрозы. Ну-ну. Я скорее поверю, что мой отчим бросит пить и устроится на работу.

И в этот момент я слышу шаги за спиной. Тяжёлые. Быстрые. Я успеваю только обернуться – и вижу Олега. Его лицо не предвещает ничего хорошего.

– Ты что творишь? – только и успеваю выдохнуть я.

Он наклоняется, подхватывает меня одной рукой под бёдра, и в следующую секунду мир переворачивается вверх ногами. Я вишу у него на плече, как мешок с картошкой, и от неожиданности даже не кричу, а издаю какой-то сдавленный писк. Мои ладони упираются ему в поясницу, хвост съезжает набок, фартук задирается, и я чувствую, как кровь приливает к лицу – от злости, от унижения и ещё от чего-то, в чём я не хочу себе признаваться.

Гость, с которым я разговаривала секунду назад, замирает с открытым ртом. Олег, не сбавляя шага, бросает ему через плечо:

– Она занята. Закажите у другого официанта.

И спокойно так идёт в сторону випки. Как будто каждый день таскает девушек через весь ресторан. Скотина самоуверенная.

– Поставь меня! – шиплю я, молотя кулаками по его спине. – Олег, я серьёзно! У меня работа! Гости! Ты вообще нормальный?!

Он даже не замедляется. Его ладонь лежит на моих бёдрах, придерживая меня так, будто я ничего не вешу, и я чувствую, как под моим животом перекатываются его мышцы при каждом шаге. В голове мелькает мысль: «Господи, ну почему он такой сильный, это вообще нечестно». И тут же другая: «Виола, соберись, он тебя только что утащил как пещерный человек, а ты думаешь о его мышцах».

Мы проходим через короткий коридор, который соединяет зал и вип-зону. Других гостей здесь нет, нас никто не видит. И тут я принимаю решение. Не самое разумное в моей жизни, но чертовски удовлетворительное.

Я открываю рот, прицеливаюсь и кусаю его за задницу. Сильно. Так, что зубы смыкаются на плотной ткани брюк и на том, что под ней.

Олег вздрагивает, делает короткий рывок вперёд и издаёт звук – что-то среднее между рыком и удивлённым вскриком.

– Ай, блядь! Ты что, совсем ёбнулась?!

– Поставь меня, я сказала! – я снова молочу кулаками, на этот раз целясь по почкам. – Я тебя предупредила!

– Виола, ты сейчас договоришься, – рычит он, но в его голосе я слышу не злость, а что-то совсем другое. И это «что-то» заставляет моё сердце биться быстрее.

Он толкает дверь в випку и вносит меня внутрь. Я всё ещё вишу у него на плече и вижу перевёрнутую картину: диван, стол, заставленный тарелками, Льва – и рядом с ним Катю в фартуке, которая стоит слишком близко к гостю. Слишком. Её рука лежит на спинке дивана, прямо за плечом Льва, и она наклоняется к нему так, будто он не клиент, а как минимум её жених.

Катя новенькая, которую я попросила помочь с заказом, пока была занята с гостем в зале.

Олег наконец ставит меня на пол. Я поправляю фартук, одёргиваю платье, пытаюсь вернуть себе хоть какое-то подобие достоинства, а он уже смотрит на Катю тем самым взглядом, от которого у меня самой мурашки бегут. Но сейчас этот взгляд направлен не на меня – и я вдруг понимаю, что Кате я не завидую.

– Свободна, – бросает он ей коротко.

Катя замирает. Её накрашенные глаза переводятся с Олега на меня, потом на Льва, который сидит с таким лицом, будто он вообще не понимает, как тут оказался.

– Лев как раз делал заказ, – пытается возразить Катя, и её голос звучит выше обычного.

– Заказ уже сделан. Свободна. Дверь закрой с той стороны.

Он не орёт. Он говорит тихо, почти лениво, но в этом тоне – столько металла, что Катя, кажется, готова бежать, не дожидаясь повторения. Она бросает на меня быстрый взгляд – то ли извиняющийся, то ли осуждающий, – и выскальзывает за дверь.

Лев провожает её глазами, потом насмешливо смотрит на меня.

– Сама виновата, – Лев пожимает плечами.

– Да ничего, – я машу рукой, чувствуя, как горят щёки. – Это я её попросила помочь. Ну, пока была занята с другим гостем. До того, как меня... – я делаю паузу и кидаю взгляд на Олега, – ...один неандерталец схватил и утащил.

Олег стоит, скрестив руки на груди. Его лицо непроницаемо, но в глазах пляшут чёртики, которые я уже видела сегодня. Ему весело. Ему весело!

– Ты укусила меня за задницу, – произносит он так, будто сообщает интересный научный факт.

– Ты утащил меня через весь ресторан задницей к верху, – парирую я.

– Я предупреждал.

Лев издаёт звук, подозрительно похожий на смешок, и тут же прикрывается телефоном. Я стою посреди випки, раскрасневшаяся, растрёпанная, и смотрю на Олега, который смотрит на меня. И в воздухе между нами висит что-то такое густое, что, кажется, можно резать ножом.

– Садись, – говорит он.

– Я на работе вообще-то, – я всё ещё цепляюсь за остатки профессиональной гордости.

– Я в курсе. Твоя работа – обслуживать гостей. Мы гости. Я ещё не доел. Садись.

Он кладёт руку мне на плечо – большую, тёплую – и подталкивает к дивану. Я сажусь. Потому что спорить с ним, когда он в таком настроении, бесполезно.

Олег пододвигает к себе тарелку со стейком, нарезает кусок и подносит вилку к моему рту. Я смотрю на него в полном недоумении.

– Открой рот, – командует он.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно. Ты кусаешься. Тебе нужно мясо. Открой рот.

Лев больше не сдерживается и ржёт в голос. Я смотрю на него, на Олега, на кусок мяса, наколотый на вилку, и мне тоже хочется смеяться. Это всё настолько нелепо, настолько выходит за рамки всего, к чему я привыкла, что я просто... открываю рот.

Мясо сочное, с кровью, и на вкус оно именно такое, каким должно быть. Олег смотрит на меня с таким удовлетворением, будто я не прожевала стейк, а подписала контракт на миллион. Я жую, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица.

– А теперь меня, – говорит он и открывает рот.

– Ты в своём уме? – я давлюсь смехом.

– Ты меня укусила. Ты должна реабилитироваться. Корми.

Я закатываю глаза, но накалываю кусок мяса и подношу к его рту. Он перехватывает мою руку, задерживает на секунду и только потом позволяет себе откусить. Его пальцы на моём запястье – горячие, сухие. Я чувствую, как пульс бьётся прямо под его большим пальцем.

– Вы двое – самое комичное зрелище, которое я видел в этом ресторане, – замечает Лев из своего угла. – Я, конечно, разное повидал, но чтоб Олег кормил кого-то с вилочки...

– Завидуй молча, – отмахивается Олег, не глядя на него.

Глава 19. Виола

Мы доедаем в каком-то странном, почти домашнем молчании. Я всё ещё сижу, хотя понимаю, что надо встать, вернуться в зал, проверить столики. Но встать – значит нарушить это странное тепло, которое разлилось вокруг. А я не хочу его нарушать.

Я хочу посидеть так ещё немного, глядя, как Олег нарезает мясо широкими, уверенными движениями, как он двигает челюстью, когда жуёт, как его рука лежит на спинке дивана – большая, тяжёлая, расслабленная. Я ловлю себя на мысли, что мне нравится просто смотреть на него, сидеть рядом.

От него веет расслабленной уверенностью.

Наконец я поднимаюсь. Пора. Надо убирать посуду. Надо работать, в конце концов, я здесь именно за этим.

– Я сейчас вернусь, принесу кофе, – говорю я и складываю тарелки на поднос. Они звякают, и этот звук возвращает меня в обыденную реальность.

Левая рука – та, что с порезом, – слушается хуже, чем обычно. Я чувствую, как пальцы слабеют, когда я беру поднос, под кожей тянет и ноет, и на секунду я прикрываю глаза, пережидая эту тупую пульсирующую боль.

В подсобке я аккуратно перегружаю посуду в мойку, поправляю фартук, проверяю бинт – не промок ли. Всё в порядке. Кофе-машина шипит, выпуская струю пара, и я на автомате делаю два американо – для Льва, который пьёт кофе литрами, и для Олега, который просил чёрный без сахара. «Как твоя душа», – хочется добавить мне, но я молчу. В конце концов, моя душа сейчас не сильно слаще.

Через несколько минут я возвращаюсь в випку с кофе на подносе. Тяжёлую дверь толкаю плечом и прохожу внутрь.

Подхожу к столу, тянусь поставить чашку Льва, и тут предплечье пронзает резкая боль. Не та тупая, что была раньше, а настоящая – острая, как удар током, – от запястья до локтя, по ходу пореза, который ещё даже не начал толком затягиваться.

Я вздрагиваю всем телом, пальцы разжимаются сами собой, поднос наклоняется, и я в ужасе смотрю, как всё происходит будто в замедленной съёмке: чашка переворачивается, кофе – горячий, дымящийся, который я только что сварила, – выплёскивается и летит прямо на Льва. Прямо на его светло-серые брюки, на белую рубашку, на всё.

– Ой боже мой, – вырывается у меня. Это даже не крик – какой-то сдавленный стон, в котором смешались ужас, стыд и досада.

Лев вскакивает, дёргается, но поздно. Огромное тёмное пятно расползается по его паху и коленям, кофе капает на пол, на диван, на его руки, которыми он пытается отряхнуть брюки. Горячий пар поднимается от ткани, и я понимаю – это конец. Брюкам конец. Моей репутации конец. Всему конец. Надеюсь его мужскому достоинству хотя бы не конец, иначе мне прикопают где-нибудь в лесочке.

Я хватаю салфетки со стола – целую стопку, – и падаю на колени перед ним, не думая о том, как это выглядит. Прямо на холодный пол, на котором, кажется, ещё остались капли пролитого кофе, и они впитываются в колготки, но мне всё равно. Я просто вижу испорченную дорогую ткань и понимаю, что это катастрофа.

– Извини, пожалуйста! Это из-за руки, я не удержала! – я прижимаю салфетки к его брюкам, пытаясь хоть как-то спасти ткань, промокнуть, впитать, но понимаю, что это бесполезно – пятно слишком большое, слишком тёмное, и оно уже въелось в дорогие волокна. – Я оплачу химчистку, честное слово. Или новые брюки. Я не знаю, сколько они стоят, но я отдам, правда отдам, ты только скажи сумму...

Лев поднимает руки, явно не зная, куда их деть и как реагировать на то, что официантка стоит перед ним на коленях и с остервенением трёт салфетками его ляжки, которые находятся в опасной близости от того места, которое официанткам трогать вообще не положено.

– Виол, да ладно, ерунда, это просто...

– Не просто ерунда! – я продолжаю вытирать, чувствуя, как горят уши и щёки, как кровь приливает к лицу от стыда и неловкости. Я уже не понимаю, что именно я вытираю – кажется, я просто механически вожу салфетками туда-сюда, потому что остановиться сейчас означает признать масштаб катастрофы. – Что-то мне подсказывает, что это очень дорогие брюки, я знаю, сколько стоит такая ткань, и я...

– Встань.

Голос Олега разрезает воздух, как нож. Не громкий – тихий. И от этого в сто раз страшнее. Я слышала, как он кричал на Аркашова – там был рык, была ярость. Сейчас другое. Сейчас он говорит так, как говорят люди, которые уже перешли черту и теперь абсолютно спокойны. Абсолютно. И это спокойствие пугает больше всего.

Я замираю. Мои руки, сжимающие мокрые салфетки, застывают на колене Льва в какой-то совершенно неприличной позе – я это понимаю только сейчас, когда поднимаю глаза и вижу, куда именно я их положила. Поднимаю голову и вижу лицо Олега. Оно каменное. Челюсть сжата так, что желваки выступили буграми под кожей. Ноздри раздуваются, как у быка перед атакой. Глаза – тёмные, почти чёрные от расширившихся зрачков – прожигают меня насквозь. В них нет ни следа того тепла, которое было минуту назад, когда он кормил меня с вилочки и смеялся, рассказывая, как я укусила его за задницу.

Сейчас это взгляд человека, который только что увидел что-то неправильное. Что-то, что сломало в нём какой-то важный внутренний предохранитель, о существовании которого я даже не догадывалась.

Он смотрит не на пролитый кофе. Не на Льва. Он смотрит на меня – на коленях перед другим мужчиной. На мои руки на чужом бедре. На мой склонённый затылок.

– Встань, – повторяет он тише, но от этого только страшнее. Каждое слово – как удар молотка по наковальне, и я чувствую, как вибрация от этих ударов расходится по всему телу. – Я сказал – встань. Немедленно.

Я встаю. Колени дрожат, и я не знаю, от чего больше – от испуга или от того, как он на меня смотрит. Мои пальцы всё ещё сжимают мокрые от кофе салфетки, и капли падают на пол с противным звуком – кап, кап, кап. Я не могу отвести от него глаз, хотя очень хочется. Хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, испариться, стать невидимой – только бы не стоять под этим взглядом.

Лев наконец приходит в себя и начинает отряхиваться. Он, кажется, единственный здесь, кто сохранил способность соображать.

– Олеж, успокойся, это просто кофе. Виола не виновата, у неё рука забинтована, ты сам видел. Ничего страшного не произошло.

– Я всё оплачу, – повторяю я упрямо, цепляясь за эти слова, как утопающий за соломинку. Может быть, если я буду говорить про деньги, про химчистку, про свою вину – он переключится? Может быть, он перестанет смотреть на меня так?

– Не хватало ещё с бабы деньги брать, – рычит Олег, и в его голосе такая смесь злости и чего-то ещё, какой-то почти физической боли, что я на секунду забываю, как дышать.

– Но я виновата!

Я повторяю это, и голос мой срывается. Олег делает шаг ко мне. Потом останавливается.