![](/books_files/covers/thumbs_240/nepridumannye-istorii-rasskazannye-neutomimym-strannikom-serom-entoni-dzhonsom-tom-1-127370.jpg)
Автор книги: Владимир Антонов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Охота
Третий курс. Зимняя сессия 1971-го года была трудной. Надо было пройти без троек, и мне это впервые за два с половиной года удалось. Староста группы Саша Муров давно приглашал на охоту к себе в посёлок Ляды в Псковской области. Меня же абсолютно ничего не держало в Ленинграде и я охотно согласился поехать пострелять зайцев и волков, хотя опыта у меня не было! Я представлял себе охоту, как развлечение избранных; собаки выгоняют зайцев на полянку, я прячусь в стогу сена, пью себе водочку, закусываю салом и маринованным грибком. Когда зайцы подойдут поближе, моё дело – нажимать на курок и складировать добычу в мешок.
Посёлок Ляды не запомнился. Большую часть времени перед охотой мы сидели в доме у Сашиных родителей, пили «Солнцедар» и ждали, когда спадёт сильный мороз. В минус двадцать идти в лес новичкам не рекомендуется. Но зато мы сходили на танцы в клуб, где я получил от местных пацанов первое и последнее предупреждение. Чтоб к ним на танцы больше ни ногой, иначе будут бить: «А нефиг городским с нашими деревенскими тут вытанцёвывать. Девки потом зазнаются и не всем дают…, а у нас с этим не тово – девок мало! Как только подрастут, не успеешь под юбку к ней заглянуть, а она уже в город намылилась с городскими пацанами вошкаться. Тьфу, гады…». А потом наступил день, когда градусник за окном показал три градуса ниже нуля, и мы выдвинулись добывать зверя. С нами пошла Сашина старая собака, а его родители нам в рюкзаки положили хлеб, сало и водку. По замыслу моего напарника мы должны были пройти путь в двадцать пять километров от Лядов до деревеньки Соплюшки, где жил его двоюродный брат, и которому три дня назад Саша послал телеграмму, чтобы тот зарезал поросёнка, раздобыл доброй самогонки и затопил баню, и ждал.
Мы вышли к лесу, когда часы показывали восемь утра. Было темно и холодно, поэтому шли быстро. Собака поняла, что мы надолго и всерьёз, и гавкнув на прощание, побежала обратно в посёлок. Умная оказалась собака. Я же доверился Саше потому что привык доверять ему, как старосте группы. Он был местный и дорогу знал, по его словам, как свои пять пальцев. Следов в лесу было предостаточно, и даже неопытный охотник сразу мог увидеть, что зайцев тут много и другого зверья много. После первого привала часов этак в десять мы в первый раз увидели настоящего взрослого зайца. Он сидел на полянке около стога сена, как и должно было быть, и озирался по сторонам. Ветра не было, и он нас учуять никак не мог. Саша назначил меня вторым номером, сам присвоил себе первый, проинструктировал второго, что и как делать, если заяц решит на него напасть, а сам пошёл в обход, чтобы выйти с другой стороны полянки. Через какое-то время раздался выстрел. Первый выскочил на полянку, а косой бросился в мою сторону. Здоровенный был зверь… Саша за ним… а я с криком Ура! и с ружьём наперевес кинулся ему навстречу, тем самым нарушив только что полученную инструкцию. Заяц, увидев меня, сделал резкий поворот направо и ускакал в лес. Но перед этим я успел в него пальнуть и попал в Сашу. Хорошо, что он в ватных непробиваемых штанах был. Обошлось без неприятностей. Мы это тут же и отметили, закусив салом.
Было не очень холодно, пасмурно, но безветренно. Настроение – блеск! События только что проигранного боя с зайцем будоражили! Следующей встречи с дичью ждали долго, и это был не заяц. Это была полинявшая и совсем какая-то жалкая лисица. Стрелять не стали. Я даже хотел ей дать кусочек хлеба. Саша сказал, что лисы сейчас болеют и шкура ничего не стоит. К полудню потеплело. Наст под сапогами хрустел и иногда проваливался. В один из таких моментов, провалившись выше колена в снег, я вытащил ногу в сапоге, но без подошвы. Подошва оторвалась, жёстко зацепившись об наст. У запасливого старосты с собой оказалась верёвочка и кое-как мы подошву привязали, но вы понимаете… Теперь надо было думать не об охоте, а как скорее добраться до жилья, пока не отмёрзла нога.
«Смысла возвращаться домой никакого, – сказал, как отрезал, мой напарник. – До дома идти столько же, сколько и до Соплюшков. В Соплюшках баня и самогон, поэтому идём дальше, но быстрее». Больше не отвлекаясь на дичь, мы пошли быстрым шагом. Идти без подошвы было нелегко. Три раза мы останавливались, разводили костёр, отогревали мою ногу, сушили носки и отогревались в целом. У нас ещё не кончился запас. Потом опять в путь, но с пути, когда начало смеркаться, всё-таки сбились. Поплутав в тёмном лесу минут сорок, Саша сказал, что сегодня до места скорее всего не дотянем. Топать ещё километра три, а куда топать не понятно. Надо устраиваться на ночлег. Но сначала костёр. Быстро насобирав веток, разожгли костёр, а я полез на большую ель, чтобы выбрать место под ночлег. Понятно, что внизу на снегу спать никто не собирался. Там волки, рыси и прочие опасные твари. Поднявшись по стволу ели метров на шесть-семь, я вдруг увидел вдалеке огоньки какой-то деревеньки. Саша предположил, что это всё-таки Соплюшки, и мы тут же свернули лагерь. Организм, настроившись отдыхать, отказался перестраиваться обратно, и эти три километра оказались самыми тяжёлыми. Ноги гудели и не шли, они даже стоять уже отказывались. Напарник, прислонив меня к забору первой же хаты при входе в Соплюшки, а это действительно оказались Соплюшки, пошёл за санками. Более выносливому деревенскому парню с подошвами на обоих сапогах, конечно, было легче, чем мне дохлому городскому с одной подошвой. Мне до сих пор не понятно, как он без компаса, без солнца и звёзд смог пройти со мной на хвосте двадцать пять, а мне показалось, что все сорок, километров. По снегу через сугробы, по насту, проваливаясь через шаг, и выйти к намеченной цели без потерь. Не считая подошвы и прострелянных штанов. На самом деле всё понятно. Мы такие, мы именно поэтому всех победили во второй мировой! И в третьей победим, если она будет, не дай боже.
Пока Саша ходил за санками, я, в этот раз обессиленный окончательно, уснул прямо на снегу там, где он меня оставил, прислонив к забору. Как меня грузили в санки и везли к дому, я не помню. Как поили, а потом натирали водкой и укутывали в овечью шкуру – помню едва. Проснулся я ровно через тридцать часов сильный и здоровый, готовый к обратному переходу Соплюшки – Ляды. Саша поменял простреляные штаны на тоже простреляные, но заштопанные. А подошву к сапогу его брат приделал так, что было незаметно, что когда-то отлетела. Назад пешком родня не отпустила. Похолодало! Поэтому десять километров от Соплюшков нас везли на мотоцикле с коляской до автобусной остановки. Оттуда автобусом прямо в Ляды. Вот так и закончилась моя первая и последняя «настоящая» охота. В чём радость и удовольствие – не разобрался, но понял, что на охоту, как в разведку, надо идти только со своими.
Коста Рика, 15.02.15.
Бешбармак
Дело было в начале семидесятых. Мой родной институт летом рассылал по всей необъятной территории огромной страны строительные отряды. Одним из «ведущих» направлений был Казахстан, Гурьевская область. Проявив себя неплохим организатором в предыдущие годы, в этом году я поехал в стройотряд штабным работником. Штаб располагался в районном центре Кульсары на берегу одноименного озера. Там же располагались маленькие жилые домики-бараки, в которых проживали недавно освободившиеся теперь уже бывшие заключённые, осуждённые в основном за тяжкое. Из них больше всего запомнилась абсолютно лысая пятидесятилетняя на вид Октябрина и в прошлом работник торговли Володя из Ленинграда. Земляк и тёзка! Только постарше. Лет сорока. В ссылке два года, а всего в казахских лагерях отбыл пятнадцать. За что, конечно, не сказал. На вопрос: «Когда обратно в Питер?» тяжело вздохнул и ответил: «А Октябрину куда? Она не поедет, ей здесь нравится!». На русском языке в Кульсарах кроме этой парочки и ещё двух-трёх бывших зэков не говорил никто. По периметру озера вряд ли можно было найти человека, говорящего по – нашему. В Кульсарах был книжный магазин вперемежку с гастрономом. Там непонятно только для кого стояли на полках книги на русском! Треть зарплаты, заработанной тем летом, я потратил на эти книги. Если вы помните, это было время «макулатурной» литературы. Ажиотаж был высоким. А на этих полках стояло всё! От Пикуля до Дрюона! Там я купил и тут же прочитал за одну ночь «В августе сорок четвёртого или Момент Истины» Богомолова. Никогда ни до, ни после я не читал ничего лучшего о войне, разве что «Волокаламское шоссе».
По ночам на озере наши чехословацкие друзья отлавливали огромных раков, затем запускали их в цистерны. А наутро отправляли по железной дороге в Пильзень в обмен на Пильзенское пиво. Днём на этом же озере я впервые в жизни увидел розовых фламинго. Местные охотились на уток, ловили рыбу и раков. По берегам озера пасли баранов и верблюдов. Районный центр Кульсары был также одной из станций железной дороги Гурьев – Кунград, объявленной недавно всесоюзной ударной комсомольской стройкой!
От Гурьева до Кунграда более семисот километров. Каждые 40–45 км станция. На станции маленький палаточный городок, где под палящим солнцем стоят палатки. В них живут Бойцы ССО! Вообще ССО (Студенческие Строительные отряды) на мой взгляд самый удачный проект Всесоюзной Комсомольской организации, сумевшей не только воссоздать напряжённую обстановку эпохи Павла Корчагина, когда план надо было выполнять иногда ценой собственной жизни, но и развернуть вокруг этой бредовой идеи настоящую борьбу. Борьбу за сроки (самое главное направление борьбы!), борьбу за качество (последнее и самое неглавное), борьбу за перевыполнение, за переперевыполнение, борьбу с лентяями, с нарушителями трудовой дисциплины и самое главнее главного – борьбу с любителями пива и портвейна! В этой никогда не прекращающейся борьбе молодые ССОвцы оттачивали любовь к родине, Политбюро ЦК КПСС и лично к товарищу Брежневу Л. И. Ещё они оттачивали непримиримость к классовому врагу, всякого рода отбросам общества типа фарцовщиков, спекулянтов, любителей Рок-н-Рола и квартета «The Beatles». А также предателям родины, возымевшим желание не участвовать в борьбе и вместо этого эмигрировать на историческую родину. А мы им образование бесплатное, гарантированную работу «за идею!», участкового терапевта… участкового милиционера! Почти бесплатного сантехника, комнату в коммуналке!.. В мои задачи штабного функционера входило эту борьбу организовывать и контролировать её ход. Я любил эту работу и преуспевал в организации даже больше, чем в контроле, каждый день открывая для себя всё больше и больше невероятных несоответствий между высказанным бредовым и сделанным на самом деле. Официально моя должность в штабе называлась Комиссар Районного отряда. Я уверен, что товарищу Павлу Корчагину моя бы работа понравилась!
Чтобы организовать борьбу, мне надо было как минимум доехать до конкретного места борьбы. В одну сторону это было недалеко. Всего двести километров. В то время как в другую почти пятьсот! Интересно, в какую сторону поехали бы вы? Я же поехал на «дальний кордон», чтобы, доехав до конца, потом в течение более двух недель посещать каждый отряд и, организовывая борьбу, возвращаться назад в Кульсары. Там впоследствии я должен был заняться подготовкой к фестивалю студенческой строительной молодёжи.
Проехать пятьсот километров по пятидесятиградусной жаре через плато Мангышлак и плато Устюрт по направлению к Пустыне Кара-Кумы дело не простое. И ехал я не в мягком купейном и даже не в общем плацкартном, а в Столыпинском образца 1913 года сундуке на колёсах с естественной вентиляцией через щели и пулевые отверстия со времён борьбы с каракалпакскими басмачами. Такое же естественное кондиционирование воздуха «на понижение» в ночное время в летний сезон погодой не производилось. Было жарко, как днём. Только темно. В течение почти трёх суток я спасался по подсказке аборигенов чёрным горячим цейлонским трёхслоновым чаем. В кипятке недостатка не было, а чайник у каждого был свой. Туалет не работал. Для облегчения пассажиров раз в два или три часа поезд делал остановку на пять минут прямо посреди плато. А дальше мальчики налево, девочки направо по ходу поезда. С едой проблем не было, потому что, если при сорока градусах можно было попробовать съесть корочку хлеба, то при пятидесяти есть не захотелось никогда в течение всего вояжа на курорты Аральского моря и столицы автономной Каракалпакии города Кунграда! Ближе к Каракалпакии контингент пассажиров начал меняться. Вскоре в моём «купе» сидели исполнители второстепенных ролей в фильме «Белое солнце пустыни» – Каракалпакские аксакалы в белых одеждах. («Даавно здесь сидим…»). Я свою полку уступать не собирался. Ведь не ветераны – же Великой Отечественной в самом деле!? Они и не просили, а просто закурили свои «кизяки», и меня сдуло! Сушёное верблюжье говно! А я привык к «Беломору». На худой конец к махорке! Так и доехали. Они, чавкая вонючими «гуртиками» и восседая на моей полке, а я стоя и не чавкая! В отряде встретили, как героя. Накормили, остудили холодным верблюжьим молоком и уложили спать, предварительно устроив для меня помывку с тёплой водой под душем. Утром я занялся борьбой сразу по всем направлениям и к обеду уже почти закончил. Оставались детали. «Прожектор ударника» светил. Стенгазета с фотографиями командира стройотряда Валерки (фамилию не скажу. Он сейчас то ли полковник, то ли ещё круче в современных органах ЧК) и его верной коммисарши Чижика висели в правильном месте возле столовой. Прогульщиков и бракоделов не было. План в километрах уложенных рельсов выполнялся с опережением. Пиво и портвейн не пили больше не от того, что боялись нарушить наш ударный комсомольский «сухой закон», а просто было не купить и не выменять за отсутствием вообще! Отрядный гимн укладывался в идеологические рамки, волейбольная площадка присутствовала! Над палаткой командира развевалось отрядное знамя! То есть все компоненты борьбы были налицо. Отряд заслуживал похвалы руководства и он её получил. Я решил задержаться на денёк, отдохнуть. С Валеркой мы были знакомы ещё по прошлому отряду, поэтому отношения за пределами палаточного отрядного лагеря мгновенно превращались в приятельские. Вот и тогда он предложил вечером зайти в гости к начальнику участка и попить чаю с сюрпризом.
Начальник участка был рад знакомству, а сюрприз заключался в том, в чём я и так не сомневался. Предложили поесть лепёшек по-каракалпакски. В лепёшку заворачивается, как шаверма, чёрная паюсная икра. Запивается лепёшка водкой и только водкой, желательно комнатной температуры. Иначе это не по-каракалпакски! Икра перед тем как её заворачивают посыпается чёрным перцем. Отказываться нельзя. Принять приглашение нельзя. Вдруг он меня же потом и «вломит». Валерка говорит: «Да расслабься – он нормальный. Он условно освобождённый и кого-то «вломить» ему просто западло. Его и так от нашего «сухого» закона тошнит». Не надо было мне дегустировать каракалпакские деликатесы. Назавтра в поезде обратного направления на Кульсары при температуре опять плюс пятьдесят два я хорошо это прочувствовал и осознал. Впредь я решил с «сухим» законом больше не связываться.
Я двигался на северозапад, организовывая борьбу, выходя из поезда и обратно возвращаясь в поезд на следующий день, постепенно продвигаясь к другому районному центру – Бейнеу. Там совершал трудовые подвиги ещё один студенческий отряд, которым командовал Александр Невский! Однофамилец, но не князь и не герой. Они располагались в школе, а не в палатках. Запомнился взрослый орёл Яшка, живущий в собачьей будке и наводящий ужас на дворовых собак. При этом куры, утки, гуси и индюки Яшку не боялись, спокойно поклёвывая рядом с его будкой. Он был их «крышей» и защитой. Людям к орлиному гнезду подходить не рекомендовалось. Запомнилась очень хорошая кухня с большой профессиональной плитой и большим холодильником. Ночью я проснулся от жары. Побродил по школе в посках решения и залез в холодильник, где и проспал до пяти утра. В пять пришли отрядные повара и затопили печь. Запомнился самолёт – «Кукурузник», на котором А. Невский облётывал территорию вдоль железной дороги 20 км на запад, 20 км на восток. Ещё 25–30 км на юг – карьер! Огромный амфитеатр, шестикратно превышающий по площади старый стадион им. С. М. Кирова в Питере. В карьере добывали белый-белый ракушечник. Идеальный строительный материал! Из него построен белоснежный город Шевченко на полуострове Мангышлак. Я там был и город произвёл… В пятидесятиградусную жару белый ракушечник отражал тепло, превращая воздух над местом добычи в расскалённую сауну, а там работали восемнадцати-девятнадцатилетние Корчагины, которым уже вбили в голову эту чушь про борьбу и отвагу, про отвагу и борьбу. «И вновь продолжается бой! И сердцу тревожно в груди!..». Вот они и падали через день без сознания на белый ракушечник.
Наконец я дома в Кульсарах и купаюсь в изумительных водах воспетого в восточной поэзии озера. Затем недолгий отчёт о поездке перед Мишкой – районным командиром, и спать! Немедленно. Спать не дают. За стенкой красавицу Октябрину, разрисованную от пяток до макушки, лысая макушка тоже разрисована всякими блатными приколами типа: «Век воли не видать!», никак не могут поделить мой земляк Володя и ещё кто-то из наших. Делили на смерть! Казахов она к себе не подпускала, потому что по заведённому ещё в царской России правилу казахи охраняли русских, русские охраняли узбеков, литовцы охраняли казахов и т. д. Она не могла подпустить к себе узкоглазого, который бил её, издевался, угнетал, насиловал долгие двадцать лет… Победил Володя и всё затихло.
Миша дал мне два дня отдыха, которые я решил посвятить рыбалке. Ещё мне дали старенький ГАЗ-51, которым управлял личный шофёр второго секретаря райкома партии Темирбек – местный житель, говорящий на хорошем русском (иначе не был бы шофёром второго секретаря – обязательно русского!) и которого на эти два дня мне выдали за отлично выполненное задание по организации вы уже знаете чего. На этом грузовичке я сначала подъехал на базу, которой заведывал Бураш Бурашевич Бурашев. Как вам понравилось это имя? В Казахстане отчество и фамилия в отдельных глухих уголках происходят от имени отца и никогда не меняются. Вот так у Бураша, сына Бураша Бурашева, родился Бураш Бурашевич Бурашев. И сын его будет Бураш Бурашевич Бурашев! А здесь на базе по записке мне выдали Пильзенского пива – два ящика, консервов разных – одна коробка и блок сигарет «ВТ». В двухдневном отпуске «сухой закон» не действовал, и пиво было в самый раз. Кто же был с нами третий?… Кто третий…? Наверное… нет! – точно. Генка Хорьков. Точно он! Кабина тесная, но мы с Генкой тощие, и едем мы на речку Эмба в десяти – пятнадцати километрах от нас. ГАЗ-51 едет по неглубокой колее. Навстречу ему в той же колее другой грузовик.
– Это зампреда машина», – говорит Темирбек и как-то весь напрягся. Сближаемся. Темирбек сжал зубы и придавил педаль газа!
– Темирбек, сворачивай! – кричу я, когда до столкновения осталось не более пятнадцати метров.
– Ни за что! Я главней! – Он закрыл глаза. Я тоже… и Генка. Но столкновения не произошло. Исполкомовский водила оказался слабее нашего, и мы продолжили путь.
Когда мы добрались до рыбного места, уже начинало темнеть, но мы успели поставить сетку, забросить донки и опутать неглубокий омут перемётом. Темирбек вытащил сразу три бутылки Московской особой гурьевского разлива, что было совершенно невероятным сюрпризом. Я взглянул на него по-новому. Темирбек был выходцем из касты воинов, и это объясняло его поведение на дороге. Не мог он, водитель второго секретаря райкома партии, уступить колею машине председателя исполкома. По рангу второй райкомовский был выше первого исполкомовского. А водку он достал и поставил рядом с нашим пивом потому, что был воином из касты воинов. Воин-казах не знает слова «Халява» (Читайте «Волокаламское шоссе»). Водка была ошибкой! Но мы поняли это только на следующий день. Закончили мы поздно, проснулись тоже поздно, но рыбы за ночь наловилось много. Два приличных сома килограмм по двадцать, щук не помню сколько. Мы их просто отпустили, невкусные они ни в каком виде. Два десятка сазанов, жерехов с десяток и мелочь в огромном количестве. Темирбек профессионально расправился с рыбой примерно часа за два-три. Вычистил, посолил и вывесил на солнце. А потом опять начали пить. Моя же печень только недавно освоила «переработку» пива с портвейном в коктейле и по-отдельности и к водке была не готова. Я мучать её не стал. И правильно. С Темирбеком мы были знакомы недостаточно близко, а вот с чего Генка решил, что я умею водить машину, мне до сих пор не понятно. К моменту, когда надо было возвращаться на «базу», эти двое были нетранспортабельны, на ногах не стояли, поляну не видели и «кыш» сказать не могли! Темирбек навсегда, а Генка ещё мог мычать. Я должен был взять управление этим Студебеккером на себя, но как? Я еще ни разу в свои девятнадцать за рулём не сидел! Вдвоём с этим полутрупом Хорьковым мы погрузили Темирбека в кузов вместе с вяленой рыбой. Слава создателю, он создал Темирбека воином, а воины тощие и выносливые. Если бы он был из касты торгашей, как Бураш Бурашевич Бурашев, то там бы на речке и остался. А я впервые сел за руль, как тот пацан в фильме «Последний дюйм». Генка рядом. С пятой попытки я включил первую скорость и поехал прямо в реку. Испугался и попал левой ногой в педаль тормоза. Машина заглохла! Завёл, поехал не туда, заглохла! Завёл, поехал не туда, заглохла! Нет! – так не годиться. Надо проанализировать. Генка мычит. Толку с него по-прежнему, как с козла. А я-таки разобрался, как включается задняя и первая и на первой к утру доехал до базы. Начиналась подготовка к фестивалю.
Фестиваль – это когда в определённое место съезжаются люди и вместе с пионерами маршируют к памятнику лысому. Поднимают знамя, зачитывают приветствие от имени… рапортуют… и т. д. Поют, танцуют, декламируют, играют в футбол, волейбол, баскетбол, перетягивают канат, бегают, обедают и едут по домам. Забота о проведении этого праздника счастья, молодости и силы целиком на Районном комиссаре, то есть на мне. Для того, чтобы праздник состоялся, нужно содействие местной администрации, а она, эта администрация, в полном составе не говорит по-русски ничего. А я за месяц по – казахски только и выучил: «Студентын машинын бар?» и «Не килиб атирсан?». Ситуация… но не для меня. Районный отрядный мастер Вася Кирсанов оказывается полжизни прожил в Оренбурге, а там все говорят по-казахски. Но мы этим секретом ни с кем не делились до поры – до времени. Вася и я, захватив с собой Темирбека, в условленное время идём в Райсовет. Туда же по предварительной договорённости «подтягиваются»: завбазой тов. Бурашев – обеспечение продуктами и питьём, зав. столовой тов. Бурашев младший – обеспечение готовыми комплексными обедами, второй зам. председателя райисполкома, остальные (электрик, связист, завмедпункт, завстадион и присоединившиеся, желающие поживиться). Человек двадцать собралось. И никто кроме Темирбека по-русски ни фига. Вася в запасе! Зампред открывает и что-то говорит долго. Темирбек, краснея, переводит. Хороший он был парень, Темирбек. Он же не мог перевести председателя по-всамделишному. Он же свой, местный. И, к тому же воин, а воин своих не сдаёт! Он врал и краснел, тем самым давая нам понять, что врёт, хотя это для него очень непросто, потому что воин не врёт! Из двух напастей – сдать своих или соврать чужим, Темирбек выбрал второе. Мы его за это осуждать не стали. У нас был свой план… Вася всё – всё понимал, но виду не подавал в соответствии с этим планом. То, что на самом деле говорил зампред в своём вступительном слове сводилось к следующему: «Бурашевым: – этих русских приедет много, человек пятьсот. Надо выписать продуктов на тысячу, а приготовить на триста, сократив порции до неразумного. Пусть сами разбираются, кто двести съел. Медпункту: – надо списать двадцать литров спирта на промывку желудков отравившихся. Бурашеву: продукты просроченные и списанные все давай в общий суп, но смотри, чтоб молодёжь мне тут не потравить, а то действительно спирт придётся тратить, а нам самим давно не хватает и всё такое… Прокипятите получше и подольше…». Ещё он что – то говорил про дрова на наш комсомольский костёр. Мол, дрова выписывай – себе возьму. И бензина три канистры, чтобы костёр развести, мне и первому партийному прямо домой чтоб привезли. Остальное не помню. Они ещё что-то пообсуждали, поговорили, а потом слово попросил Вася! Я не буду в деталях рассказывать, какой эффект произвело выступление Василия на хорошем казахском языке. Он им объяснил всё, что касается продуктов и столовой в первую очередь: «Продукты со склада мы будем принимать сами, взвешивать сами и в столовой будет наш представитель в лице санитарного врача. Поэтому номер с просроченными и списанными продуктами не пролезет! Полноценных порций комплексных обедов будет ровно по списочному составу бойцов! Это без вариантов. Спирт, бензин, дрова выписывайте, сколько захотите – вам сидеть! Мы не подпишем!». С нашими доводами вынуждены были согласиться. Фестиваль начался в назначенный день и час и быстро закончился! А у меня опять образовались три дня выходных!
День я валялся на пляже на озере, восхищаясь розовыми фламинго, расположившимися на маленьком островке в пятидесяти метрах от берега. Я подплывал к ним почти вплотную, не вызывая страха. Они же как лебеди вытягивали в мою сторону длиннющие змеиные розовые шеи с маленькими головками, что-то курлыкали, но это не выглядело угрожающе. На следующий день Темирбек, всё еще чувствующий передо мной вину за неточности перевода в кабинете у председателя Райисполкома, предложил загладить вину поездкой на бешбармак к своему дяде. В этой степной, а на самом деле пустынной части Казахстана, дороги были хорошие. Точнее, куда не поедешь, везде хорошая степь-пустынная зеркально-идеальная ровная дорога. Отполированная ветрами! Как казахи ориентируются и находят друг друга, кочуя с места на место, для меня тогда было и сейчас остаётся загадкой. Мы двигались зигзагообратно по этому казахскому автобану пока зоркие соколиные глаза Темирбека не приметили вдалеке юрту. Сразу оживившись, он прибавил газу. Не доезжая до юрты с километр, он начал гудеть и так и прогудел до самого конца. Встретили нас всей семьёй. Дядя Темирбека – маленький сутулый чабан без определённого возраста. Его жена, тоже без определённого возраста, и шесть дочерей от двенадцати до двадцати двух. И ни одной особи мужского пола. Это объясняло, почему чабан имел такой грустный взгляд и облик в целом. Вокруг юрты паслись бараны, их охраняли овчарки. Две маленькие лошадки и три огромных одногорбых верблюда довершали картину: «Юрта многодетного казаха в степи утром». Темирбек о чём-то долго разговаривал с дядей, жестикулируя и меняя интонации голоса с мягкого на жёсткий и обратно, постепенно увеличивая скорость изложения какой-то очень важной мысли. Дядя кивал и соглашался. Я же, ничего не понимая, от разговоров устранился. Потом Темирбек с дядей сходили в отару, выбрали молодого барашка и тут же лишили его жизни, принеся в жертву будущим участникам пиршества. Разделали на куски и положили во внушительных размеров казан. Женщины дяди занялись огнём, все семеро. Девочки совсем молоденькие и постарше, и одна женщина «за двадцать» – все как-то по-особенному на меня посматривали и хихикали. Я и не догадывался, что прямо здесь в юрте старого чабана на меня готовилось покушение. Правильнее сказать, не на меня, а на мою свободу. Нет! – они не собирались захватывать меня в рабство, превратив в батрака, проживающего тут же в яме. Или за выкуп. Они получили от племянника информацию, что есть у них в Кульсарах русский, неженатый и очень большой начальник, которого слушаются и которого даже председатель исполкома не смог обмануть вместе с Бурашевыми. Теперь они хотели попробовать выдать за меня замуж любую из дочерей от двенадцати до двадцати двух лет отроду. Или сразу двух… или трёх. Можно даже без колыма. Для этого меня надо было сначала напоить, потом набить моё пузо молодой вкуснющей бараниной и положить спать в обнимку с юной красавицей. Девчонки, кстати, были хорошенькие все. На вид мне было по их казашьему разумению лет неизвестно сколько. Чисто визуально мне могло быть от пятнадцати до тридцати или больше. Так же, как мы не понимаем возраста китайцев или японцев, так и они не умеют определять наш. Казахи – те же японцы. Даже язык чем-то перекликается. Они не могли угадать, сколько же мне лет по – настоящему. Недоразумение усугублялось тем, что я Бурашева «сделал» вместе с председателем. Значит умный! Значит не меньше, чем двадцать пять, значит богатый! Надо брать! и, желательно, живьём! Не вышло! Темирбек, подлый предатель. А ведь я его «бесстрашным воином» окрестил. Он забыл, что водку я не пью, потому что печень не умеет! А портвейна у них не было. И пива не было. Операция была на грани срыва. Они мне что-то в чашку с зелёным чаем подсыпали, – я случайно опрокинул. Они девчонок по обе стороны от меня за столом, правильнее, за ковром на подушечки посадили, – я ноль внимания! Имена у девчонок звучные: одна Алтын (золото), другая Гэухэр (бриллиант), а я всё равно ноль! Мне другую пару красоток подсаживают, – ничего меня не берёт! Напуганный год назад перспективой раннего брака не по любви, я с тех пор позволял себе потерять бдительность только в присутствии мамы…
Бешбармак! Как это вкусно и негигиенично! Прямо на середину стола-ковра ставится дастархан – низенький столик, покрытый скатертью, а на столик водружается казан с готовым бешбармаком – крупными кусками порезанной баранины, приготовленной со специями как-то по-особому и очень, повторяюсь, вкусно. В казан сотрапезники опускают руки по очереди и, выловив кусок мяса, закладывают себе в рот. Обедая с любимой или с любимым, закладывать мясо следует в рот последнему, а не себе! У казахов принято после каждого закладывания обмывать руки в чаше с солёной водой или, если чаши нет, то вытирать руку о собственные волосы или штаны. Потом опять в казан по часовой стрелке! Пока мясо не закончится. А начинается трапеза с вручения бараньей головы самому почётному и уважаемому! Семья чабана выбрала в «самые» меня. Это был их последний шанс! Я, наверное, по их замыслу должен был умилиться и со слезами благодарности согласиться забрать половину их красавиц к себе в гарем. По понятиям старого чабана у парня с такими данными и задатками гарем должен был состоять как минимум из шести жён и четырнадцати наложниц. И мне вручили большую баранью голову, с которой я не знал, что делать. А делать надо было вот что. Получив в руки варёную голову барана, следовало рукой же выковыривать из неё куски чего-то и по очереди раздавать сотрапезникам под одобрительные возгласы остальных. Я же вместо этого взял да и вернул эту голову обратно в казан! Что меня сподвигнуло и подтолкнуло! Зачем? До сих пор не пойму, что это было!? У каждого, наверное, в жизни так когда-нибудь случается. Как прозрение, провидение, спасение, как судьба! Это был спасительный бросок бараньей головой в казан-корзину! Отношение к моей персоне изменилось на сто восемьдесят градусов мгновенно. Я перестал быть желанным и почётным гостем. Меня даже попросили немедленно уступить почётное место Темирбеку. Я обидел чабана и всю его семью! Даже не попив чаю, мы с Темирбеком ретировались. На него было жалко смотреть, и всю обратную дорогу мы молчали. По прошествии сорока с лишним лет иногда в голову стучится настойчиво одна и та же мысль: «А может зря я тогда в баскетбол бараньей головой сыграл? Дал бы дядя Темирбека в приданное пару-другую верблюдов, два десятка баранов по пять за каждую дочку. Глядишь – и жизнь можно было бы начать сразу с хорошей трёхкомнатной квартиры где-нибудь на проспекте Мориса Тореза, «Жигули» третьей модели, собственный шиномонтаж по купленному патенту…».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?