Читать книгу "На закате империи. Книга воспоминаний"

Моя служба офицера Генерального штаба

В конце ноября 1905 года командующий войсками Тевяшев начал объезд войск, занимавших гарнизоны в Маргелане (Скобелеве)[33]33
  В настоящее время Маргилан, Ферганская область Узбекистана.


[Закрыть], Андижане, Самарканде и т. д., чтобы убедиться, что революционная зараза не проникла во вверенные ему части Туркестанского военного округа.

В поездках этих его сопровождали обыкновенно все тот же пресловутый начальник штаба Евреинов, личный адъютант подъесаул Есипов и два офицера Генерального штаба в качестве свиты.

После одной из таких инспекторских поездок я был вынужден оставить Туркестанский округ и перевестись в Вильно. Вот как это произошло.

Экстренный поезд командующего войсками: его вагон, вагон начальника штаба и сопровождавших офицеров и салон-вагон – неторопливо тащился из Ташкента в Маргелан.

Был вечер. Мы пообедали, и в моем купе – я, капитан Генерального штаба граф Соллогуб и подъесаул Есипов – сидели полураздетые, в нижнем белье, и дулись в макао[34]34
  Макао – карточная игра.


[Закрыть].

Вдруг отворяется дверь, показывается голова евреиновского денщика, и, не входя, он обращается ко мне:

– Ваше высокоблагородие, так что вас требует начальник штаба.

– Хорошо, сейчас.

А тут, как назло, пришла кому-то из нас хорошая талия[35]35
  Талия – термин в карточных играх.


[Закрыть], и нужно было тянуть до битой карты или сниматься.

Банкомет решил тянуть.

Через пять минут снова показывается солдат.

– Так что, ваше высокоблагородие…

– Хорошо, скажи сейчас.

Не проходит и двух минут, дверь купе настежь распахивается, и появляется сам Евреинов, трясясь от злости.

– Капитан Дрейер, покорнейше прошу вас пожаловать ко мне.

Мы вскочили, бросили карты, посыпались деньги… Я быстро оделся и пошел в салон-вагон.

На Евреинове не было лица. Приседая и гримасничая, он, как кошка, начал подкрадываться ко мне и забормотал всякий вздор:

– Вы что же думаете, что я девка? Хотите меня соблазнить вашими розовыми подштанниками…

Ничего не понимая, я быстро и решительно направился к нему.

Евреинов вдруг испугался, повернулся и побежал, прикрываясь большим столом, на котором лежала развернутая карта. Ему, вероятно, показалось, что его хотят бить.

– Что вы, что вы, с ума сошли? Хотите дать мне по морде? Смотрите, сошлют в Сибирь! А меня выгонят со службы.

Я совершенно растерялся, не понимая, что происходит с этим утратившим всякое достоинство человеком и почему он так перепугался. Мне и в голову не приходило учинять над ним насилие, ибо ничего оскорбительного по моему адресу он, в сущности, не сказал.

Поняв по моей спокойной позе, что произошло недоразумение, Евреинов оправился, залебезил, ласковым голосом велел что-то записать к будущему приказу по округу и даже… стыдно вспомнить… пообещал мне хорошие наградные к Рождеству.

Даже не верится, что могли в старой России на высоких постах подобные люди.

Возвратившись из этой «веселой» поездки в Ташкент, я вскоре подал рапорт о переводе меня в Виленский военный округ, и, разумеется, препятствий к тому не оказалось.

Обсуждая с сослуживцами поведение Евреинова, мы наконец поняли, почему он впал в такую панику в поезде командующего войсками. Вспомнили печальный инцидент, произошедший летом 1902 года в Красном Селе, во время маневров 1-й гвардейской кавалерийской дивизии.

Начальником штаба этой дивизии был полковник Дружинин; и к этому же штабу был прикомандирован только что окончивший академию штабс-капитан Троцкий, племянник бывшего командующего Виленским округом генерала Троцкого.

Блестящий офицер Генерального штаба, богатый, но физически мало представительный, Дружинин высокомерно держал себя с подчиненными и любовью среди гвардейцев не пользовался.

Троцкий, молодой красивый парень, веселый, отлично окончивший академию, будучи сам гвардейцем, чувствовал себя как рыба в воде среди конногвардейской молодежи. После одного дивизионного маневра, когда офицеры пришли в собрание на его разбор, за которым обыкновенно следовал обед с хорошей выпивкой, у полковника Дружинина и Троцкого началась какая-то пикировка. Во время разбора, когда очередь делать доклад дошла до Дружинина, Троцкий позволил себе негромко, но довольно язвительно с мнением начальства не согласиться.

Дружинин вспылил, обозвал Троцкого невеждой и даже, кажется, чем-то в него швырнул. Как тигр кинулся атлет Троцкий на щуплого Дружинина, ударом кулака свалил его на пол и, придя в дикую ярость, стал нещадно топтать ногами.

Все так быстро произошло, что никто не успел вовремя вмешаться.

В результате этой скверной истории Дружинин бы отчислен из Генерального штаба и уволен со службы, а Троцкого разжаловали в солдаты. Во время Японской войны он в звании рядового отличился, получил Георгиевский крест и высочайшей волей снова был произведен в прежний чин, однако без перевода в Генеральный штаб.

* * *

В самый день Нового, 1906 года я сел в поезд и навсегда распрощался с моей дорогой родиной, милым Туркестанским краем, имея четырехмесячный отпуск и собранную от продажи всего моего имущества 1000 рублей.

Первая заграничная поездка

Покинув Ташкент, я смог, наконец, осуществить давнишнюю мечту – поехать за границу. Загипнотизированный сперва рассказами Стифеля, позже – моих друзей-бельгийцев, я рисовал себе картину, как буду наслаждаться чудесами Парижа, играть в рулетку в Монте-Карло, любоваться красивыми барышнями в Вене.

Повидав предварительно в Петербурге моего дядюшку Николая, заглянув в одну-другую «тихую обитель», облачившись в штатскую пару, с 800 рублями в кармане я смело пустился в путь.

Первый этап – Берлин, где за 218 марок был куплен билет 2-го класса – «рундрайзе»[36]36
  Круизный рейс.


[Закрыть] по маршруту Брюссель – Париж– Ницца – Монте-Карло – Генуя – Милан – Вена – Берлин.

Берлин в ту далекую эпоху, до разгрома немцев в Первую мировую войну, поражал своим блеском, чистотой улиц, великолепными магазинами, переполненными кафе и бирхаузами[37]37
  Бирхаузы– пивные.


[Закрыть] с толстыми красивыми кельнершами и шикарными офицерами на Унтер-ден-Линден, с моноклями в глазу, ни на кого не смотревшими и не уступавшими никому дорогу.

Богатство, довольство, уверенность в превосходстве над всем миром этой Deutschland fiber alles[38]38
  Германия превыше всего (нем.).


[Закрыть] так и било в глаза. Немцы веселились вовсю, по веерам трудно найти было место в театрах, кафешантанах и даже пивных.

Мое пребывание в феврале в Берлине случайно совпало со свадьбой кронпринца.

Процессия проходила по Унтер-ден-Линден. Это было блестящее зрелище, в котором принимал участие сам кайзер Вильгельм, ехавший верхом с жезлом в руке, все немецкие принцы, иностранные дипломаты, военные атташе, за ними эскадроны гвардейской кавалерии и шефские полки пехоты. Тротуары были запружены сотнями тысяч немцев и немок, надрывавшихся от восторга.

Пробыв около недели в Берлине, отдав должное Винтергартену[39]39
  Винтергартен – самый большой берлинский театр-варьете из существовавших в то время.


[Закрыть], где в то время показывала себя бывшая любовница короля бельгийского Леопольда – Клео де Мерод, в голом виде, обмазанная золотой краской, я, обкурившись дешевыми сигарами, утром сел в поезд и в 10 часов вечера очутился в Брюсселе.

Если мой ташкентский друг Стифель приходил в экстаз при воспоминаниях о Париже, то мои приятели-брюссельцы находили, что нет лучшего города в мире, чем Брюссель.

Не теряя времени, сняв комнату в маленьком отеле возле вокзала, я вышел и сразу оказался на знаменитом бульваре Анспах, на террасе кафе отеля «Метрополь» и потребовал «гез ламбик», о котором был наслышан. Гарсон посмотрел на меня с сожалением, пожал плечами, принес большой стакан, насыпал в него сахара и налил какое-то пойло. Все это зашипело, пена полилась через край, я начал ее глотать, но после второго глотка решил остановиться. Пусть пьет этот «ламбик» кто хочет, но не я. Позже мне объяснили, что это напиток студентов и нищей богемы, и подают его в маленьких дешевых пивных, а не в больших элегантных кафе.

Брюссель в ту эпоху в сравнении с Берлином походил на симпатичный губернский город, где все было просто и весело. Богатая Бельгия насчитывала сотни миллионеров и людей с большими средствами. Когда бельгийцы веселились, то от души, со смехом, шутками, не отказывая себе ни в чем.

Помню, я был в театре в день маскарада. Кажется, я один не пил шампанского и не ужинал, а грустно бродил по залам и наблюдал. Мужчины во фраках, дамы в бальных платьях пили, ели, орали, пели, плясали, веселились до утра. А утром чуть не весь город был в масках. А большинство и в костюмах; горланили, скакали, водили хороводы. С десяток девчонок окружили меня и, издеваясь над моим ростом, пели и тащили меня за пиджак.

Вспоминаю для сравнения другой вечер в Берлине, в модном кабачке на Беренштрассе. Немцы, в смокингах, с немками, в большинстве содержанками, чинно сидят за столиками вокруг большой танцевальной площадки. Играет музыка, они серьезно пьют свой зект – немецкое шампанское марки «Хенкель Трокен» (на дочери этого Хенкеля женился при Гитлере Риббентроп и благодаря ее деньгам сделал карьеру).

Немец пьет торжественно, смотрит на свою немку, время от времени поднимает бокал: «Prosit».

Немка смотрит с нежностью на своего немца и, закатывая глаза, шепчет: «Du! Du!»[40]40
  Ты! Ты! (нем.)


[Закрыть] – и целует его руку…

* * *

Задержавшись довольно долго в Брюсселе, осмотрев с «Бедекером»[41]41
  Карл Бедекер – основатель немецкого издательства, специализировавшегося на выпуске туристических путеводителей. Путеводители «Бедекер» считались лучшими в Европе.


[Закрыть] в руках церкви, а «Бедекер», главным образом, и гонял туристов по церквям, посетив музеи, а также, само собой разумеется, и некоторые мюзик-холлы, я продолжил свой маршрут.

Выехав в полдень из Брюсселя, в три с половиной часа дня я был уже в Париже.

Меня мучил голод, но я решил сперва найти недорогую гостиницу поближе к центру.

Целый час тащился убогий фиакр, запряженный клячей, от Северного вокзала до rue St. Roch возле Оперы, где за 5 франков мне отвели довольно убогий номер.

Первое впечатление было не в пользу Парижа. Присмотревшись к своей комнате, я пришел в полное уныние: умывальник без проточной воды, с тазом и кувшином; у одной стены грязный продавленный диван, у другой деревянная кровать, и – о ужас! – вершка на четыре короче моего роста.

Позвал гарсона – тот только развел руками: «У нас все такие, длиннее нет».

Невольно вспомнился Питер, где в гостинице на Мойке возле Большой Морской за 2 рубля – те же 5 франков, можно было иметь очень приличную комнату со всеми удобствами.

И в течение трех недель, возвращаясь поздно ночью в гостиницу, я неизменно ругал эту проклятую кровать, укладываясь на ней по диагонали или поджимая ноги.

Второй сюрприз, который ждал меня к четырем часам дня, когда я вышел на улицу, чтобы где-нибудь перекусить, – это полное отсутствие открытых ресторанов. На Больших бульварах числилось около 30 Bouillon-Duval[42]42
  Сеть недорогих ресторанов с горячими мясными блюдами по фиксированным ценам, основанная Пьером-Луи Дювалем в 1855 г. В начале XX в. в Париже насчитывалось около 250 ресторанов этой сети, пользовавшихся большим успехом.


[Закрыть], но все они были заперты и на столах стояли стулья.

Оказалось, что в первом городе мира после 2 часов дня и до 6.30 вечера туристы должны были помирать с голоду. Но таков уж порядок, освященный традицией.

С трудом я нашел какую-то кондитерскую и на глазах изумленных продавщиц съел одним махом шесть пирожных.

Парижский «Duval» того времени представлял собой чудесное учреждение, где подавалось меню из сотни блюд от 20 сантимов до одного франка, где вина стоили от 25 сантимов за бутылку, где за 3 франка можно было наесться до отвала, дав щедро 5 сантимов на чай.

Те, кто хотел есть скромнее, шли в табльдот «Плон», тоже на бульварах, где меню стоило 1 франк 25 сантимов.

Но Париж начала века славился, конечно, не этой дешевкой. На весь мир гремели «Cafe Americain», «Cafe de Paris», «Marguerie», «Tour d’Argent» и десятки других, где цены были серьезные, куда приезжали любители поесть со всего света, где русские баре пользовались престижем, за ними ухаживали и держали специальных поваров для русской кухни.

После Первой мировой войны исчезли «Дювали», постепенно сошли в могилу знаменитости, такие как «Niel», «Marguerie», «Voisin», «Grand Vatel»; другие переделались во второстепенные или просто обжорки.

С моими скромными средствами – к Парижу осталось всего 1000 франков, – я не смел и думать, конечно, разгуливать по дорогим ресторанам. Здесь не было моего родственника с толстой мошной, да меня, по правде, не так уж соблазняла изысканная французская кухня. В Питере у Контана, Кюба, Данона и других, где шефами кухни были французы, я за три года академии постиг все тайны французской кулинарии и легко мог от нее отказаться. Меня интересовал другой Париж.

И в первый же вечер он меня ослепил. Все показалось таким чудесным при его газовом освещении. И в первую очередь Большие бульвары.

Чего не встретить сейчас, полвека спустя, и что было так ново тогда и у нас в России, – это веселая толпа на улицах. Сплошь и рядом встречались группы молодых шалопаев, в цилиндрах, во фраках, в белых кашне, спешивших в театры, кафешантаны, рестораны на бульварах. Они шли, напевая и отпуская шуточки мидинеткам[43]43
  Мидинетка – молодая работающая женщина (швея, продавщица и т. д.); перенс. простушка, наивная девушка.


[Закрыть] и барышням легкого поведения.

Тогда не знали никаких ограничений для коммерции этого рода, иначе просто подкололи бы ножом сутенеры.

Куртизанки всех классов были в моде, многие имели свои особняки, великолепные экипажи, конкурировали в Буа-де-Булонь[44]44
  Буа-де-Булонь – Булонский лес, городской парк в Париже.


[Закрыть] с дамами света, у «Максима» были в почете и даже у коронованных особ.

Франция была богатейшая страна в мире, кредитовала всех и вся, и в том числе Россию, потеряв на этом сотни миллионов золотом после революции.

Несмотря на проигранную войну с Японией, все русское ценилось во Франции высоко. Шло это еще с прошлого века. С русскими считались, их любили за широту, разбрасывание денег, за крупные проигрыши в клубах и в Монте-Карло.

Первые кутюрье наживались, главным образом, на русских дамах; лучшими клиентками считались русские, а затем уже немки. На дверях ювелирных магазинов на первом месте стояло: «Говорят по-русски», затем уже: «Говорят по-немецки» и на последнем месте: «Говорят по-английски».

Никто не думал: вот придут американцы или англичане, но все знали, что «бояр рюсс» не подведет.

До сих пор еще красуется письмо великого князя Владимира, дяди Николая II, владельцу парижского ресторана «Tour d’Argent», вставленное в рамку и вывешенное в холле, где князь сожалеет, что не может приехать в Париж, как обещал.

Великий князь Владимир Александрович долго командовал войсками гвардии и Петербургского военного округа. Высокого роста, очень красивый, доброжелательный, он пользовался популярностью и даже любовью, не в пример сменившему его на том же посту великому князю Николаю Николаевичу.

Первый Верховный главнокомандующий в Великую войну, Николай Николаевич был совершенно иного порядка. Закончив Николаевское инженерное училище, а в возрасте 20 лет в 1876 году – Николаевскую академию Генерального штаба с серебряной медалью, великий князь считал себя авторитетом во всех отраслях военного обучения и строевой службы. Тем более что он проделал еще и Турецкую кампанию, где получил Георгия 4-й степени и золотое оружие. Для подчиненных – от самого младшего до убеленного сединами генерала – это был грозный начальник. Готовясь к смотру, все заранее трепетали. Не зная, что может не понравиться генерал-инспектору кавалерии, а позже главнокомандующему войсками гвардии.

Великий князь разносил грубо, не считаясь ни с возрастом, ни с высоким положением. Грешил он иногда и в смысле такта.

7 марта 1917 года[45]45
  Дата 7 марта 1917 г. вызывает сомнение. Николай II подписал отречение от престола 2 марта по старому стилю, по которому автор указывает даты, вспоминая дореволюционную Россию, или 15 марта по новому стилю. Телеграмма была получена государем накануне отречения. 7 марта для даты по старому стилю было бы слишком поздно, а для даты по новому – слишком рано.


[Закрыть], в штабе Брусилова в Житомире, куда я приехал, откомандовав 275-м Лебединским полком, в оперативное управление принесли копию телеграммы с Кавказа, посланной государю: «Коленопреклоненно прошу Ваше Величество для спасения Родины отказаться от прародительского престола. Николай».

Все находившиеся в штабе офицеры не верили своим глазам и были потрясены. Брусилов, не колеблясь, подписался, Рузский за ним. Эверт и Сахаров воздержались.

* * *

Сделав довольно длинное отступление, продолжаю свои воспоминания о пребывании в Париже.

В продолжение двух недель я успел многое осмотреть: посетил Нотр-Дам, Лувр, Музей Клюни, несколько театров, «Фоли-Бержер» и кое-какие злачные места, чтобы, вернувшись домой, было чем похвастаться и о чем порассказать.

В моде были «Мулен-Руж» с его канканом и «Аббатство Телем». В отличие от теперешних ночных кабачков вроде «Шахерезады», «Монсеньеров» и других, где в потемках тянут шампанское и на пятачке под негритянскую музыку парочки жмутся в фокстроте, заведения, подобные «Аббатству Телем», являли совершенно исключительное зрелище. Огромный зал был освещен тысячами электрических ламп; было светло как днем; все кипело и жило, пело, кричало, танцевало залихватские матчиши под легкую музыку без барабанов и чудовищных гобоев.

Монмартр ночью кипел, все «буат де нюи» были переполнены, вышибалы у дверей не хватали прохожих за фраки и не зазывали к себе наперебой.

Вот каким я видел веселящийся Париж в 1906 году. Однако одиночество меня стало удручать, а главное – заметно стала уменьшаться свободная наличность. Расчет 20 франков в день оказался несостоятельным; приходилось тратить до 30, а иногда и больше, в зависимости от случайных знакомств.

Надо было двигаться дальше. Ницца, куда я приехал, встретила путешественника не очень приветливо. Шел снег, было холодно; снег таял, приходилось шлепать по жидкой грязи в легких башмаках.

Сняв у вокзала дешевую комнату и подсчитав, что в кармане осталось только 500 франков, я решил здесь устроить штаб-квартиру и отсюда ездить в Канны и Монте-Карло, возвращаясь на ночлег в Ниццу. На Монте-Карло я особенно рассчитывал, ибо в случае выигрыша в рулетку смог бы продлить свое путешествие и раньше срока на службу не возвращаться.

Разочарование не замедлило наступить. На второй же день, после проигрыша половины моих скудных средств, мне оставалось только бродить по залам и с завистью смотреть на счастливцев, бросавших на номера золотые стофранковые монеты.

Как все это было не похоже на теперешние казино, куда допускаются мужчины в рубашках навыпуск, без галстуков, женщины, неряшливо одетые, с лоснящимися от крема физиономиями.

В казино пропускали игроков с разбором; вечером почти все мужчины были в смокингах, светские дамы в вечерних платьях, бриллиантах. Игра велась в неслыханном масштабе, выигрывались и проигрывались сотни тысяч золотом, называли счастливчиков, срывавших рулетку, а через несколько дней спускавших все до копейки. Неудачники проигрывали целые состояния и кончали, случалось, жизнь самоубийством в прилегающем парке. Специальная бригада без шума, тайком, хоронила их ночью.

Россияне внесли солидную лепту в кассу знаменитого казино и были, пожалуй, самыми желанными гостями, как и на всей территории Французской Республики.

Послав в Питер депешу своему родичу: «Переведи по телеграфу 100 рублей» и не дождавшись ни денег, ни ответа, я покинул Лазурный Берег, сел в поезд, помчался не останавливаясь через Геную, застрял на сутки в Милане, на день в Вене и очутился в Берлине со ста франками в кармане.

В Милане успел подняться на Миланский как из кружева сделанный собор; пробежал по галерее Бреа. В Вене счел долгом посмотреть известный ресторан Захера, посещавшийся коронованными особами и австрийской знатью.

Ринг[46]46
  Рингштрассе или просто Ринг – кольцевая улица в центральной части Вены.


[Закрыть] показался пустынным и менее интересным, чем Невский проспект, а собор Святого Стефана менее импозантным, чем наш Исаакий. Берлин пролетел мимо, и к Варшаве я подъезжал, умирая с голоду.

Не теряя времени, взял билет на первый же курьерский поезд и с какими-то грошами в кармане, только-только на извозчика, вернулся к тихой пристани в Петербург, в квартиру своего благодетеля.

«Блудный сын» был встречен горячо, со смехом и шутками, и тотчас же получил 100 рублей, которые не пришлось монте-карлоским крупье грести лопатой себе под руку.

Служба в Виленском военном округе. Начальники, сослуживцы, знакомые

Прошел праздник, наступили будни. Надо было снова начинать службу его императорскому величеству.

Виленский военный округ, куда я перевелся, покинув Туркестан, являлся вторым после Варшавского по своему значению на территории Российского государства. У границы с Германией его войска должны были первыми в случае войны открыть военные действия. Так оно впоследствии и произошло, когда армия Ренненкампфа после короткой мобилизации вторглась в пределы Восточной Пруссии в 1914 году.

Штаб состоял из нескольких отделений, во главе которых стояли офицеры Генерального штаба, а также отделов, где работа была поручена офицерам, не имевшим академической подготовки. У них была специальная штабная форма, с красными околышами на фуражках, из-за чего они носили кличку «краснокожие». В отместку генштабисты презрительно назывались «моментами».

«Момент назрел», – любили говорить профессора академии на лекциях по истории военного искусства, описывая сражения, где великие полководцы угадывали момент, чтобы нанести противнику решительный удар. Отсюда и пошла эта кличка – «моменты».

Во главе штаба стоял генерал Рузский, болезненный старик[47]47
  Генерал Н.В. Рузский не был в 1906 г. стариком – ему исполнилось только 52 года.


[Закрыть], не обходившийся без сестры милосердия еще в Японскую войну. Он считался хорошим стратегом и сделал блестящую карьеру в большую войну, где под конец командовал Северным фронтом. В момент революции он, подобно Брусилову, подписался под телеграммой великого князя Николая Николаевича, просившего государя отречься от престола.

Бедный Рузский трагически закончил свое земное существование. Ранней весной 1918 года, в самом начале Гражданской войны, он в числе 140 человек, с Радко-Дмитриевым, генералами, офицерами и лицами старой аристократии, был арестован в Пятигорске. Их всех раздели, оставив лишь нижнее белье, отвели по снегу, в стужу, за несколько верст к подножию Машука; одного за другим рубили шашками и бросали в вырытую яму[48]48
  Автор ошибся в датах. Генералы Н.В. Рузский и Р.Д. Радко-Дмитриев были арестованы 11 сентября 1918 г. 19 октября (1 ноября) 1918 г. генералы в составе группы заложников из 47 человек были зверски казнены пятигорскими чекистами. После взятия Пятигорска Добровольческой армией в январе 1919 г. захоронение казненных было вскрыто, и генералов с почестями перезахоронили.


[Закрыть].

Когда большевики были изгнаны с Кавказа, могилу разрыли, трупы похоронили со всеми почестями, предварительно их сфотографировав. Как иллюстрация зверства большевиков фотографии Рузского и Радко-Дмитриева были выставлены в штабе Главнокомандующего Белой армией Деникина.

Рузского на посту начальника штаба Виленского округа после Литвинова сменил Сиверс. Это был представительный генерал, человек довольно бесцветный, но с очень властной женой, которая командовала и мужем, и его штабными. Она любила приемы, их обязательно должны были посещать офицеры Генерального штаба; «краснокожих» она игнорировала.

На войне Сиверс выдвинулся до командующего армией, но продержался недолго и за разгром в Августовских лесах 20-го корпуса, входившего в его армию, был отчислен в резерв.

В конце февраля 1915 года, в приемной главнокомандующего Западным фронтом, куда я был вызван для доклада, как единственный офицер Генерального штаба, не сдавшийся в плен в Августовских лесах, Сиверс бросился мне на шею и зарыдал как ребенок, доказывая, что он к гибели 20-го корпуса совершенно не причастен.

В 1909 году Сиверса на посту начальника штаба округа сменил генерал-квартирмейстер того же штаба Преженцов.

Назначение Преженцова было совершенно непонятно и неожиданно. Говорили, что он выслужился у мадам Сиверс и был всецело ей обязан своим назначением. Это был неприятный, мстительный человек с большим самомнением, интриган, известный только тем, что в чине полковника издал карты Польши крупного масштаба с заголовком: «Издание Преженцова и Кайгородова». На этих картах в полках ставились тактические задачи, и польские названия некоторых деревень, например Серадзь и Высерадзь, неизменно приводили молодежь в веселое настроение.

Преженцова не любили и иначе как Дунька за глаза не называли. Женат он был на очень моложавой, красивой и гостеприимной женщине. Она любила приемы, любила немного пофлиртовать, но до смерти боялась своего мужа.

Случилось, что, проезжая как-то по улице в казенном экипаже, она увидела влюбленного в нее «момента» и предложила прокатиться. На беду, Дунька раньше времени вышел из штаба и увидел свою жену. Бедная Мария Александровна со страху чуть не вывалилась из коляски. А офицеру на следующем у них приеме Преженцов в присутствии жены грубо заявил:

– Я покорнейше вас прошу больше у нас не бывать!

В те годы во главе армейского 3-го корпуса стоял генерал Ренненкампф. Преженцов считал свою позицию выше поста корпусного командира и при всяком удобном случае старался сделать какую-нибудь каверзу Ренненкампфу.

Друг к другу они питали жгучую ненависть, и, как только Ренненкампф в 1913 году был назначен командующим войсками того же округа, он немедленно отчислил Преженцова. В отличие от общего правила Преженцов вместо корпуса получил пехотную дивизию. С этой дивизией, включенной в армию Самсонова, он вышел на войну и закончил свою карьеру в немецком плену, где, кажется, и умер.

* * *

Служба в штабе, особенно в мобилизационном отделе, куда меня назначили, была мне совершенно не по душе. Стоило учиться в академии, чтобы с 10 часов утра до 4 часов дня ежедневно считать телеги, лошадей и запасных солдат, которые из такого-то уезда, волости и деревни должны были прибыть на сборные пункты. И затем вносить в журнал входящие и исходящие бумаги – это мог делать любой чиновник или «краснокожий» без специального образования. Я только и мечтал, чтобы при случае перевестись в штаб корпуса или дивизии для более интересной полевой службы.

В начале 1907 года в Вильно приехал из Сибири генерал Ренненкампф. Встреча с ним была самая сердечная, и он немедленно предложил мне место адъютанта в штабе 3-го корпуса – его корпуса, расположенного в Вильно.

Ренненкампф совершенно не изменился за четыре года; я его видел в последний раз перед Японской войной в Борисове. Он остался, несмотря на ранение на войне, таким же жизнерадостным, полным энергии и исключительно выносливым, как и раньше. К его двум Георгиевским крестам за китайский поход 1900 года прибавилось только Георгиевское золотое оружие, Анна на шею и пожалованный пожизненный мундир Забайкальского казачьего войска. Будучи сам офицером Генерального штаба, Ренненкампф неизменно носил теперь казачью форму с желтыми лампасами, и вскоре его в войсках иначе как «желтая опасность» и не называли. Он это знал, и этой кличкой гордился.

Моя четырехлетняя служба с таким прекрасным учителем и военным, как Ренненкампф, явилась прекрасной школой для всей дальнейшей карьеры офицера Генерального штаба. Она помогла мне на войне не теряться ни при каких обстоятельствах.

Кипучая деятельность Павла Карловича Ренненкампфа началась с первых же дней его командования. Он поставил себе целью довести подготовку своего корпуса к будущей войне до такой высоты, чтобы корпус этот был лучшим в целом округе, чтобы все полки, как пехотные, так и кавалерийские, были сверхотличными в стрельбе, в маневрировании и знали, начиная от солдата до старшего командира, что делать, чтобы побить немцев в возможной войне.

И он этого достиг. О 3-м армейском корпусе знали далеко за пределами округа, знали в Петербурге; о Ренненкампфе узнал государь.

Флигель-адъютанты, князья Белосельский-Белозерский и Долгоруков, командовавшие по очереди 3-м Новороссийским драгунским полком в Ковно, создали Ренненкампфу блестящую рекламу. И в 1913 году, за год до Великой войны, Ренненкампф, несмотря на все препятствия Сухомлинова, военного министра, получил золотые аксельбанты генерал-адъютанта его величества и пост командующего войсками округа.

Дольше трех-четырех дней Ренненкампф не мог усидеть на месте. Зайдет, бывало, в свой штаб, поздоровается со всеми, выслушает доклад начальника штаба Чагина и скажет:

– Собирайтесь, в три часа едем к гусарам.

Гусары – 3-й Елизаветградский полк – стояли в Мариамполе[49]49
  В настоящее время Мариямполе, Литва.


[Закрыть], в одном переходе от германской границы, против личного имения кайзера Роминтен, куда тот ежегодно ездил на охоту.

На ближайшей железнодорожной станции полковой экипаж уже ждал приезда командира корпуса. Двадцать верст по стратегическому, ровному как скатерть шоссе, тройка проносилась чуть ли не за час и подкатывала к офицерскому собранию, где на крыльце уже стоял командир гусарского полка с адъютантом и дежурным по полку.

Офицеры ждали в большой гостиной. А в столовой суетились солдаты-лакеи, накрывали стол к ужину, несли закуски к водке; в ведрах со льдом красовались бутылки с шампанским. Русское гостеприимство требовало, чтобы почетный гость не лег спать с пустым желудком. Гость это знал и за дружеской беседой, тянувшейся далеко за полночь, ел и пил не меньше любого корнета.

Первое время, пока его хорошо не знали, все держали себя с Ренненкампфом очень сдержанно, отвечая: «Так точно, никак нет».

Но спустя год молодые офицеры носили его чуть ли не на руках, солдаты любили и чувствовали, что это настоящий командир, «за ним не пропадешь».

В один из приездов в гусарский полк, когда начались неизбежные тосты, выскочил из-за стола бравый штабс-ротмистр Небо и, встав напротив Ренненкампфа, заговорил:

– Ваше превосходительство, я не «мыловар», и потому смело заявляю, что мы все вас искренне любим, верим вам и знаем, что с вами весь наш полк, куда бы нас ни повели, пойдет с радостью и без колебаний…

Говорил он недолго, но искренне, и, будучи очень хорошим офицером, притом богатым, не заискивал перед своим корпусным командиром.

Ренненкампф, привыкший уже, что ему часто курят фимиам, был все же удивлен и даже сконфужен, когда вслед за Небо встал со своего места сам начальник дивизии, генерал-лейтенант Шейдеман, и с дрожью в голосе начал:

– Ваше превосходительство, я тоже не «мыловар», но смею вас заверить, что вся моя дивизия, как один человек, по одному вашему слову…

И пошел, и пошел кадить, долго и основательно…

Павел Карлович слушал, опустив глаза, и поблагодарил за доверие.

На следующий день, когда мы возвращались в Вильно, Ренненкампф со смехом заметил:

– А здорово Шейдеман варил мыло.

Посещая части своего корпуса, Ренненкампф обыкновенно не говорил, что он будет смотреть: будут ли это тактические занятия или маневр всего полка, отдельного эскадрона, роты или просто проверка действий разъезда в обстановке военного времени.

Если он приезжал вечером и засиживался за ужином, а потом играл до двух часов в карты (он любил винт и играл очень хорошо), его совершенно не смущало, что, покинув собрание, он может лишь немного вздремнуть, а на рассвете начать смотр.

В пять часов утра – на дворе еще темно, – а Ренненкампф уже насвистывает кавалерийский подъем: «Всадники, други, в поход собирайтесь…»

На несмелое мое замечание: «Ваше превосходительство, ведь можно было еще немного поспать» – слышится резкий окрик: «В гробу выспитесь! Зовите дежурного трубача, велите играть тревогу!»

И вот сразу забегали солдаты, помчались в конюшни седлать лошадей, полным походным вьюком, заспанные офицеры, не умываясь, кинулись к своим эскадронам.

Ренненкампф стоял уже на плацу с часами в руках и наблюдал, в каком порядке и как скоро соберется весь полк с командиром во главе, с пулеметной командой и обозом.

Сбор по тревоге проходил обычно без сучка без задоринки; не явившиеся после кутежа офицеры отправлялись в тот же день под арест. Затем начинался маневр или делался пробег в 40–50 верст.