Читать книгу "Грубиян"

Глава 20. Виола

Олег смотрит на меня, на Льва, на пятно кофе на диване. Открывает рот, чтобы что-то сказать – и в этот момент его телефон взрывается.

Рингтон громкий, резкий. Олег дёргается, как от удара, смотрит на экран. Его лицо меняется мгновенно – с ярости на собранность.

– Да, – рявкает он в трубку. Слушает. Секунда. Две. Три. Его спина напрягается, свободная рука сжимается в кулак. – Когда? Пиздец. Я выезжаю.

Он сбрасывает звонок и на секунду прикрывает глаза. Я вижу, как он мысленно переключается – с этой випки, с этого пролитого кофе, с меня – на что-то другое. Что-то серьёзное.

– Что там? – Лев сразу становится деловым, собранным, вся его расслабленность исчезает без следа.

– На заводе ЧП, – Олег уже хватает пальто со спинки дивана. – Четвёртый цех, что-то с вентиляцией. Двое рабочих в больнице. Надо ехать.

Он поворачивается ко мне. И на секунду задерживает взгляд. В нём всё ещё плещется та самая ярость – или боль, – но уже приглушённая, отодвинутая в сторону, упакованная в дальний ящик до лучших времён. Он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать – и не может. Или не хочет. По спине пробегают мурашки от этого взгляда.

– Я позвоню, – говорит он мне.

И уходит. Даже не оборачивается. Лев, бросив на меня извиняющийся взгляд и пробормотав «не парься насчёт брюк, правда», устремляется за ним.

Дверь випки закрывается. Я остаюсь одна. Посреди пролитого кофе. С мокрыми салфетками в руке. С бешено колотящимся сердцем. И с полной пустотой в голове.

Я медленно опускаюсь на диван – на то самое место, где только что сидел Олег. Обивка ещё хранит тепло его тела. Я сжимаю мокрые салфетки в кулаке и смотрю в одну точку.

Глава 21. Олег

На завод я прилетаю за пятнадцать минут, хотя обычно дорога занимает полчаса. Плевать на камеры, плевать на штрафы. Я давлю педаль в пол и не смотрю на спидометр. Мысли в голове крутятся только об одном: что с людьми? Насколько серьёзно? И как это вообще произошло, если мы только в прошлом месяце меняли систему вентиляции?

У ворот меня уже ждёт начальник цеха – мужик лет пятидесяти, седой, с въевшейся под ногти смазкой, которая не отмывается уже лет двадцать. Лицо у него бледное, под глазами мешки.

– Олег Владимирович, – начинает он, когда я выхожу из машины, и голос у него дрожит, хотя он пытается держаться, – авария на вентиляции. Заслонка отработала нештатно, пошёл выброс горячего воздуха. Двое сварщиков получили ожоги, их увезли в областную.

– В каком состоянии?

– Средней тяжести. В сознании. Врачи говорят, жить будут.

Я выдыхаю. Только сейчас замечаю, что всё это время не дышал. Живы. Это главное. Остальное починим.

– Что с заслонкой?

– Уже разбираемся. По первым данным – брак поставщика. Мы запрашивали сертификаты, но...

– Но у нас тендер горит, и вы решили сэкономить на проверке, – заканчиваю я за него. – Кто принимал решение?

Начальник цеха отводит глаза. Ясно. Разбираться буду потом, сейчас не до этого. Я иду в цех, на ходу раздавая указания: остановить линию до полной проверки, вызвать независимого эксперта по вентиляции, подготовить все документы по поставщику, связаться с юристом. В голове – ни одной лишней мысли, только работа. Только цифры, сроки, люди.

Через час я уже в курсе всего. Заслонка действительно бракованная – микротрещина, которую не заметили при приёмке. Поставщик будет отбиваться, но у нас есть все документы. Юрист подготовит иск. Больница подтверждает: оба рабочих стабильны, ожоги второй степени, прогноз благоприятный. Я звоню туда сам, говорю с главврачом, прошу разместить в отдельных палатах, обещаю оплатить всё – и лечение, и реабилитацию, и компенсацию сверх страховки.

– Деньги не главное, Олег Владимирович, – говорит главврач, старый мужик с уставшим голосом. – Но ребятам будет приятно, что вы лично звоните.

– Я приеду завтра, – говорю я. – Скажите им.

Вешаю трубку. Тру лицо руками. День был длинным, очень длинным, и он ещё не закончился. Я лечу обратно в офис – нужно разобрать бумаги, подписать распоряжения, убедиться, что всё под контролем.

В приёмной пусто. Лика уже ушла, и правильно сделала – сидеть здесь до ночи незачем. Я прохожу в кабинет, скидываю пальто на кресло, падаю в своё кресло и позволяю себе минуту тишины. Просто минуту.

И тут дверь открывается.

Я поднимаю глаза и вижу её. Ира. Моя бывшая жена.

Стоит в дверях моего кабинета, как ни в чём не бывало. На ней платье – новое, я такого раньше не видел, явно дорогое, обтягивает как надо. Волосы уложены волосок к волоску, макияж свежий, губы подведены той самой помадой, которую она всегда называла «моя победная». Пришла воевать, значит.

– Привет, Олег, – говорит она тихо, почти интимно.

Я откидываюсь в кресле и смотрю на неё. Внутри что-то дёргается – не желание, нет. Скорее, мышечная память. Девять лет вместе. Девять лет я просыпался рядом с этой женщиной, завтракал с ней, строил для неё дом, покупал ей машины, терпел её истерики и её вечное недовольство.

– Чего тебе? – спрашиваю ровно.

– Я просто хотела поговорить, – она делает шаг в кабинет, потом ещё один. Двигается плавно, как кошка, которая знает, что хозяин её всё ещё любит. Или думает, что знает. – Можно присесть?

– Стоя поговорим. У меня мало времени.

Она чуть заметно морщится – не привыкла, что ей отказывают, – но быстро берёт себя в руки и снова включает эту свою обволакивающую улыбку.

– Олеж, я знаю, что была неправа. Я совершила ошибку. Огромную, глупую, непростительную ошибку.

– Ошибку, – повторяю я, пробуя это слово на вкус. – Ты трахалась с моим братом в моём доме. Это не ошибка, Ира. Это выбор. Причём весьма хуёвый выбор.

– Он меня соблазнил! – в её голосе прорезаются нотки обиды. – Он говорил мне такие вещи... Ты был вечно занят, вечно на заводе, а он был рядом, он слушал, он...

– Он просто хотел насолить мне, – перебиваю я. – И ты ему помогла. Ты дала ему то, что он хотел.

– Я была дурой, – она опускает глаза, и я почти верю. Почти. – Я запуталась. Но теперь я всё поняла. Я поняла, кого я потеряла. Олеж, ты... ты единственный, кто меня по-настоящему любил.

Она подходит ближе, кладёт ладонь на мой стол. Пальцы у неё тонкие, ухоженные, с идеальным маникюром. Я смотрю на эти пальцы и вспоминаю другие – с коротко остриженными ногтями без лака, с бинтом на запястье. Пальцы Виолы, которая несколько часов назад стояла передо мной на коленях, вытирая кофе с брюк Льва, и смотрела на меня испуганными глазами.

– Чего ты хочешь, Ира? – спрашиваю я устало. – Денег? Помощи? Чтобы я забыл и простил?

– Я хочу вернуться, – она говорит это тихо, проникновенно, с придыханием. Так, как говорят актрисы в мелодрамах. – Я хочу всё исправить. Давай начнём заново. У нас ведь было столько хорошего, Олеж. Столько лет.

Я молчу. Она воспринимает это как колебание и решается на следующий шаг – обходит стол, встаёт рядом со мной, кладёт руку на моё плечо.

– Я знаю, ты всё ещё злишься, – шепчет она. – Это нормально. Но я готова ждать. Я готова доказать.

– Доказать? – я усмехаюсь. – И как же?

– Как хочешь, – она наклоняется ближе, её духи обволакивают меня, и это знакомый запах, от которого когда-то у меня сносило крышу. – Хочешь – попрошу прощения. Хочешь – накажи меня. Я выдержу.

И тут до меня доходит. Она серьёзно. Она пришла сюда не просто поболтать. Она пришла предложить себя – в обмен на прощение, на возвращение, на долю в моей жизни. Она думает, что я тот же Олег, который год назад, два года назад, пять лет назад готов был простить ей всё за одну ночь в постели. Она думает, что мной всё ещё движет похоть. Что меня можно взять тем же способом, что и раньше.

Я смотрю на неё – на эту красивую, ухоженную, расчётливую женщину – и не чувствую ничего. Вообще. Будто передо мной пустое место.

– Убери руку, – говорю спокойно.

Она вздрагивает, но руку убирает.

– Ты думаешь, я тебя приму после брата? После того, что ты сделала?

– Олег...

– Ты шлюха, Ира, – говорю я ровно, без злости, просто констатируя факт. – Дешёвая шлюха, которая прыгнула в постель к моему брату, потому что он сказал ей пару ласковых слов. А теперь ты прыгаешь обратно ко мне, потому что он тебя кинул. Я прав? Он тебя кинул?

Её лицо меняется. Сквозь маску обиженной принцессы проступает что-то другое – злость, досада, страх.

– Он... он говорил, что у него всё схвачено, – выдавливает она. – Что он заберёт завод. Что у него есть план. А теперь он просто исчез. Я пыталась ему звонить – он не отвечает.

– Конечно, не отвечает, – я откидываюсь в кресле. – Потому что ты была инструментом, Ира. Ты думала, он тебя любит? Он использовал тебя, чтобы добраться до меня. А когда ты стала не нужна – выбросил.

– Олеж, я...

– Замолчи, – я поднимаюсь, встаю в полный рост, нависаю над ней. – Ты мне противна. Ты даже не представляешь, насколько. Ты хоть понимаешь, что ты сделала?

Она молчит. Губы дрожат. Но мне плевать.

– Ты пришла сюда, потому что тебе нужны деньги и защита, – продолжаю я. – А я тебе не банкомат и не охранник. Ты сама выбрала эту дорогу – иди по ней до конца. И знаешь что? Я тебе даже благодарен.

– Благодарен? – она поднимает глаза.

– Да. Если бы не ты – я бы никогда не понял, что такое настоящая женщина. Та, которая не предаст, не продаст, не прыгнет в чужую постель за красивые слова. Та, у которой есть гордость.

Я делаю паузу, и перед глазами встаёт Виола – её упрямый взгляд, её голос, когда она сказала «я сама», её бинт на руке и синяк под слоем тоналки.

– Иди, Ира, – говорю я тихо. – И не возвращайся. Никогда.

Она стоит ещё секунду. Потом разворачивается и идёт к двери. У самого выхода останавливается.

– Ты пожалеешь, Олег, – говорит она уже без придыхания, своим настоящим голосом. – Ты ещё вспомнишь, что я тебе говорила.

– Дверь закрой с той стороны.

Она выходит. Я падаю обратно в кресло, выдыхаю. В висках стучит. Раньше после такого разговора я бы поехал в ресторан, напился, снял бы первую попавшуюся девицу и трахал бы её, пока не вырублюсь.

Глава 22. Олег

Я сижу в кресле ещё минут десять после того, как за Ирой закрылась дверь. В висках стучит, во рту мерзкий привкус – будто наелся чего-то тухлого. Разговор с бывшей – это всегда как с похмелья в отстойник заглянуть: и не хотел, а говна наелся.

Поднимаюсь, накидываю пальто, выхожу из кабинета. В приёмной темно, только аварийная лампа горит. Прохожу через пустой офис, спускаюсь на подземную парковку. Каждый шаг – как молотком по башке.

Машина стоит на своём обычном месте. Чёрный «Мерседес», три года, пробег смешной, состояние – конфетка. Я сам её выбирал, сам торговался, сам забирал. Ира тогда сказала: «Олеж, ты в этой машине выглядишь как настоящий мужик». А я и рад стараться, дурак. Купился, блядь, как пацан на сиськи.

Сажусь за руль. Захлопываю дверь. И тишина. А потом меня накрывает.

Воспоминание вползает в голову без спроса – яркое, липкое, как та херня, что в порно снимают. Ира на этом самом пассажирском сиденье, ноги закинула на торпеду, босоножку скинула, смеётся. Только что из ресторана, выпила два бокала красного, раскраснелась, блузка расстёгнута. Я за рулём, а сам уже не на дорогу смотрю – на её ляжки. Она ведёт ладонью по моему бедру, медленно так, с нажимом, и яйца сводит – пиздец.

– Останови, – приказала она тогда.

Я съехал на обочину, за городом. Весна, грязь, пахнет мокрой землёй. Она перелезла ко мне, оседлала прямо на водительском кресле, пальцами в подголовник вцепилась. И скачет, сука, дышит как паровоз. Я помню этот скрип кожаного сиденья под её коленями. Помню, как потом лежали, спинку откинув, и она мурлыкала: «Вот так должно быть всегда. Ты, я и никого больше».

Никого больше. Ага, блядь.

А через полгода на этом же сиденье она рыдала, потому что я забыл про очередную годовщину. А ещё через год – просила денег на новую шубу. А ещё через два – трахалась с моим братом в моей же постели. Интересно, на его члене она так же скакала? Так же дышала? Так же волосами трясла? Сука.

Я смотрю на пассажирское сиденье как на прокажённого. Моя рука лежит на руле, но мне кажется, что я чувствую запах её духов. Вся эта тачка пропитана ею. Каждая поездка, каждый километр, каждая царапина на пластике – всё это нахрен пропитано Ирой. Я не могу больше сидеть в этом салоне. Я не могу дышать этим воздухом.

Выхожу из машины. Захлопываю дверь с такой силой, что сигнализация взвизгивает.

Поднимаюсь обратно в офис, к сейфу. Достаю документы. ПТС, сервисная книжка, страховка. Кладу на стол, смотрю на часы – половина девятого. Автосалон ещё работает, у них там допоздна сидят, особенно когда чуют клиента с живыми деньгами.

Звоню менеджеру.

– «Премиум-Авто», Денис слушает.

– Денис, Олег Волков. Помнишь?

– Олег Владимирович, конечно! – голос сладкий. – Что-то с «Мерседесом»?

– Ничего. Я хочу новый. Прямо сейчас. Приеду через двадцать минут.

– Но мы закрываемся...

– Я сказал – через двадцать минут. Готовь документы на что-нибудь мощное. Чёрное. Чтоб зверь, а не машина.

Пауза. Слышно, как он сглатывает.

– Понял. Будем ждать.

В голове – ни одной мысли. Только решимость. Я хочу выжечь эту бабу из своей жизни. Полностью. До последнего атома. До последнего воспоминания о том, как она кончала на этом проклятом пассажирском сиденье.

Автосалон сияет. Стекло, свет, дорогие тачки на подиумах. Денис встречает меня у входа – молодой, вылизанный, улыбка приклеена. Рядом – девка с подносом, на котором кофе чёрный.

– Олег Владимирович, рады видеть. У нас как раз есть пара вариантов...

– Показывай, – перебиваю.

Проходим в зал. Я смотрю на машины – дорогие, блестящие, с идеальными боками. «БМВ», «Ауди», ещё один «Мерседес». Всё не то. Всё напоминает о старой тачке, о старых временах, о старых ошибках.

И тут я вижу её.

Чёрный «Порше Кайенн». Зверюга. Хищный прищур фар, колёсные арки широкие, выхлоп – как рык перед броском. Стоит на подиуме, как королева.

– Вот эта, – говорю.

– Отличный выбор! – Денис аж светится. – «Порше Кайенн Турбо», четыре литра, пятьсот пятьдесят лошадей...

– Мне насрать на лошадей. Сколько?

Он называет сумму. Я даже не моргаю. Деньги есть. На Иру больше тратил.

– Оформляй. Старый «Мерседес» в трейд-ин.

– Документы на старый автомобиль с вами?

Кидаю папку на стол. Денис суетится, заполняет бумаги, вызывает кого-то. Мне наливают ещё кофе. Я стою и смотрю на «Кайенн», а перед глазами – не цифры и не договор купли-продажи, а Виола. Как она сидела в моей старой тачке, кутаясь в свою дурацкую ветровку, и говорила: «Ты странный, Олег». Как от неё пахло ванилью, и этот запах перебивал запах Иры, въевшийся в обшивку.

Новая машина. Новая жизнь. Единственная женщина, ради которой я выкидываю старую тачку на помойку только затем, чтобы она никогда, блядь, никогда не сидела на том же сиденье, что и эта шлюха.

– Олег Владимирович, – Денис аж вспотел, – всё готово. Можете забирать.

– Добро.

Подписываю, не читая. Отдаю ключи от «Мерседеса». Чувствую, как с пальцев соскальзывает брелок – тот самый, с гравировкой, который Ира подарила на третью годовщину. Всё. Конец. С концами.

– Приятной эксплуатации, Олег Владимирович. Если будут вопросы – звоните.

Вопросов нет. Я сажусь за руль, и первое, что чувствую – запах. Кожа. Новая кожа, ничем не загаженная. Никаких духов, никаких воспоминаний. Я вжимаю педаль в пол, и «Кайенн» срывается с места, как зверь, которого спустили с поводка. Пятьсот пятьдесят лошадей – это вам не хуй собачий.

Я еду и чувствую, как настроение ползёт вверх. Новая тачка – это как новая баба. Пахнет правильно, слушается, не выносит мозг. Я хочу, чтобы Виола увидела её первой. Хочу, чтобы она села на это пассажирское сиденье, чистое, скрипучее, ещё даже не проданное ничьей задницей, и сказала что-нибудь своё колкое. Паркуюсь у «Мятного листа» за полчаса до конца её смены. Выхожу из машины, облокачиваюсь на капот, закуриваю. Жду.

Из ресторана выходит она. Виола. В своей дурацкой ветровке, с сумкой через плечо. Волосы распущены – редкость, я привык видеть её с хвостом. И она не одна.

Рядом с ней идёт какой-то хмырь. Молодой. Лет двадцать пять, не больше. Студентик, блядь. Что-то ей говорит, жестикулирует, улыбается. А она... она ему улыбается в ответ. Смотрит снизу вверх. И смеётся.

У меня в голове что-то щёлкает. Короткое замыкание. Вспышка.

Я вижу её лицо – со следами синяка, который она старательно замазывала. Вижу этого щенка, который стоит слишком близко, который смотрит на неё, как на свою. И мозг, падла, отключается напрочь.

Я не помню, как оказываюсь рядом. Не помню, как хватаю его за грудки. Помню только, как он дёргается, как его рот открывается в удивлённом «э-э-э», и как мой кулак влетает в это самое «э-э-э», сминая губы и хрустя костяшками.

Удар. Хруст. Кровь.

Парень отлетает к стене, хватается за лицо, орёт. Очки падают на асфальт и разбиваются с мерзким хрустом. Я делаю шаг вперёд, чтобы добавить – по рёбрам, по башке, куда попаду, – но тут передо мной вырастает Виола. Вцепляется в мою куртку, орёт в лицо:

– Олег! Олег, прекрати!

Я замираю. Смотрю на неё. Глаза бешеные, зрачки расширены, губы дрожат.

– Что?

– Это мой одногруппник! Паша! Он мне конспекты принёс!

Я перевожу взгляд на парня. Он сидит на асфальте, прижимает ладонь к разбитому лицу, кровь течёт сквозь пальцы на его дешёвую куртку. Взгляд испуганный, непонимающий. Он вообще не в теме, что сейчас было.

– Блядь, – выдыхаю я.

Виола отпускает мою куртку, отступает на шаг. Её лицо – смесь ярости и ужаса.

– Ты что творишь? Ты вообще нормальный?! Он ничего не сделал! Он просто учится со мной! Ты ударил человека, который принёс мне конспекты! Ты понимаешь, что ты наделал?!

Я стою. Смотрю на неё. Смотрю на пацана, который скулит на асфальте. Смотрю на свой кулак – костяшки сбиты в кровь. И только теперь до меня доходит, что именно я сейчас сделал.

– Паша, – Виола приседает рядом с парнем, достаёт из сумки салфетки, прижимает к его лицу. – Извини, пожалуйста. Я не знаю, что на него нашло. Это какое-то безумие.

– Я... я не понимаю... – лепечет Паша, глядя то на неё, то на меня с ужасом. – Я просто... конспекты... ты просила...

– Я знаю. Извини. Я вызову тебе такси. Завтра на парах всё объясню.

Она помогает ему подняться, подзывает такси, суёт водителю купюру. Паша садится в машину, всё ещё прижимая салфетку к лицу, и уезжает. А я стою. Как истукан. Как дурак. Как бык, которому показали красную тряпку, а он и рад боднуть.

Виола разворачивается ко мне. Её глаза горят. Никогда не видел её такой злой.

Г