Текст книги "Сборник стихотворений 1836 г."
![](/books_files/covers/thumbs_240/sbornik-stihotvoreniy-1836g-56835.jpg)
Автор книги: Владимир Бенедиктов
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
К очаровательнице
Волшебница! Я жизнью был доволен
Проникнут весь душевной полнотой,
Когда стоял, задумчив, безголосен,
Любуясь, упиваяся тобой.
Среди толпы, к вещественности жадной,
Я близ тебя твой образ ненаглядный
Венцом мечты чистейшей окружал;
Душа моя земное отвергала,
И грудь моя все небо обнимала,
И я в груди вселенную сжимал.
Когда ко мне со взором благосклонным
Ты обращала искреннюю речь,
Боялся я божественные тоны
Движением, дыханьем пересечь.
Уже дала ты моего ответа,
А я стоял недвижный и немой; —
Казалось мне – исполненный привета
Еще звучал небесный голос твой.
Когда ты струны арфы оживляла,
А я внимал, утаивая дух, —
Ты расплавляла мой железный слух,
Ты мучила, ты сердце надрывала;
Но сладостей прекрасных этих мук
Я не знавал, я ведать их не чаял…
Я каждым нервом вторил каждый звук,
Я трепетал, я нежился, я таял!
Когда же ты воздушною царицей
Средь пестрых пар танцующих гостей
Со мной неслась, на яхонты очей
Слегка склонив пушистые ресницы,
Когда тебя в летучем танце мча,
Я был палим огнем прикосновенья,
Когда твоя косынка средь волненья
Роскошно отделялась от плеча,
Когда в твоем эфирном, гибком стане
Я утоплял горящую ладонь, —
Казалось мне, что в радужном тумане
Я обнимал заоблачный огонь.
Я был вдали. Кругом меня всечасно
Мне виделся воинственный разгул;
Но образ твой, как лик денницы ясной, —
Среди тревог в забвеньи не тронул.
При звуках труб с мечтой женолюбивой
Я мысль мою о славе сопрягал;
На пир вражды летел душой ревнивой
И мир любви в душе благословлял.
Повсюду – твой! Тяжелой жизни опыт
Меня мечтать нигде не разучил;
Военный гром во мне не заглушил
Таинственный, волшебный сердца шопот.
Как часто нам, при сталкиваньи чаш,
В кругу друзей, в своем весельи диком
Мой сумрачный соломенный шалаш
Я оглашал любви заздравным кликом!
Иль на часок лукаво заманив
Бивачную, кочующую музу,
Пел дружества веселому союзу
Святой любви торжественный порыв!
Я тот же все. Судьбы в железных лапах
Затиснутый, среди ее обид,
Я полн тобой: цветка сладчайший запах
И скованного узника свежит.
Ты предо мной. С таинственной улыбкой
Порою ты взираешь на меня,
И счастлив я – хоть, может быть, ошибкой,
Пленительным обманом счастлив я.
Пусть обманусь надеждою земною:
Есть лучший мир за жизненным концом —
Он будет наш; – тем вечности кольцом
Я обручусь, прекрасная, с тобою!
Радуга
За тучами солнце – не видно его!
Но там оно капли нашло дождевые
Вонзила в них стрелы огня своего, —
И по небу ленты пошли огневые.
Дуга разноцветная гордо взошла,
Полнеба изгибом своим охватила,
К зениту державно свой верх занесла,
А в синее море концы погрузила.
Люблю эту гостью я зреть в вышине:
Лишь только она в небесах развернется,
Протекшего сон вдруг припомнится мне,
Запрыгает сердце, душа встрепенется
Дни прошлые были повиты тоской,
За тучками крылося счастье светило;
Я плакал, грустил, но в тоске предо мной
Все так многоцветно, так радужно было.
Как в каплях, летящих из мглы облаков,
Рисуется пламя блестящего Феба,
В слезах преломляясь блистала любовь
Цветными огнями сердечного неба.
N. N.-ой
О, не играй веселых песен мне,
Волшебных струн владычица младая!
Мне чужд их блеск, мне живость их – чужая;
Не для меня пленительны оне.
Где прыгают, смеются, блещут звуки.
Они скользят по сердцу моему;
Могучий вопль аккордов, полных муки,
Его томит и сладостен ему.
Так, вот она – вот музыка родная!
Вздохнула и рассыпалась, рыдая,
Живым огнем сквозь душу протекла,
И там – на дне – на язвах замерла.
Играй! Играй! – Пусть эти тоны льются!
Пускай в душе на этот милый зов
Все горести отрадно отзовутся,
Протекшего все тени встрепенутся,
И сонная поговорит любовь!
Божественно, гармонии царица!
Страдальца грудь вновь жизнию полна;
Она – всего заветного темница,
Несчастный храм и счастия гробница —
Вновь пламенем небес раскалена.
Понятны мне, знакомы эти звуки:
Вот вздох любви, вот тяжкий стон разлуки,
Вот грустного сомнения напев,
Вот глас надежд – молитвы кроткий шопот,
Вот гром судьбы – ужасный сердца ропот,
Отчаянья неукротимый рев;
Вот дикое, оно кинжал свой точит
И с хохотом заносит над собой.
И небо вдруг над бешенным рокочет
Архангела последнего с трубой!
Остановись! – струнами золотыми,
Небесный дух, ты все мне прозвучал;
Так, звуками волшебными твоими
Я полон весь, как праздничный фиал.
Я в них воскрес; их силой стал могуч я —
И следуя внушенью твоему,
Когда-нибудь я лиру обойму
И брошу в мир их яркие отзвучья!
Смерть в Мессине
Какое явленье? Не рушится ль мир?
Взорвалась земля, расседается камень;
Из области мрака на гибельный пир
Взвивается люто синеющий пламень,
И стелется клубом удушливый пар,
Колеблются зданья, и рыщет пожар.
Не рушится мир, но Мессина дрожит:
Под ней свирепеют подземные силы.
Владения жизни природа громит,
Стремяся расширить владенья могилы.
Смотрите, как лавы струи потекли
Из челюстей ярых дрожащей земли!
Там люди, исторгшись из шатких оград,
От ужаса, в общем смятеньи немеют;
Там матери, в блеске горящих громад
С безумной улыбкою нежно лелеют
Беспечных младенцев у персей своих
Потеряны мысли, но сердце при них!
Взгляните: одна, как без жизни – бледна,
Едва оживает в объятьях супруга;
Вот дико очами блуждает она…
Узрела – и двинулась с воплем испуга:
Малютка родимый – души ее часть —
Стоит на балконе, готовом упасть;
Стоит, и на бурные волны людей,
На лаву и пламя с улыбкой взирает
И к жалам неистовых огненных змей
Призывно ручонки свои простирает,
Как счастлив прекрасным неведеньем он!
Как счастлив! – Мгновенье – и рухнет балкон.
Нет, он не погибнет: жива его мать.
Напрасно супруг всею силой объятий
Стремится порыв его сердца унять!
Бесплодно усилье мольбы и заклятий!
Смотрите – толпа, как стрелой, пронзена:
Тут матерней грудью рванулась жена!
Она уж на лестнице – дымная мгла
Ее окружает; вдруг сыплется камень…
Уж вот на балконе… вот сына взяла —
Ее пощадили дождь камней и пламень!
Спасение близко… Но падает дом —
И дым заклубился могильным столбом.
Праздник на биваке
(7 июня 1831)
Пируя на полях чужбины,
Вы были веселы, друзья, —
И я бивачного житья
Увидел светлые картины.
Хоть шаткий пиршества шалаш
Столичной залы был теснее,
Зато в нем ход отрадных чаш
Был громозвучней и вольнее;
В нем меры не было речам,
Ни сжатых уст, ни хитрых взглядов,
Что некогда бывало там —
В стране нескучливых обрядов.
Ура гремело. Каждый гость
Здесь был участником веселья,
И добротой блестела злость,
Укрыв свой яд, хоть до похмелья.
Кипуч был праздник средь полей;
Но, признаюсь, печален сердцем,
На пир ликующих друзей
Смотрел я хладным иноверцем —
И, чужд их кликов и речей,
Ждал втайне праздника мечей.
Ночь близ м. Якац
(5 мая 1831)
Как сон невинности, как ангелов молитва,
Спокойна ночи тень;
А завтра – грозная воспламенится битва,
Настанет бурный день.
Роскошно озарен бивачными огнями,
Здесь ружей целый лес
Торжественно глядит трехгранными штыками
На звездный свод небес —
И воина очам ко звездам беспредельный
Указывает путь:
Нам нужен только миг – один удар смертельный,
Чтоб чрез него шагнуть.
Усталых ратников рассеянные тучи
На краткий сон легли,
Не ведая, кого с зарей свинец летучий
Сорвет с лица земли.
При мысли о конце душа моя не стонет,
Но рвусь от думы злой,
Что в сумрачных волнах забвения потонет
Туманный жребий мой;
Кипящая душа в немую вечность ляжет
Без отблеска небес;
Лишь дева милая подруге томно скажет:
«Он был, любил, исчез!»
Ореланна
Взгляните, как льется, как вьется она —
Красивая, злая, крутая волна!
Это мчится Ореланна,
Величава, глубока,
Шибче, шибче – и близка
К черной бездне Океана.
Бурлит и ревет Океан – великан, —
Гроза на хребте, на плечах ураган;
Вздулся – высится приливом,
Горы волн шумя крутит —
Будет схватка: он сердит,
И река полна порывом.
Летит в Океан Ореланна стрелой —
И вот налетела, рвет волны волной,
Где ж победа? где уклонка?
Ты нейдешь назад, река,
Ты упряма и дика!
Бейся, бейся, амазонка!
Свое взяла сила: река не сдалась
И в грудь Океану, как жалко, впилась.
Уязвлен боец огромной
Захрипел и застонал;
Тише, тише – и помчал
Волны с жалобою томной.
Сослуживцу
Стихнул грозный вихор брани;
Опустился меч в ножны;
Смыта кровь с геройской длани
Влагой неманской волны.
Слава храбрым! падшим тризна!
Воин, шлем с чела сорви!
Посмотри – тебе отчизна
Заплела венок любви!
Девы с ясными очами
Ждут героя: приходи!
Изукрасится цветами
Царский орден на груди;
К сердцу радость вновь прильется
У родимых невских струй,
И вся жизнь твоя сольется
В бесконечный поцелуй.
Нет числа красам вселенной,
Сердцу милая – одна!
У тебя в стране бесценной
Есть заветная – она —
Легче вольного напева,
Ясный ангел, радость – дева
Ненаглядный свет очей.
Воин, помнишь ли, бывало,
В шуме игор и затей
Дева резвая играла
Саблей дарственной твоей;
А теперь – у этой грани,
Где рука ее вилась,
Блещут крест и надпись брани —
Сабля славы напилась!
О, как сладко к ножке милой
Положить знакомый меч
И штурмующею силой
Все преграды пересечь!
Не отымут злые люди,
Что нам свыше суждено!
Не напрасно в наши груди
Неба падает зерно!
Уж близка страна родная,
Сослуживец добрый мой;
Там, гирляндами блистая,
Закипит твой пир златой.
Стукнут чаши, брызнет пена,
И потонет в неге грудь,
И на жаркий пух Гимена
Воин ляжет отдохнуть!
Предчувствие
Окончен пир войны. к красавице своей,
Любви к неистощимым благам
Стремится воин твердым шагом
С кровавых марсовых полей.
На родину иду; иду я к деве милой!
На родине опять узрю светило дня,
А ты, души моей светило,
Быть может закатилось для меня!
Предчувствие мои туманит взоры;
Пусть сбудется оно! К утратам я привык;
На громозвучные укоры
Мой не подвигнется язык.
Быть может вздох один из груди очерствелой,
Как ветерок, мгновенно проскользнет,
Но буря страсти не взорвет
Моей души, в боях перегорелой.
Я выдержу напор грозы,
Я отступлю от храма наслаждений
И не унижусь до молений,
Не выжму из очей слезы!
Мечта цвела, мечта увянет,
Замрет кипение в крови,
И грудь свинцовым гробом станет,
Где ляжет прах моей любви.
А ежели порой рассудку в ясны очи
Начнет фантазия вдувать свой сладкий дым
И крылья темные, – как ткань волшебной ночи,
Расширит обаятельно над ним,
Я брошусь на коня, и сын донского брега
Мой буйный умысел поймет,
И вдаль, и в дичь, и в глушь меня он понесет
На молниях отчаянного бега;
Или сзову друзей, и вспыхнет шумный пир,
И нектар пенистый в фиалах заструится,
И песни загремят, и усыпленный мир
Моим неистовым весельем огласится;
И будет сердца храм открыт
Безумным, бешеным утехам,
И из него тоска, испуганная смехом,
К сердцам бессильным отлетит!
Прощание с саблею
Прости, дорогая красавица брани!
Прости, благородная сабля моя!
Влекомый стремлением новых желаний,
Пойду я по новой стезе бытия.
Ты долго со мною была неразлучна,
Как ангел грозы все блестела в очах;
Но кончена брань, – и с тобою мне скучно:
Ты сердца не радуешь в тесных ножнах.
Прости же, холодная, острая дева,
С кем дружно делил я свой быт кочевой,
Внимая порывам священного гнева
И праведной мести за край мой родной!
Есть дева иная в краю мне любезном,
Прекрасна и жаром любви калена;
Нет жаркой души в твоем теле железном —
Иду отогреться где дышит она.
«Напрасно, о воин, меня покидаешь, —
Мне кажется, шепчет мне сабля моя, —
Быть может, что там, где ты роз ожидаешь,
Найдешь лишь терновый венец бытия;
Ад женского сердца тобой не измерен,
Ты ценишь высоко обманчивый дар;
Мой хладный состав до конца тебе верен,
А светских красавиц сомнителен жар.»
О нет, я тебя не оставлю в забвеньи,
Нет, друг мой железный! Ты будешь со мной:
И ржавчине лютой не дав на съеденье,
Тебя обращу я в кинжал роковой,
И ловкой и пышной снабжу рукоятью,
Блестящей оправой кругом облеку,
И гордо повесив кинжал над кроватью,
На мщенье коварству его сберегу!
Две реки
Между пышными лугами,
Между ровными брегами,
По блистающему дну,
В глубину не нарастая,
Влага резвая, живая,
Раскатилась в ширину.
В искры луч небес дробится
О поверхность этих вод;
На струях волшебных зрится
Искры в искру переход.
Здесь, дитя, тебе раздолье!
Здесь, питая своеволье,
Можешь бросится в реку;
И ручонку лишь протянешь,
Ты со дна себе достанешь
Горсть блестящего песку!
Путь по дебрям пробивая,
Там бежит река другая.
Та река в брегах сперта
Стелет воды не широко;
В глубину ушла далеко
Этой влаги полнота.
Стрелы Феба не пронзают
Этой мощной глубины;
Взоры дна не достигают —
Волны дики и черны.
Низвергайся, муж отваги!
Здесь под темным слоем влаги
Перлы дивные лежат.
Сбрось с чела венок цветочный!
Блеск возвышенный и прочный
Эти перлы подарят.
Разлука
«Поле славы предо мною:
Отпусти меня, любовь!
Там – за Неманом – рекою
Свищут пули, брызжет кровь;
Здесь не место быть солдату:
Там и братья и враги;
Дева милая, к разврату
Другу сердце сбереги!»
Девы очи опустились
К обручальному кольцу,
И по бледному лицу
Вдруг обильно покатились
Токи жгучих слезных струй:
При словах: «Прости, мой милый!»,
Будто роза близ могилы,
Пал прекрасный поцелуй.
Не тучи над миром грозу замышляют —
Сближаются мерно две рати врагов;
Не хладно, не сухо друг друга встречают —
При первых приветах и пламя и кровь.
Всем бешенством смерти ядро боевое,
Врываясь в колонну, ряд валит на ряд.
Вот прыснул картечный язвительный град,
Все ломит и рвет он в редеющем строе.
Все ближе и ближе враги меж собой —
Исторглись из ружей свинцовые брызги,
Пронзительно в слух ударяют их визги,
И строй навалился на вражеский строй
И роет штыками противников груди,
Кровь хлыщет волнами, и падают люди;
Сливаются стоны и ржанье и треск,
И мечется в дыме порывистый блеск.
Уж, полночная крикунья,
Дико крикнула сова;
Светом звезд и полнолунья
Светит неба синева;
Посреди немой равнины,
Погрузившись в смертный хлад,
Безобразные руины
Человечества лежат.
Чей здесь труп? – Чело разбито,
Исказилась красота,
Черной язвой грудь раскрыта,
Сжаты синие уста.
Поражен враждебной силой,
Юный ратник пал в борьбе:
Не воротится твой милый,
Дева милая, к тебе!
К М-ру
Еще на быстролетный пир,
О друг, мы сведены судьбою.
Товарищ, где наш детский мир,
Где так сроднился я с тобою?
Взгляну на стройный замок тот,
Где бурной жаждой эполета,
В златые отрочества лета,
Кипел незрелый наш народ, —
И целый рой воспоминаний,
То грустно – сладкий, то смешных,
Пробудится в единый миг
В душе, исполненной терзаний.
Там, светских чуждые цепей,
Мы знали только братства узы,
И наши маленькие музы
Ласкали избранных детей.
От охладительной науки
Бежали мы – в тиши мечтать
И непокорливые звуки
Игре созвучий покорять.
Там в упоительной тревоге
Мы обнимались на пороге
Меж детства запоздалым сном
И первым юности огнем,
И чувством дивным закипали,
И слив в безмолвии сердца,
Еще чего – то от творца,
Как недосозданные, ждали, —
И легкой струйкою в крови
Текло предвкусие любви.
Ударил час: мы полетели
Вдоль разных жизненных путей,
Пучину света обозрели,
И скоро сердцем откипели,
Открыли яд на дне страстей.
Под хладным веяньем порока
Поблекла юная мечта;
Душа, как львица, заперта —
Скорбит в железной клетке рока.
В толпе холодной и сухой
К кому приникнуть головой?
Где растопить свинец несчастья?
Где грудь укрыть от непогод?
Везде людского безучастья
Встречаешь неизбежный лед
Повсюду чувство каменеет
И мрет под кознями умов;
В насмешках сирая немеет
И мерзнет дружба; а любовь —
В любви ль найдешь еще отраду?
Оставь напрасные мечты!
Любовь – лишь только капля яду
На остром жале красоты.
Товарищ, где же утешенье?.
Чу! гром прошел по высотам.
Дай руку! благо провиденье:
Страданье здесь, блаженство – там!
Люблю тебя
Люблю тебя – произнести не смея, —
Люблю тебя! – я взорами сказал;
Но страстный взор вдруг опустился, млея,
Когда твой взор суровый повстречал
Люблю тебя! – я вымолвил, робея,
Но твой ответ язык мой оковал;
Язык мой смолк, и взор огня не мечет.
А сердце все – люблю тебя! – лепечет.
И звонкое сердечное биенье
Ты слышишь; так, оно к тебе дошло,
Но уж твое сердитое веленье
Остановить его не возмогло.
Люблю тебя! И в месть за отверженье,
Когда и грудь любовию отдышит,
Когда-нибудь безжалостной назло,
Мое перо – люблю тебя! – напишет.
Роза и дева
После бури мирозданья,
Жизнью свежею блестя,
Мир в венке очарованья
Был прекрасен, как дитя.
Роза белая являла
Образ полной чистоты;
Дева юная сияла
Алым блеском красоты.
Небо розу убелило,
Дав румянец деве милой, —
И волшебством тайных уз
Между ними утвердило
Неразгаданный союз;
И заря лишь выводила
В небе светлого царя,
Дева, рдея, приходила
К белой розе, как заря.
Но преступного паденья
Миг нежданный налетел:
Под дыханьем обольщенья
Образ девы потускнел.
Молча, зеркало потока
Ей сказало: ты бледна!
И грустит она глубоко,
Милой краски лишена.
Вот светило дня сорвало
Темной ночи покрывало;
Розе верная, спешит
Дева в бархатное поле…
Вот подходит… чудный вид!
Роза, белая дотоле,
Алым пламенем горит;
Пред пришелицею бедной
Струи зари она пышней
И кивает деве бледной
Алой чашею своей.
Милый цвет преобразился:
Твой румянец, дева, здесь!
Не пропал он, – сохранился,
Розе переданный весь
Так впервые отлетело
Пламя с юной девы щек,
А листочки розы белой
Цвет стыдливости облек.
Так на первом жизни пире
Возникал греха посев, —
И досталось жить нам в мире
Алых роз и бледных дев!
Наездница
Люблю я Матильду, когда амазонкой
Она воцарится над дамским седлом,
И дергает повод упрямой рученкой,
И действует буйно визгливым хлыстом.
Гордяся усестом красивым и плотным,
Из резвых очей рассыпая огонь,
Она – властелинка над статным животным,
И деве покорен неистовый конь, —
Скрежещет об сталь сокрушительным зубом,
И млечная пена свивается клубом,
И шея крутится упорным кольцом.
Красавец! – под девой он топчется, пляшет,
И мордой мотает, гривою машет,
И ноги, как нехотя, мечет потом,
И скупо идет прихотливою рысью,
И в резвых подскоках на мягком седле,
Сердечно довольная тряскою высью,
Наездница в пыльной рисуется мгле:
На губках пунцовых улыбка сверкает,
А ножка – малютка вся в стремя впилась;
Матильда в галоп бегуна подымает
И зыблется, хитро на нем избочась,
И носится вихрем, пока утомленье
На светлые глазки набросит туман…
Матильда спрыгнула – и в сладком волненьи
Кидается буйно на пышный диван.
Черные очи
Как могущественна сила
Черных глаз твоих, Адель!
В них бесстрастия могила
И блаженства колыбель.
Очи, очи – обольщенье!
Как чудесно вы могли
Дать небесное значенье
Цвету скорбному земли!
Прочь с лазурными глазами,
Дева – ангел! Ярче дня
Ты блестишь, но у меня
Ангел с черными очами.
Вы, кому любовь дано
Пить очей в лазурной чаше, —
Будь лазурно небо ваше!
У меня – оно черно.
Вам – кудрей руно златое,
Други милые! Для вас
Блещет пламя голубое
В паре нежных, томных глаз:
Пир мой блещет в черном цвете,
И во сне и наяву
Я витаю в черном свете,
Черным пламенем живу.
Пусть вас тешит жизни сладость
В ярких красках и цветах:
Мне мила, понятна радость
Только в траурных очах.
Полдень катит волны света —
Для других все тени прочь,
Предо мною все ж простерта
Глаз Адели черна ночь.
Вот – смотрю ей долго в очи,
Взором в мраке их тону,
Глубже, глубже – там одну
Вижу искру в бездне ночи.
Как блестящая чудна!
То трепещет, то затихнет,
То замрет, то пуще вспыхнет,
Мило резвится она.
Искра неба в женском теле —
Я узнал тебя, узнал,
Дивный блеск твой разгадал:
Ты – душа моей Адели!
Вот блестящая взвилась,
Прихотливо поднялась,
Прихотливо подлетела
К паре черненьких очей
И умильно посмотрела
В окна храмины своей;
Тихо влагой в них плеснула,
Тихо в глубь опять порхнула,
А на черные глаза
Накатилась и блеснула,
Как жемчужина, слеза.
Вот и ночь. Средь этой ночи
Черноты ее черней,
Дивно блещут черны очи
Тайным пламенем страстей.
Небо мраком обложило;
Дунул ветер; из – за туч
Лунный вырезался луч
И, упав на очи милой,
На окате их живом
Брызнул мелким серебром.
Девы грудь волнообразна,
Ночь тиха, полна соблазна…
Прочь, коварная мечта:
Нет, Адель, живи чиста!
Не довольно ль любоваться
На тебя, краса любви,
И очами погружаться
В очи черные твои,
Проницать в их мглу густую
И высматривать в тиши
Неба искру золотую,
Блестку ангельской души?
К Н-му
Не трать огня напрасных убеждений
О сладости супружнего венца,
О полноте семейных наслаждений,
Где сплавлены приязнию сердца!
Венец тот был мечты моей кумиром,
И был готов я биться с целым миром
За ту мечту; я в книге дней моих
Тогда читал горячую страницу,
И пел ее – любви моей царицу —
Звезду надежд и помыслов святых.
Небесный луч блистал мне средь ненастья,
Я чувствовал все пламя бытия
И радостно змею – надежду счастья
Носил в груди… прекрасная змея!
Но весь сосуд волшебного обмана
Мной осушен; окончен жаркий путь;
Исцелена мучительная рана,
И гордостью запанцирилась грудь.
Не говори, что я легок и молод!
Не говори, что время впереди!
Там нет его: закованное в холод,
Оно в моей скрывается груди.
Напрасно ты укажешь мне на деву,
Не хладную к сердечному напеву
И сладкую, как в раскаленный день
Для бедуина пальмовая тень, —
Я не хочу при кликах «торжествуем»
Притворствовать у ангела в очах
И класть клеймо бездушным поцелуем
На бархатных, малиновых устах.
Пускай меня язвят насмешкой люди,
Но грудь моя, холодная давно,
Как храм пустой, где все расхищено,
К божественной да не приникнет груди!
Да не падет на пламя красоты
Морозный пар бесстрастного дыханья!
Не мне венец святого сочетанья:
В моем венце – крапивные листы.
Былых страстей сказанием блестящим,
Отчетами любви моей к другой
Я угожу ль супруге молодой
И жаждущей упиться настоящим?
Удел толпы – сухой, обычный торг —
Заменит ли утраченный восторг?
Нет; пусть живу и мыслю одиноко!
Пусть над одним ревет судьбы гроза!
Зато я чист; ужасного упрека
Меня не жжет кровавая слеза.
Пускай мой одр не обогрет любовью,
Пусть я свою холодную главу
К холодному склоняю изголовью
И роз любви дозволенных не рву, —
Зато мой сон порою так прекрасен,
Так сладостен, роскошен, жив и ясен,
Что я своим то счастие зову,
Которого не вижу наяву.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.