Читать книгу "Грубиян"

Глава 10. Олег

Аркашов – старый проходимец, я это знал и раньше. Но то, что этот дегенерат вытворяет в випке «Мятного листа» в рабочее время – это даже для меня пиздец.

– Вы извините, Олег Владимирович, – мурлычет он, роясь в портфеле. – Мне нужно немного... сосредоточиться перед разговором.

Я молчу. Смотрю.

Он достаёт маленький прозрачный пакетик. Внутри – белый порошок, мелкий как мука. Достаёт ключ от машины, плоским концом аккуратно высыпает на стеклянную столешницу ровную тонкую дорожку. Скручивает купюру в трубочку – евро, пятидесятка.

– Ты серьёзно, что ли? – спрашиваю. Голос спокойный, но внутри уже всё кипит.

Аркашов поднимает на меня мутноватые глазки. Улыбается.

– Свои люди, Олег Владимирович. Не впервой. Расслабься.

– У меня завод, – цежу. – Мои люди – те, кто стволы собирают и брак отсеивают. А не те, кто дорожки нюхает в рабочее время.

Он пропускает мимо ушей. Прижимает купюру к носу, наклоняется – раз, и дорожки нет. Запрокидывает голову, трёт переносицу. Жмурится, как кот, которого за ухом почесали.

– Хорошо пошла, – выдыхает. – Давно такого чистого не брал.

Лев рядом молчит, но я вижу – он тоже бесится. Пальцы по папке барабанят, губы сжаты, желваки так и ходят. Аркашов нам сейчас пиздец как нужен, выёбываться я особо не могу, но когда он в таком состоянии – от него одни проблемы. Но, чтобы с такой дрянью связываться, это ж надо вообще отбитым на всю башку быть.

– Давай по делу, – говорю жёстко. – Тендер.

Аркашов вытирает нос тыльной стороной ладони, откидывается на спинку дивана. Глаза уже блестят – порошок ударил в голову, включил режим «всё могу, всё решу».

– Слушай сюда, Олег, – говорит, пальцем тычет в воздух. – Тендер через месяц. Госзаказ на боевое оружие – первая партия на триста миллионов. Конкурентов – трое. Дзержинский завод, «Техноимпульс» и ещё одна контора, которая вообще не в теме, но их человек сверху толкает.

– Дзержинский – говно, – вставляет Лев. – У них станки старые, допуски пляшут.

– Знаю, – кивает Аркашов. – Но у них связи в министерстве. А у тебя что?

– У меня качество. И сроки. И немецкое оборудование. И ты.

– Этого мало, – Аркашов понижает голос. – Нужны документы. Полный пакет: производственные мощности, штатное расписание, сертификаты на каждый ствол, заключение независимой экспертизы. И главное – финансовый отчёт за последние три года. Чистый, без дырок.

Я молчу. Лев рядом начинает листать папку.

– Всё это у нас есть, – говорит Лев. – Кроме независимой экспертизы. Её делают две недели.

– Значит, есть две недели, – Аркашов поднимает палец. – Через четырнадцать дней я должен получить полный пакет. Всё – у меня на столе. Иначе я не смогу вас протащить. Тендер закрытый, но комиссия будет смотреть бумаги. Если хоть одна запятая не сойдётся – вылетаете.

– А откат? – спрашиваю прямо.

Аркашов улыбается. Хитро, по-лисьи.

– Пять процентов сверху. От суммы контракта. После победы.

– Три, – говорю.

– Четыре, – не торгуется. – И никаких «но». Я рискую своей башкой, если вы сорвёте поставки. У вас всё стабильно? Нет проблем с документами? С акционерами?

Я напрягаюсь. Лев тоже замирает.

– Всё в порядке, – говорю ровно.

– А брат твой? – Аркашов смотрит мне прямо в глаза. – Илья? Слухи нехорошие ходят. Если он начнёт тяжбу, замнёт активы – вы не сможете участвовать в тендере. По закону, если есть корпоративный спор, вас не допустят.

Внутри всё холодеет. Сука, откуда он знает? Уши у него длинные, блядь.

– Илья – не проблема, – цежу сквозь зубы.

– Проблема, – Аркашов подаётся вперёд. Глаза серьёзные, мутная пелена спала. – Я тебе говорю, как есть. Пока ты не решишь вопрос с братом – я не могу запустить ваш пакет документов. Потому что, если он подаст в суд через неделю, меня же и уроют. Скажут – а ты чего не проверил, а ты чего допустил?

– Две недели, – говорит Лев. – Нам нужно две недели, чтобы всё закрыть.

– Две недели, – кивает Аркашов. – Ровно. Через четырнадцать дней я жду у себя в кабинете полный пакет. И чтобы ни одного судебного иска на ваши активы. Убери вы этого родственника, чё как девственники в первый секс! Поняли?

– Поняли, – отвечаю.

Аркашов откидывается, снова становится расслабленным. Берёт коньяк, делает глоток.

– Ну а теперь – отдыхаем. Где эта красотка, которая нас обслуживает?

Я сжимаю челюсть. Лев бросает на меня быстрый взгляд – он уже понял, что сейчас начнётся.

– Я позову, – говорю холодно. – Но ты руки при себе держи.

– Ой, да ладно тебе, – машет рукой Аркашов. – Я по делу, без глупостей.

Нажимаю кнопку вызова.

Дверь открывается через минуту. Виола заходит спокойной, но я вижу – она напряжена. Плечи чуть выше обычного, губы сжаты.

– Что будете заказывать? – спрашивает ровно.

– Садись с нами, красавица, – Аркашов похлопывает по дивану рядом с собой. – Выпьем за знакомство.

– Я на работе, – отвечает Виола, не двигаясь.

– Работа подождёт. Начальник не будет против. Правда, Олег?

Она переводит взгляд на меня – в глазах лёд. Ох не была бы она на работе, по-любому уже бутылка коньяка встретилась с головой Аркашова.

– Аркашов, – говорю тихо. – Она сказала – на работе. Не трогай.

– Да я же по-человечески, – депутат не унимается. Встаёт, подходит к Виоле. Смотрит на неё сверху вниз – он выше её на голову. – Ты чего такая неприступная? Мы же не чужие люди. Выпей с нами рюмку, расслабься.

– Отойдите, – говорит Виола. Голос твёрдый, но я слышу – край. Тонкая грань между спокойствием и истерикой.

Аркашов кладёт руку ей на плечо. Пальцы толстые, в перстнях.

– Ну чего ты…

– Руку убрал, – вскакиваю. Диван отодвигается с противным скрипом.

Аркашов оборачивается. Глаза мутные, но в них уже мелькает понимание – переборщил.

– Олег, ты чего? Я же…

– Я сказал – убери руку, – подхожу к нему. Близко. Вплотную. Смотрю сверху вниз. – Она тебе сказала «нет». Это понятное русское слово. Или тебе перевести на блатной?

Депутат моргает. Смотрит на мои кулаки, на моё лицо. Я сейчас не шучу, и он это видит.

Рука его поднимается. Он делает шаг назад.

– Ладно-ладно… без обид… я же по-дружески…

– Иди на место, – говорю ему как псу. – И сиди там.

Аркашов плетётся к дивану. Садится, надувает губы, как обиженный ребёнок. Берёт коньяк, залпом пьёт.

Виола стоит у двери. Белая как бумага. Смотрит на меня. Глаза блестят – от страха или от злости, хер разберёшь.

– Всё в порядке? – спрашиваю.

– Да, – выдыхает. – Спасибо.

– Иди, – киваю.

Она уходит. Дверь закрывается.

Я сажусь обратно. Беру виски, делаю глоток. Делаю большой глоток – горло обжигает. Жидкость растекается по пищеводу теплом, но не гасит ничего внутри. Второй глоток. Руки всё ещё трясутся – от злости, от бешенства, от того, как близко я был к тому, чтобы разбить этому жирному уроду его ебало.

Аркашов видимо не получив нужного удовольствия быстренько начинает сворачиваться. Собирает свои бумажки, портфель, бормочет что-то про дела, про встречи. Я на всякий случай провожаю его на улицу – проверяю, чтобы его водитель забрал. Заодно и сам проветрюсь, а то в випке воздух спёртый от его коньячного перегара и порошковой вони.

Машина отъезжает. Я стою на крыльце, курю. Дым горчит на языке, ветер сдувает пепел в сторону. В голове – грёбаная каша.

Бросаю окурок в урну. Возвращаюсь внутрь.

В зале людно – обеденное время прошло, но народ ещё сидит. Официанты снуют туда-сюда с подносами. Анюта на ресепшене улыбается, но я прохожу мимо.

И тут я её вижу.

Виола стоит у барной стойки. Рядом с ней – менеджер или как там его. В общем, явно её начальник. Вышколенный паренёк с идеальной причёской. На его волосах больше геля, чем в сиськах эскортниц. Он что-то ей говорит, она кивает, лицо спокойное, но я вижу – устала. Плечи чуть опущены, под глазами тени.

Иду к ним.

Парень замечает меня первым. Вытягивается, лицо моментально складывается в дежурную улыбку – такую сладкую, что зубы сводит.

– Добрый вечер! – щебечет. – Чем могу помочь?

Смотрю на него сверху вниз. Потом перевожу взгляд на Виолу. Она замирает. Смотрит настороженно – ждёт подвоха.

– Я у вас можно вашего официанта украду, – говорю. – Надолго.

Парень в растерянности сначала смотрит на блондиночку, потом на меня. Соображает, видимо, что я не тот клиент, которому отказывают.

– Конечно-конечно, – выпаливает. – Виола, иди, я девочкам твои столы передам.

Он подталкивает Виолу в мою сторону. Легко так, но настойчиво. Не оставляя ей шансов соскочить. Ну хоть тут не выёбываемся.

Виола бросает на него быстрый взгляд – в нём и злость, и обречённость. Но она молчит. Поправляет фартук, одёргивает платье. Спина прямая, подбородок поднят – идёт за мной, как на казнь.

Я разворачиваюсь и иду следом в випку. Улыбка тянет мою рожу сама по себе.

Глава 11

Виола встала у порога как вкопанная. И не в том смысле «красивая статуя», а в смысле «сейчас ломанется обратно в зал». А что-то даже напрягся слегка, а не отрезать ли ей пути отхода?

– Закрой дверь, – говорю.

Она медлит, а я прям слышу, как у неё весы в голове скрипят, выбирая следующее действие и его последствия.

– Чего вы хотите?

Она так устало это выдаёт, что мне даже не по себе становится.

– Падай на диван. Посиди со мной.

– Вы понимаете, что я в этом ресторане не от скуки, а потому что деньги хочу заработать?

В её голосе праведное возмущение. Как у тетки в очереди, которой на кассе сдачу мелочью дали. Будто я у неё смену украл и теперь за бесплатно выкатываю разговоры.

– Виол, – говорю. – Я что-то не пойму. Я что, жмот на чаевые? Ты давай меня с плинтусом не равняй. Я в этот рестик пару лет исправно хожу и думаю ты должна была доколшматить в башке своей, что Оля ваша мне тут хуй полировала не от того, что у меня красивые глазки. Да и крэйзи меню я что-то на столе не заметил. Всё ж чинно-благородно. Бабки оставляю с оттопыренным пальчиком.

Молчит. Двадцать секунд стоит, изучает как ювелир перед лупой. Села наконец. Внутри пылить уже начинаю. Закидываю ногу на ногу, а носок ботинка то и дело ходит из стороны в сторону.

– Сколько тебе лет? —Вопрос, который меня беспокоил последние пару дней.

– Двадцать три.

Я аж выдыхаю с облегчением, а она смотрит с подозрением. Ну я ж хоть и местами отбитый, но не конченный, чтоб совсем на малолеток смотреть. Хотя и с этой 12 лет разницы, ну нихрена себе.

– Слава богу. Хоть не мелюзга.

– Это такой комплимент?

Усмехнулась и бровь приподняла. Ну хоть какая-то реакция.

– Констатация факта. Я не из тех пассажиров, что по мелким девочкам тащатся. Фу, блять. У меня принцип: чтоб в ресторане вино заказать могла, а не сок в трубочке.

Дернулся уголок губ. Не улыбка – так, тень улыбки. Но я заметил.

– Вы меня украли у начальника, чтобы спросить про возраст?

– Нет. Чтобы спросить про синяк.

Лицо – в камень. Будто я не про руку, а про её эпиляцию между ляжек спрашиваю. Плечи напряглись. Ткань платья натянулась – мышцы в узел. Ой бляяя, вот чего напрягается-то?

– Я уже сказала. Я упала.

– Врёшь, – говорю спокойно, но внутри уже начинает нагнетаться раздражение. – И ты знаешь, что врёшь. И я знаю. Люди не падают так, чтобы на руке остались отпечатки пяти пальцев.

– Отстаньте от меня. Что вам за дело до какой-то официантки?

Если бы я сам знал ответ на этот вопрос. Но нельзя девчонок обижать, если это не моя бывшая. Чувство справедливости обостряется у меня.

– А мне в кайф твои проблемы порешать, – смотрю в глаза. В упор. Не моргаю. – Я по ночам не на бабу дрочу, а на её траблы. Как вспомню, что ты дала повод рожу кому начистить, так хрен встаёт. Фетиш такой.

– Не могли бы вы выбирать выражения.

А тон-то – чистый лёд как в моём роксе. Принцесса из хрущевки. Мою рожу перекашивает от неожиданной предъявы.

– Не понял. Мне что, речь для тебя фильтровать?

– Ну хоть без матов можно?

– Не можно, блять.

Говорю нараспев. Как профессор кислых щей первокурснику теорему объясняю.

– Мат – это не грязь. Мат – это художественное усиление. «Иди нахуй» звучит куда убедительнее, чем «пожалуйста, покиньте помещение». За красивой речью иди к своему полупокеру загеленному.

Она поджимает пухлые губы. Пытается лицо держать, а улыбка прет наружу. Борется сама с собой. Не может выбрать обидеться или заржать?

– Вы так уверенно это говорите, будто защищаете диссертацию по нецензурной лексике.

– А что, есть такая?

– Вряд ли. Но звучит убедительно.

– Слушай сюда, умница. – Подаюсь вперёд. – Я на заводе работаю. Как понимаешь в основном с мужиками, которые с утра до ночи у станков. А вечером – в цех, проверять допуски. Там если начнешь: «будьте так любезны, не сочтите за труд», – тебя сожрут. В первый же день. И не подавятся. У нас язык простой. Либо ты уважаешь, либо в лицо всё. Без реверансов. Мат – это честность. Когда я матерюсь – я не вру. А когда козёл в дорогом костюме цедит: «я вас уважаю», и при этом тебя за руку хватает... Вот это я не понимаю. Это как автомат с кривым затвором: вроде стреляет, а всё мимо.

– Значит грубость для вас норма?

Не унимается праведница.

– А грубость – это защита. Бронежилет. Если я вежливый, ласковый, приторный – меня не боятся. А я хочу, чтобы боялись. Потому что, если не боятся – садятся на шею. А мне моя шея ещё пригодится.

– Боитесь, что кто-то сядет на ваше место?

– Не боюсь. Знаю, что не сядет. Просто не люблю, когда тратят моё время. А вежливость – это время. Расшаркивания, поклоны, «как ваши дела, Олег Владимирович?» – нахуй. Сказал по делу – разошлись.

– А с женщинами вы тоже так?

В глазах любопытство.

– С разными по-разному. Кто не боится – по-другому. Кто на шею лезет – как с мужиками. Ну а правильную женщину, севшую на шею надо просто развернуть. Она на с той стороны шеи села.

Я ухмыляюсь, а мысленно уже примеряю её. Вот бляяяя… Пропадаешь Олежа не по делу.

Не успевает она ответить, в кармане фартука зажужжало. Старый аппарат по ходу. Вибрация как у трактора «Беларусь». Достала. Глянула на экран. Лицо вырубилось. Как свет в цехе при аварии – разом все эмоции в ноль. Сбросила. Убрала.

Десять секунд. Снова. Сбросила. И что-то мне это совсем не нравится. Иозги куда-то не туда начинают плыть.

– Мужик твой, что ли? – равнодушно так, будто похуй. – Что дёргаешься?

Молчит. В стену смотрит. В пол. Куда угодно, только не на меня.

Третий звонок. Мне ведь и в голову не приходило, что у неё кто-то есть. Хотя ведь ну кто ещё ей мог так приложится до черноты. И свербит, блядь. Где-то под рёбрами свербит.

– Дай сюда.

– Нет.

– Дай, я сказал.

Встаю. Подхожу вплотную. Смотрит волком снизу вверх. Росточком не вышла. А взгляд – прикурить можно. Две голубые звезды горят. Дышит часто. Ноздри раздуваются.

– Не лезьте в мою жизнь.

– Это я как-нибудь сам решу, вруша.

– Отстаньте. Я сама разберусь.

Очередная вибрация в её фартуке. На этот раз я реагирую быстрее неё. Резким движением влезаю в карман, хватаю телефон и бросив беглый взгляд на экран с Анатолием вместо номера телефона, снимаю трубку.

– Занята, Виола. Перезвонит, если захочет.

Сбрасываю, не дожидаясь ответа и сую руку обратно в карман, возвращая телефон. Чуть медленнее вынимаю руку, скольжу по мягкому животику. Девчонка пыхтит, краснеет-бледнеет.

– Вы что себе позволяете?!

– Я себе всё позволяю. Это ты чего-то жмёшься, стесняешься. Другая бы уже давно двум взрослым дядям рассказала, кто её обидел, мы бы с Лёвой навестили нехорошего человека, объяснили бы как с девочкой надо обращаться. А ты только воздух гоняешь. Ты это… притормаживай. Гипервентиляция тоже тема так себе.

– Вы… вы…

– Слушай, а давай на ты. Что уж тут. Ты меня без трусишек уже видела. Виол, релакс. Ну чего ты когти в ладошки вжимаешь. Рассказывай давай. Кто звонит, кто обижает?

– Олег Владимирович…

Бля, походу перестарался. У неё сейчас капилляры в глазах салюты устроят.

– Ладно. Не хочешь про синяк – не надо. Давай о другом. Ты думаешь, у меня проблем нет? Завод, деньги, тачки. Живу как сыр в масле. Баб меняю как перчатки. Красота, блядь.

– А Вы, конечно, так не считаете, – вот же ехидная.

Чёрт его знает почему, но её этот взбешённый взгляд меня на откровенность растаскивает.

– Есть у меня брат. Илья. Сводный. Сука такая, каких поискать. Отца нашего, пока тот живой был, в глаза не видел. Ни на день рождения, ни на Новый год. А как батя кони двинул – тут как тут, голубчик. Денег требует. А у него доля в заводе, я его скинуть вообще никак не могу. Угрожает.

– А на эти траблы вы тоже дрочите?

Нихуя себе языкастая стерва, оказалась. У меня аж привстал.

– Нет, от этой траблы я профилактируюсь. Ну ты видела. Он жену у меня увел. Девять месяцев назад. Прикинь, застал эту парочку в моём же доме, в моей же постели. Везде сука пролез.

– Так вы поэтому такой? И как вы с этим справляетесь?

Нихера себе психологиня на выезде.

– Работаю. Улыбаюсь, сука. Терплю, как лох. Потому что у меня люди на заводе. Семьи. Дети. Ипотеки. Если я сорвусь и придушу этого ублюдка – они без работы останутся, а меня посадят. И я это дерьмо жру. Каждый день.

Молчит. Долго. Ну может хоть теперь достучусь, что я вроде как тоже человечный. Помочь могу.

– Я знаете, тоже справлюсь. Сама.

– Ну и дура.

Давление в черепушке поднялось слишком быстро. Блять, уламывать девку, чтобы помочь ей ещё не хватало. Кому это вообще надо?

Вскакиваю на ноги, кидаю наличку на стол с запасом для этой упрямицы и стремительно выхожу на улицу.

Глава 12. Олег

Вылетаю на улицу, а там уже ноябрь во всей красе – ветер ледяной, с колючей крупкой не то дождя, не то первого снега, и я замираю на секунду, потому что пиджак у меня не по погоде, но возвращаться в ресторан я не собираюсь, нахуй, лучше околею. Стою у входа, пытаюсь перекурить, но ветер вырывает зажигалку из рук, и я матерюсь сквозь зубы, прикуривая с третьей попытки. Изо рта – пар, пальцы дубеют моментально, а в голове всё ещё её лицо и этот её упрямый голос: «Я сама разберусь». Сама она, блядь. С синяком в полруки.

Лев вылезает из заведённой машины, запахивает пальто, поднимает воротник. Смотрит на меня, как на психа, который только что выскочил на мороз в одной рубашке.

– Ты чего рванул? Что там у вас с этой официанткой? Я уж думал не дождусь.

– Ничего, – цежу, затягиваясь. Дым смешивается с морозным воздухом, ветер сносит его в сторону. Я сжимаю челюсть, чтобы зубы не стучали. – Поехали.

– Куда?

– В зал. Отвези. Мне надо грушу побить, иначе я сейчас кому-нибудь что-нибудь сломаю. Может, тебе, – усмехаюсь, но невесело.

Лев качает головой, молча кивает в сторону машины. Плюхаюсь на переднее сиденье. Лев садится за руль, заводит мотор, выруливает с парковки.

Печка ещё не прогрелась, в салоне дубак. Я тру руки, смотрю в окно на пролетающие мимо фонари. Голые ветки, грязь на обочинах, прохожие в шапках и шарфах.

Лев косится на меня, но молчит. Знает, что, когда я такой – лучше не лезть. Но я сам начинаю.

– Она меня бесит, – говорю, не глядя на него. – Эта Виола твоя.

– Моя? – Лев приподнимает бровь. – Вообще-то это ты на неё запал. Я просто рядом сидел.

– Никто не запал. Просто бесит. Строит из себя непробиваемую, а у самой руки трясутся. И этот мудак, Анатолий, названивает ей каждые пять минут. Я прям чую – это к ней ручонки приложил.

– Олег, – Лев вздыхает, не отрываясь от дороги. – Ты же понимаешь, что это вообще не твоё дело? У тебя тендер горит. Брат в спину дышит. А ты за какой-то официанткой бегаешь, как пацан.

– Никто не бегает! – вспыхиваю, и сам понимаю, что рявкнул слишком громко для замкнутого салона. Лев даже не вздрагивает. Уже привык.

Тишина. Я откидываюсь на спинку, закрываю глаза, но перед веками – её лицо. Глаза голубые, злые, мокрые почти. И этот её голос: «Я сама».

– Давай быстрее, – говорю, не открывая глаз. – Что ты как дед на «Жигулях» плетёшься.

– Я еду по правилам, – спокойно отвечает Лев. – В отличие от некоторых.

– Плевал я на правила. Жми. Мне реально надо грушу отмудохать. Иначе я сейчас вернусь туда, найду её и вытрясу из неё, кто этот хер с телефона.

– И что ты сделаешь? Убьёшь его?

– Может, и убью.

Лев молчит. Потом добавляет газу. Я смотрю, как стрелка спидометра ползёт вверх, и чувствую, как адреналин понемногу отпускает. Нет, не отпускает. Просто перестаёт жечь изнутри и превращается в холодную, спокойную злость. Такую, с какой я выхожу на ринг.

– Ты бы поосторожнее с ней, – говорит Лев, не поворачивая головы. – Девочка явно битая. Не в прямом смысле, хотя... судя по синяку, и в прямом тоже. Но главное – она не доверяет. А ты со своим напором только хуже сделаешь.

– Я не напорю. Я помочь хочу.

– Ты хочешь помочь, но делаешь это как танк. А она – не бетонная стена, Олеж. Она живая. Ты ей допрос устроил. Она сейчас не о помощи думает, а о том, как бы от тебя подальше держаться.

– Да пошёл ты, – бросаю, но внутри понимаю: он прав. Лев – он вообще редко ошибается. Потому и компаньон. И друг.

– Ладно. Тормози у зала. Дальше я сам.

Лев паркуется у тротуара. Глушит мотор, поворачивается ко мне.

– Олег. Я узнаю, что там за Анатолий. Ты только не натвори глупостей, ладно? Тендер через две недели. Аркашов ждёт документы. Илья что-то задумал, я нутром чую. Ты сейчас нужен здесь, а не в личной вендетте.

– Я тебя услышал, – киваю. – Давай. Завтра утром встречаемся в офисе.

Вылезаю из машины. Ветер сразу хлещет по лицу ледяной крошкой. Запахиваю пиджак поплотнее и почти бегом – в тепло спортзала.

Дальше – всё как обычно. Санёк кивает, бинты, перчатки, ринг. Но в голове – она. И никуда не денется, сколько ни молоти грушу.