Читать книгу "Россия – мой тёплый дом"

5. План офицера НКВД

Однажды ранним утром после нашего возвращения с торфоразработок в дверь Голубого дома постучали. Оказалось, что это явилась девица-посыльная, которая принесла записку, приглашающую нас в сей же день явиться в районный отдел НКВД. Нас с сестрой иногда приглашали в это заведение, чтобы посмотреть, чем и как дышит эвакуированный народ. Сестре было семнадцать лет, мне – пятнадцать. Она выглядела греческой красавицей, а я – школьником седьмого класса. Мы были так поразительно непохожи друг на друга, что никто не верил, что мы родные брат и сестра.

В первый раз, когда мы шли в райотдел НКВД, меня поразили деревянные тротуары Кизнера, сделанные из добротных толстых досок, из которых под Москвой строили шикарные дачи. И было как-то странно, что такой ценный строительный материал используется здесь для столь маловажной цели. Но в Кизнере, местами утопавшем в болотах, без таких тротуаров было не обойтись.

Начальник кизнерского НКВД Ившин – молодой подтянутый офицер в щегольски сидевшей на нем военной форме – в основном обращавшийся к сестре, тем не менее, не упускал из поля зрения и меня. Он, как бы между прочим, сказал, что сделает из меня настоящего кизнерца.

«Исполнится тебе шестнадцать, – развивал он свою мысль, – дадим тебе кизнерский паспорт, поработаешь тут у нас, призовем тебя в армию. А после службы вернешься в Кизнер, к месту своей постоянной прописки и заживешь как кум королю. Невесты у нас тут найдутся. И станешь настоящим кизнерцем».

Он говорил с таким пафосом, будто собирался из меня сделать настоящего парижанина. А кизнерцем я фактически уже был. Мылся в русской печи, таскал воду и дрова для всего дома, лопатил зерно на пристанционном элеваторе, когда возникала опасность его самовозгорания, научился пасти свиней, освоил азы работы землемера, не отказывался ни от какой другой работы.

Меня перспектива превращения в настоящего кизнерца приводила в ужас. Тоска зеленая! Кизнер – маленький поселок. Кругом леса и болота. Главные центры жизни – конторы заготскота, заготзерна, элеватор, мастерские промкомбината, железнодорожная станция. Это, как казалось мне, оторванный от мира медвежий угол.

Я не мыслил своей жизни вне Москвы, моей малой и милой родины. И потому, что дороги были ее дома, улицы, люди, среди которых прошло мое детство. И потому, что я собирался всерьез заняться ядерной физикой, отголоски об удивительных возможностях которой дошли до моих ушей семиклассника. Покупку весной 1941 г. книги Вольтера «Атомное ядро», серьезно подорвавшую мои финансы, я рассматривал как начало формирования своей личной библиотеки по проблемам ядерной физики.

К тому же с моим школьным другом – Юрой Осиповым – мы начали обдумывать строительство летательного аппарата с машущими крыльями, который, подобно мухе, обладал бы абсолютной маневренностью. Наша первая задача, по мнению Юры, ставшего впоследствии конструктором, состояла в разработке механизма, который мог бы преобразовать вращательное движение мотора в движение лопастей по восьмерке, поскольку именно по этой конфигурации, как он полагал, движется крыло мухи. И эту задачу мы решили, правда, с помощью журнала «Техника – молодежи». Более того, нам удалось сделать модель этого передаточного механизма.

Несбыточная детская мечта, никем не осуществленная и до сих пор, воспринималась мною как жизненно важная проблема, целиком определявшая мое поведение. В Кизнере же ничего из этих моих планов осуществить было невозможно. Жизнь повернулась так, что я не стал физиком, не построил летательный аппарат, но тогда это были планы, идеи и мечты, за которые я был готов бороться до конца.

Я старался не подать вида, насколько мне не по нутру план офицера. Однако, видимо, что-то мелькнувшее в моем лице, насторожило моего собеседника.

– Как тебе наш Кизнер после Москвы? – нарушил молчание офицер НКВД. И, не дожидаясь ответа, заметил, возможно, самому себе:

– И здесь жить можно. Всю жизнь люди живут и ничего.

Я молча кивнул, как бы соглашаясь со своим собеседником.

Мне действительно многое нравилось здесь. И главное – природа, леса, поля, холмы Предуралья. Я, например, никогда раньше не видел таких удивительных оврагов. Идешь по полю и вдруг наталкиваешься на глубочайшую расщелину в земле, со дна которой над поверхностью поля торчат верхушки деревьев, и кажется, что до них можно дотянуться рукой. Глубоко внизу оврага струится холодный ручей в мягком песчаным ложе, по которому приятно идти босиком в жаркий солнечный день. Небо закрывает зеленый шатер, сквозь который с трудом пробиваются солнечные лучи.

Припомнился и такой случай. Однажды трактор из нашей бригады был направлен в село Михайловское в нескольких километрах от Ныши. И только мы переехали железную дорогу и миновали придорожную осиновую рощу, как перед нами раскинулась удивительная картина: залитое ярким солнцем огромное – до горизонта – поле, отсвечивающее каким-то странным, неземным, фиолетовым светом.

– Николай Иванович! – обратился я к трактористу. – Что это за чудеса такие? Цвет-то какой удивительный! Что же здесь растет?

– Да гречиха это! Обильно уродилась и радуется божьему свету! – отвечал он.

Нравились мне и местные жители: доброжелательные, они встретили нас – эвакуированных – с явным участием, всегда готовые прийти на помощь, со своеобразным чувством юмора. «В Аокатыжма ходила, одна девка видела», – делится новостью молодой мужичок с другим о своих впечатлениях от посещения соседнего села – Локатыжмы.

– А хозяева не обижают? – продолжал офицер. – Сейчас у них много народу?

Он вел речь о хозяевах Голубого дома, игравшего роль пристанционной гостиницы. Мне нетрудно было перечислить всех постояльцев «Голубого дома», и без того известных офицеру, поскольку все они должны были по условиям военного времени с прибытием в Кизнер регистрироваться в НКВД.

Здесь жили железнодорожники, эвакуированные из западных областей страны: молчаливый Сакович, молодой обаятельный парень Коля Сергейчук и бывший дежурный по станции Вася Цыганов, в самом начале войны потерявший всю свою семью. После первой рюмки водки он обычно начинал рыдать, вспоминая своих погибших близких.

Останавливались однажды здесь и конвоиры, два крепких украинских парня, этапировавшие Плетнева, московского доктора, обвиненного, по их словам, в отравлении писателя Максима Горького. По утрам они, голые по пояс, плескались у колонки с ледяной водой и рассказывали, что арестованного врача они кормят только одной селедкой и не дают ему пить. Они верили, что такие мучения – вполне справедливая месть за его преступления.

«А пусть он не отравляет другой раз»! – отвечали они, когда я говорил им, что их поведение недостойно представителей советского государства.

Несколько дней гостями «Голубого дома» были сын Алексея Толстого и его бабушка, направлявшиеся в сторону от опасностей и тягот войны в маленький городок на Каме – Елабугу. Вечерами в эти дни дом оглашался звуками стоявшего в холле концертного рояля, на котором играл Толстой-младший. Он много беседовал со мной о физике и математике, об их растущей роли в науке и жизни общества. От него я впервые услышал, что без глубокого знания математики в современной физике делать нечего. Это для меня была очень важная информация, поскольку к математике я не питал особого пристрастия в силу ее высокой абстрактности. Это была первая трещина в моем стремлении стать ядерным физиком. Сам того не ведая, Толстой-младший фактически поставил под сомнение это мое намерение.

А жизнь постоянно наталкивала на социально-экономические проблемы. Полыхающая в мире война – это, прежде всего, битва между различными социально-экономическими системами – капитализмом и социализмом. Но чем отличаются друг от друга эти системы? Почему возникают мировые войны между странами?

По политэкономическим проблемам читал все, что только попадалось под руку. С величайшим интересом проштудировал книгу Ф. Энгельса «Развитие социализма от утопии к науке», купленную в газетном киоске на железнодорожной станции.

Некоторое время в Голубом доме находился арестованный высокий, с непропорционально маленькой головкой, худой финн, с которого не спускал глаз вооруженный винтовкой конвоир. Финн всем высказывал недоумение по поводу своего ареста.

– Да какой же я преступник? – говорил он. – Учу детей в глухой деревне. Далеко от железной дороги. И что с того, что я приехал сюда из Карелии. Разве это преступление? В нашем селе, отошедшем после советско-финской войны к Союзу, работы не было, а жить ведь как-то надо. Вот и поехал на заработки без семьи. Думал, устроюсь, жену и детей выпишу сюда. А вот тебе раз – сижу под стражей.

Оказалось, что не все так просто в этом мире. И Кизнер играл свою роль в обороне страны от фашистского нашествия. А потому сюда подчас жаловали гости куда поважнее тех, которые останавливались в Голубом доме. Так, однажды прибыл в Кизнер по неотложным военным делам маршал К. Е. Ворошилов.

6. Приезд маршала К. Е. Ворошилова в Кизнер

Как-то ранней осенью 42-го года среди железнодорожников Кизнера разнесся слух о том, что пришел приказ «зашить стрелки», т. е. заблокировать железнодорожные стрелки с тем, чтобы полностью оградить магистральный путь от нежелательных вторжений. Это означало, что предвидится что-то очень необычное.

И действительно вскоре произошло важное для страны, а для Кизнера и вовсе исключительное, событие. На эту маленькую железнодорожную станцию, на которой останавливался не каждый пассажирский поезд, прибыл член Государственного комитета обороны маршал К.Е. Ворошилов.

Еще с утра жители поселка, а тем более проживающие около станции, как мы, были предупреждены о строжайшем запрете выходить из домов и передвигаться по поселку вплоть до отмены этого распоряжения. Естественно, что сгораемые от любопытства кизнерцы не отходили от окон. Во все глаза смотрели на пристанционную улицу и жители Голубого дома.

Вначале на дороге, ведущей к железнодорожному переезду, появились войска. Затем на машинах прибыли военные начальники, занявшиеся перестроением войск для митинга. И потянулись долгие минуты ожидания. Все напряженно всматривались в окна. А те, кому не хватало места у окон, нетерпеливо спрашивали: «Ну, что там»? – и стремились протиснуться к окну.

Примерно через час после появления войск, со стороны станции показалась группа военных, неторопливо направлявшаяся в сторону воинских построений. Вскоре к этой группе подвели лошадь, на которую усилиями сопровождающих был водружен человек в военной форме. Всем стало ясно, что это и есть Ворошилов и что ему, пожилому человеку, совсем не просто гарцевать на лошади и руководить войсками. Острая тоска змеей вползла в души глазеющих в окна.

Человек на лошади, изредка взмахивая правой рукой, произнес перед войсками речь, из которой нам, естественно, не было слышно ни слова. Войска в ответ прокричали донесшееся до нас троекратное «Ура!», и митинг закончился. Войска ушли, начальство уехало, и нам разрешили выходить из домов.

Естественно, было интересно посмотреть, на чем же прибыл к нам столь высокий гость. На станции стояло некое подобие бронепоезда, составленного из разноцветных – красных и синих – пассажирских вагонов дальнего следования старой постройки и железнодорожных платформ, начинающих и замыкающих состав. На платформах были расположены артиллерийские орудия и пулеметы. Пушка, она и в Кизнере пушка. Тем не менее, этот бронепоезд с платформами и классными пассажирскими вагонами выглядел как-то несерьезно – как декорация в сельском клубе в постановке на темы партизанской войны.

Меня в этой истории поразило то, что Ворошилов, по слухам, которые довольно успешно и оперативно заменяли радио, прибыл для инспектирования армии, сформированной где-то недалеко от Кизнера. Это было тем более удивительно, что за все время моего проживания в этом поселке не было видно решительно ничего, что свидетельствовало бы о наличии какой-либо крупной воинской части в нашей местности – ни воинских машин, ни военных и никаких разговоров на эту тему. И вдруг – армия! Здесь, у нас под боком в Кизнере!

7. Во главе стада свиней

Нужно было, во что бы то ни стало, вернуться в Москву и поскорее – вот вывод, сделанный мной после разговора с офицером НКВД в его двухэтажной бревенчатой конторе. Но как это сделать?

В первой попытке решить эту задачу помог случай. В нашем Голубом доме остановился присланный из Москвы уполномоченный по заготовкам скота – Микешкин. Он привез с собой несколько мешков ржаных сухарей для корма свиней в пути. В то голодное время эти сухари были как мечта поэта. Сухарь – размером в цельный ломоть – и засушенный по всем правилам науки, являл собой потрясающее зрелище. Темно коричневый, он изнутри светился янтарным светом. Однако сухари предназначались не нам, а свиньям. Узнав о моем стремлении вернуться в Москву, Микешкин предложил:

«Нам люди нужны. Работа в дороге всегда найдется. Поезжай с нами как погонщик свиней. Но до отправки свиней ты нам должен помочь здесь, в Кизнере. У нас некому гонять свиней в лес на подкормку».

Этот замысел как нельзя лучше отвечал и моим планам. Доеду до Москвы в стаде свиней, а там свиньи в одну сторону – на бойню, а я – в другую, возможно, несколько лучшую.

Свиньи были огромные и злые. Их нечем было кормить. Да и поили их не часто, только когда загоняли на скотный двор. Чтобы они как-то продержались до подачи вагонов, их на целый день выгоняли в лес на подкормку.

Наутро после разговора с Микешкиным, не проспавшись и ежась от холода, я был уже у конторы заготскота. Солнце еще не взошло. Микешкин мне и еще двоим москвичам – молодой кокетливой женщине и толстому мальчишке моего возраста, также мечтавшими на свиньях въехать в Москву, вручил по шесту. Ими мы и погнали стадо свиней в близлежащий лес.

Поначалу дело шло довольно хорошо. Свиньи нас слушались и охотно шли к лесу. Там мы их разместили на большой поляне, окруженной аккуратными зелеными холмиками, а сами заняли проходы между этими земляными сооружениями, видимо, когда-то использовавшимися для каких-то загадочных, быть может, ритуальных целей жившими здесь в древности людьми. Не мог же сам собой возникнуть огромный правильный круг, по периметру уставленный на равных расстояниях одинаковыми земляными холмиками.

Мы стремились отрезать свиней от лесной – густой и огромной, местами заболоченной – чащобы, где они могли потеряться как иголка в стоге сена.

Идиллия продолжалась часов шесть. То одну, то другую свинью, пытавшуюся прорваться к лесу, мы отгоняли криками «Ась» и ударами шестов о землю. Удивительно, что свиньи и не пытались уйти в лес по верху холмиков. Видимо, необходимость отыскивать свой хлеб насущный, зарываясь носом в землю, отучила их мечтать, смотреть на небо, сузила их горизонт лишь пространством, мелькающим у них под самым носом.

К вечеру пошел дождь. Осень вообще выдалась холодная и дождливая. Свиньи мерзли, и я впервые увидел, как они, сгибаясь в три погибели, громко и натужено кашляли. Измаявшись, они становились опасными. Как только стало темнеть свиньи пошли на нас в атаку. Прижавшись друг к другу боками, худые, огромные и лохматые, грозно рыча и оскалив зубастые пасти, голодные свиньи пошли на нас сплошной стеной, требуя перемен. Над ними нависал легкий пар. Какое-то время нам удавалось сдерживать все более усиливающийся натиск. А потом стало очевидным, что наши силы слишком неравны.

В такой критической обстановке мои коллеги оказались явно ненадежными. Завидев свинячью лавину, двигавшуюся на нее, подобно танкам Гудериана, первой в ужасе бросилась бежать московская актриса, стоявшая в проходе слева от меня. Одета она была в легкое демисезонное пальто, туфли и шляпку. Вторым бежал, стоявший справа, толстый сонный мальчишка. Разъяренное стадо, прорвав нашу оборону, разбегалось в разные стороны. Всей команде заготскота пришлось до глубокой ночи отыскивать свиней в лесной чащобе, что при отсутствии фонарей сделать было совсем не просто. Искали на слух. По команде на мгновение все замирали и прислушивались. По треску ветвей определяли, где находится беглец, и брали его в окружение.

А назавтра с рассветом снова нужно было быть на месте. До Голубого дома далеко, да и никто в нем меня не ждал, поскольку Лена была мобилизована в армию и находилась на казарменном положении. Выход был только один – ночевать где-то рядом с конторой, а точнее – в ближайшем стогу сена. Но где его взять, если кругом ни зги не видно? Я уже почти отчаялся, бродя по чьим-то огородам под аккомпанемент холодного равнодушного ко всему осеннего дождя, как вдруг в кромешной тьме передо мной возникла темная громада стога сена.

«С ненаглядной певуньей в стогу ночевал», – поется в песне. На деле же оказалось, что не только певуньи нет рядом, но и сено вовсе не перина, особенно, если оно лежалое, да и намокшее под непрерывными дождями. Обойдя вокруг стога, я задумался. Низко делать нору нельзя: собаки могут достать, да и вилами в бок получить можно. А как забраться наверх, если скользкое намокшее сено отваливается клочьями, как только пытаешься за него ухватиться, а рядом – ни пней, ни деревьев? И как выкопать нору?

Первая попытка оказалась неудачной: сразу стало ясно, что руки коротки. А вслед за руками в стог сразу попадает голова, и быстро убеждаешься, что дышать в пыльном стогу невозможно. Тщетно пытаясь как-то проникнуть внутрь стога, я смотрел на себя как бы со стороны и посмеивался над собой. Особенно меня развеселила попытка использовать опыт рака. Лежа на спине и отжавшись от земли руками, я начал двигаться к стогу, как рак, ногами вперед, приминая и раскидывая сено по краям начинающей образовываться норы. При этом пальто стало задираться на голову, да и руки, которыми я упирался в землю, смертельно уставали. Не лучший результат принес вариант в положении лежа на животе. Испробовав и то, и другое и порядочно измотавшись, я все же соорудил какое-то подобие норы.

Теперь дело было за малым – добраться до вершины стога изнутри. Этот маневр я и проделал, устремившись в нору головой вперед и используя как руки, так и ноги для того, чтобы хватать и толкать сено вниз и, опираясь на него, постепенно подниматься вверх. Какое-то время мне казалось, что я непременно задохнусь в сенной пыли. Но все обошлось. Скоро я приподнял последний пласт сена и почувствовал дуновение свежего воздуха. Накрывшись им и натянув поглубже шапку, я тут же крепко заснул.

Наутро, не перекрестив лба и не умывшись, лишь кое-как отряхнувшись от прилипшего к пальто сена, я уже был в строю и гнал шестом свиней в лес. Теперь у Микешкина был только один свинопас. Московская актриса и толстяк-школьник решили не испытывать судьбу и не явились на работу. Тем не менее, мне удалось выгнать лохматое стадо на лесную поляну с обильной травой и довольно долгое время свиньи вели себя совершенно по-джентельменски, занимались своими свинячьими делами и не рвались в поднебесные дали.

Когда же они решили двинуться домой, сомкнули ряды и, зарычав, пошли на меня, их удивлению не было предела. Не встретив никаких препятствий, они несколько мгновений, как завороженные, смотрели на меня, стоя на месте и разинув зубастые пасти. Зная, чего они хотят, и понимая, что все равно с ними мне не совладать, я возглавил их торжественное шествие к скотному двору. И ни одна свинья не пожелала отбиться от стада и убежать в лес.

Так продолжалось три дня.

Наконец вагоны были поданы. С великим трудом свиньи погружены. Одна из них прилагала отчаянные и удивительно изобретательные усилия, чтобы увернуться от посадки в вагон, как бы догадываясь о том, что ее ждет в конце пути. Она соскакивала с настила у самой двери вагона, куда ее с величайшим трудом загоняли, плюхалась на мокрую землю и, ловко юркнув между загонщиками, проворно бежала назад на скотный двор, из-за непрекращающихся дождей утопавший в грязи. Здесь ее пытались схватить несколько человек, полностью извозившиеся в жидкой грязи. Но тщетно.

Задержка с погрузкой железнодорожных вагонов в военное время грозила многими неприятностями. Пришлось и руководителю всей операции – Микешкину – броситься в эту грязь в черных полуботинках и приличном костюме.

– Ну, попадись ты мне, скотина! Я тебя припечатаю!

– в ярости кричал Микешкин.

С великим трудом, наконец-то, удалось схватить непослушное животное. Держа его за лапы, преследователи повалили свинью на спину. Микешкин в бешенстве выхватил нож. В его руке засверкала сталь. Мне стало смешно. Что он мог сделать небольшим перочинным ножичком с огромным зверем? Но у Микешкина не было никаких колебаний. Открыв оба лезвия, он с силой воткнул нож в свинью. Нож почти целиком исчез в ее теле. Свинья дико заверещала. Держа ножик двумя пальцами за короткое лезвие, Микешкин нащупал ее сердце и толкнул ножик вперед. Свинья резко дернулась и затихла.

– Поделом тебе, скотина проклятая! Мы тебя и в таком виде погрузим! – говорил Микешкин, вытирая носовым платком испачканные кровью руки. – Отрезать бы от тебя половину и голодных людей накормить, которых ты вконец измучила! Но нельзя! Все на учете, и внутренности, и внешности.

Он задумался.

– Единственно, откуда можно отрезать приличный кусок – это шея, – решил он, наконец. – Никто никогда не узнает, какой длинны была шея у этой чертовой свиньи.

Вагоны со свиньями подсоединили к составу. Далеко впереди, как усталая собака, пыхтел паровоз. Сопровождающие, в их числе и я, расположились на сене в товарном вагоне. Состав вот-вот должен был тронуться. И вдруг снаружи из полуоткрытой двери вагона послышались шаги, и негромкий голос произнес мою фамилию. Я подошел к двери.

– Пожалуйста, ваши документы, – так же негромко и как бы просяще произнес мужчина в штатской одежде.

Ничего не понимая, но уже предчувствуя беду, я, порывшись в карманах, протянул документы вопрошающему.

– А теперь выходите из вагона, – уже совсем другим голосом, громким и повелительным, произнес человек, держащий в руках мои документы. – Никуда вы не поедите. Принят закон, запрещающий самовольное возвращение эвакуированных в Москву.

Через несколько минут, на моих глазах, состав дрогнул, лязгнул вагонами, чуть попятился назад, а затем уверенно двинулся в сторону Москвы.

Так провалилась моя первая попытка вернуться домой, в Москву.

Для меня это означало, что власти мне совсем не помощники в моем предприятии, а скорее – совсем напротив.