Читать книгу "Триалог 2. Искусство в пространстве эстетического опыта. Книга вторая"

Две необходимые предпосылки эстетического опыта: вкус и художественность искусства

351–352. В. Бычков, Н. Маньковская

(15.05.15)

Надежда Маньковская: Виктор Васильевич, в процессе нашего прошлогоднего достаточно подробного разговора об эстетическом опыте мы затрагивали многие его аспекты. И тогда пришли к убеждению, что есть несколько необходимых предпосылок или условий, без которых этот опыт не может состояться. Возможно, сегодня уместно поговорить несколько подробнее именно о них. Тем более что они являются фактически и критериями определения подлинности искусства.

Виктор Бычков: Да, я готов к такому разговору, хотя косвенно мы неоднократно и говорили, и писали об этом. Тем более что эти предпосылки являются главными принципами эстетического опыта, его метафизическими основаниями, т. е., в другом ракурсе, – главными категориями эстетики как науки.

Н. М.: Что же Вы имеете в виду в первую очередь?

В. Б.: Конечно, вкус и художественность искусства, если мы говорим о квинтэссенции эстетического опыта, т. е. когда имеем в качестве эстетического объекта произведение искусства.

Н. М.: Именно это я ожидала от Вас услышать и хотела бы, чтобы мы подробнее поговорили об этих принципах или категориях эстетики. Не секрет, что в эстетике и теории искусства XX века, особенно его второй половины, да и начала нынешнего столетия именно этим категориям практически не уделяется никакого внимания. Как Вы думаете, почему?

В. Б.: Ну, мой ответ Вам известен. Косвенно об этом мы говорили и в прошлый раз, когда размышляли о состоянии современного искусства и общей художественно-эстетической культуры. Это следствие глобальной пост-культурной ситуации, но ссылаться сто раз на одно и то же мне надоело. Я бы поставил вопрос по-другому: а для чего сегодня необходимо говорить об этих категориях, если современные арт-практики и продвинутая арт-общественность не знают их и не хотят знать?

Н. М.: Я думаю, что современность сильно заблуждается, отказываясь от этих категорий, так как именно они действительно обусловливают актуальность эстетического опыта. Отказываясь от них, человечество фактически утрачивает и способность к эстетическому опыту, который органически присущ человеку. Именно поэтому сегодня и стоит постоянно напоминать всем, имеющим дело с культурой и искусством, и о самом эстетическом опыте, и о его метафизических основаниях. Поэтому и прошу Вас напомнить еще раз (ибо Вы действительно регулярно пишете и говорите о фундаментальных принципах искусства и эстетического опыта) главный смысл этих оснований. Сегодня это будет отнюдь не лишним. И начнем, пожалуй, с эстетического вкуса как определяющего фактора.

В. Б.: Это очевидно. Вкус – источник художественности и критерий ее выявления, суждения о ней. Для восприятия сладкого, кислого или горького у нас существует особый орган восприятия – язык, точнее, особые рецепторы на нем, а сама способность такого восприятия называется вкусом. Так и для реализации эстетического опыта, эстетической коммуникации (гармонии) человека с Универсумом, восприятия красоты и искусства, выявления эстетической ценности человек обладает специфической способностью. Это хорошо ощущали многие мыслители с древнейших времен, однако адекватное терминологическое закрепление она получила только в середине XVII в., когда для ее обозначения была выбрана категория вкуса. По аналогии с тем, как вкусовые рецепторы способны различать сладкое, горькое, соленое, понятие вкуса было перенесено в сферу эстетического опыта и распространено на способность выявлять (чувствовать) прекрасное, высокую художественность искусства, отличать их от пошлого, безобразного, низкого художественного уровня в искусстве и т. п. В XVIII в. вкус стал критерием духовно-художественного аристократизма, артистизма в искусстве, вокруг его смысла велись многочисленные дискуссии, о нем писались специальные трактаты во всех развитых странах Европы, с этого времени вкус стал одной из значимых категорий эстетики.

Н. М.: По-моему, даже несколько раньше. Уже с позднего Ренессанса в XVI–XVII вв. над этой способностью начали задумываться мыслители, еще не имея однозначного термина. В период после высокого итальянского Ренессанса, когда европейское искусство в ряде своих видов стало снижать уровень эстетического качества, эстетическая мысль сосредоточилась на эстетической терминологии.

В. Б.: Да, так и есть, и это вполне понятно. В истории культуры нередко за каким-то взлетом высокого эстетического качества начинаются поиски адекватной или объясняющей его терминологии в надежде, что ее знание поможет удержать уровень, градус самого обозначаемого. Древняя традиция: знание имени ведет к познанию сущности. Так, вероятно, случилось и с понятием вкуса. Непосредственно в эстетическом смысле «высокого вкуса» термин «вкус» (gusto) впервые употребил, как Вы знаете, испанский мыслитель Бальтасар Грасиан в своем трактате «Карманный оракул» (1646), обозначив так одну из способностей человеческого познания, специально ориентированную на постижение прекрасного и произведений искусства. От него этот термин заимствовали крупнейшие мыслители и философы Франции, Италии, Германии, Англии. В XVIII в. появляется много трактатов о вкусе, в которых ставятся важнейшие проблемы эстетики, а в большинстве работ по эстетике вопросы вкуса занимают видное место.

Н. М.: Тем более удивительно, что в XIX–XX вв. этой категории уже уделялось мало внимания в эстетике. Почему, как Вы думаете?

В. Б.: Я полагаю, что по двум основным причинам. Во-первых, в XVIII в. категория вкуса была настолько хорошо разработана, что последующим мыслителям нечего было по существу к этому добавить. И они приняли теорию вкуса, разработанную их предшественниками, за само собой разумеющуюся эстетическую аксиому. А во-вторых, в XIX–XX вв. на первый план в теории искусства и эстетике вышли другие более актуальные для того времени темы, связанные с отходом самой художественной практики от принципов красоты как основополагающих в искусстве. Однако это уже другая тема.

Н. М.: Пожалуй. Тогда тем более интересно хотя бы кратко проследить за развитием основных идей теории вкуса в XVIII веке. И начать можно, вероятно, со знаменитого трактата Шарля Батё.

В. Б.: Именно так. В своей книге «Изящные искусства, сведенные к единому принципу» (1746) Батё утверждал, что вкус – это «единый» принцип, которым художник руководствуется в специфическом «подражании природе», или «прекрасной природе». Именно он управляет гением при создании произведения искусства, и он же лежит в основе оценки произведений искусства. «Вкус, оценивающий творения гения, – утверждал он, – может быть удовлетворен только хорошим подражанием прекрасной природе». Вкус – врожденная способность человека, подобная интеллекту, но если интеллект интересуется истиной, заключенной в предметах, то вкус направлен на красоту тех же предметов, т. е. интересуется не ими самими по себе, «но в их отношении к нам».

Н. М.: Вот это важный момент в теории вкуса, который затем существенно разовьет Кант. Вкус предстает здесь именно как способность реагирования на субъект-объектное эстетическое отношение, т. е. включает в пространство своей компетентности, если так можно выразиться, и характеристики эстетического объекта, и уровень эстетической подготовки субъекта.

В. Б.: Совершенно верно. Батё, пожалуй, впервые в эстетике, только нарождавшейся тогда в качестве самостоятельной науки, переносит акцент с самого эстетического объекта, с самого произведения искусства на субъект и связывает результат эстетического суждения с категорией вкуса. Именно вкус, убежден был он, помогает создавать шедевры искусства и правильно оценивать их, исходя из понятия о «прекрасной природе», которая понимается Батё как нечто, соответствующее «как самой природе, так и природе человека», т. е. видится в качестве идеального гармонизирующего человека с природой фактора. Отсюда вкус – это «голос самолюбия. Будучи создан исключительно для наслаждения, он жаждет всего, что может доставить приятные ощущения».

Н. М.: Это тоже, кстати, существенный вывод Батё, подчеркивающий, что наслаждение, эстетическое наслаждение играет значительную, если не главную, роль в эстетическом опыте и вкус является той удивительной способностью человека, которая позволяет ему реализоваться. Мы между тем знаем, что в эстетике XIX–XX вв. к эстетическому наслаждению было какое-то стеснительное, а часто и негативное отношение. Возможно, поэтому и о вкусе тогда говорили мало как о специфическом органе этого наслаждения.

В. Б.: Да, к сожалению, это заключение близко к истине. К чести Батё нужно констатировать, что он четко и ясно осознал, что вкус является врожденной способностью человека, направленной на выявление прекрасного в природе и в искусстве, на создание шедевров искусства, «подражающих» «прекрасной природе», и на оценку этих произведений искусства на основе доставляемого ими наслаждения. Батё убежден, что «существует в общем лишь один хороший вкус, но в частных вопросах возможны различные вкусы», определяемые как многообразием явлений природы, так и субъективными характеристиками воспринимающего.

Н. М.: Он одним из первых в эстетике, и это тоже существенно, фактически поставил и решил проблему «о вкусах не спорят», показав, что на уровне высокого искусства, высокого эстетического качества существует лишь один «хороший вкус». Он или есть, или его нет. А вот в более мелких, частных вопросах вкусы могут различаться.

В. Б.: Да, это существенно. И на это обращали внимание и другие мыслители того времени. Тот же Вольтер, в частности. Он подвел определенный итог многочисленным дискуссиям о вкусе в середине XVIII в., находясь еще под обаянием классицистской эстетики, в статье «Вкус» (1757), которая была написана им для его «Энциклопедии». «Вкус, – писал он, – то есть чутье, дар различать свойства пищи, породил во всех известных нам языках метафору, где словом „вкус“ обозначается чувствительность к прекрасному и уродливому в искусствах: художественный вкус столь же скор на разбор, предваряющий размышление, как язык и нёбо, столь же чувствен и падок на хорошее, столь же нетерпим к дурному…» Вкус мгновенно определяет красоту, «видит и понимает» ее и наслаждается ею. По аналогии с пищевым вкусом Вольтер различает собственно «художественный вкус», «дурной вкус» и «извращенный вкус». Высокий, или нормальный, художественный вкус (или просто вкус) отчасти является врожденным для людей нации, обладающей вкусом, отчасти же воспитывается в течение продолжительного времени на красоте природы и прекрасных, истинных произведениях искусства (музыки, живописи, словесности, театра). Для Вольтера таковыми были произведения мастеров классицизма.

Н. М.: Мне кажется, что именно классицизм дал толчок для развития теории вкуса. Ведь теоретики классицизма уделяли повышенное внимание законам и нормам организации произведений искусства на основе высокого художественного вкуса. Они, кажется, не употребляли самого термина «вкус», но приложили немало усилий для разработки нормативных законов красоты, отвечавших, по их представлениям, этому вкусу. У Вольтера же важно подчеркнуть, что он вводит в эстетику понятие «художественный вкус».

В. Б.: Но не только его. Он знает и «дурной вкус», который «находит приятность лишь в изощренных украшениях и нечувствителен к прекрасной природе.<…>Извращенный вкус в искусстве сказывается в любви к сюжетам, возмущающим просвещенный ум, в предпочтении бурлескного – благородному, претенциозного и жеманного – красоте простой и естественной; это болезнь духа».

Н. М.: Не находите ли Вы, что эти его мысли крайне актуальны и сегодня? Может быть, еще более актуальны, чем во времена Вольтера. Зайдите во многие московские (да и не только) театры или на современные художественные выставки, и Вы увидите торжество этого самого «извращенного», согласно Вольтеру, вкуса. Безвкусица царит сегодня нередко даже на крупнейших театральных площадках вроде Большого театра.

В. Б.: Я, кстати, думаю, что это одна из причин, почему сегодня и уже достаточно давно эстетики и теоретики искусства забыли о категории вкуса или считают ее устаревшей. Они просто не обладают высоким художественным вкусом, как и многие представители современного арт-производства, поэтому и не говорят о нем. Просто не знают, что это такое, но кричат, что о вкусах не спорят. Между тем Вольтер относил эту обиходную «истину» только к пище и к явлениям моды, которую порождает прихоть, а не вкус. В изящных же, т. е. в высоких, искусствах «есть истинные красоты», которые различает хороший вкус и не различает дурной. Вольтер убежден в объективности законов красоты и, соответственно, в более или менее объективной оценке ее высоким («хорошим») вкусом. «Наилучший вкус в любом роде искусства проявляется в возможно более верном подражании природе, исполненном силы и грации. Но разве грация обязательна? Да, поскольку она заключается в придании жизни и приятности изображаемым предметам».

Н. М.: Понятно, что Вольтер ориентировался в своих суждениях на античное и в еще большей мере на классицистское искусство, но он хорошо уловил в этом и глубинный смысл художественного вкуса, в частности, и его элитарность.

В. Б.: Я бы даже сказал не только элитарность, но прежде всего метафизическую сущность искусства, которая выражается в художественности, о чем мы еще будем говорить, и которая достаточно однозначно определяется, понимается, ощущается (здесь трудно подобрать адекватный термин) «художественным вкусом». И с этим вкусом никто из понимающих спорить не будет. О нем не спорят, потому что он дает однозначное истинное суждение.

Да, истинным («тонким и безошибочным») вкусом, по Вольтеру, обладает только очень ограниченное число знатоков и ценителей искусства, сознательно воспитавших его в себе. Только им при восприятии искусства «доступны ощущения, о которых не подозревает невежда». Основная же масса людей, прежде всего занятых в сферах производства, финансов, юриспруденции, торговли, представители буржуазных семей, обыватели, особенно в странах холодных и с влажным климатом, напрочь лишены вкуса – категорично утверждал Вольтер и в целом был недалек от истины. При этом он отнюдь не был апологетом элитарности эстетического опыта. «Позор для духа человеческого, что вкус, как правило, – достояние людей богатых и праздных». Другим просто нет времени и реальных возможностей воспитывать его в себе. Вкус исторически и географически мобилен. Есть красоты, «единые для всех времен и народов», но есть характерные только для данной страны, местности и т. п. Поэтому вкусы людей северных стран могут существенно отличаться от вкусов южан (греков или римлян). Более того, есть множество стран и континентов, куда вкус вообще не проник, – убежден стоявший на узкой европоцентристской позиции, характерной для того времени, Вольтер. «Вы можете объехать всю Азию, Африку, половину северных стран – где встретите вы истинный вкус к красноречию, поэзии, живописи, музыке? Почти весь мир находится в варварском состоянии. Итак, вкус подобен философии, он – достояние немногих избранных».

Сегодня между тем эти мысли Вольтера звучат так же актуально, как и в его время. Возможно даже, ныне они еще более актуальны. Человечество на наших глазах варваризируется и утрачивает способность эстетического суждения на основе хорошего вкуса и способность к глубокой философии, ее метафизическим основам.

Не об этом ли говорит Вольтер, утверждая, что вкус нации исторически изменчив и нередко портится. (Я бы только отнес это не к нации, а к человечеству в целом.) Это бывает обычно в периоды, следующие за «веком наивысшего расцвета искусств». (В Европе такой «век» был на рубеже XIX–XX столетий, от импрессионистов до 30-х гг. XX в. – «серебряный век» всей европейской культуры, если за «золотой» считать искусство Ренессанса. – В. В.). Художники новых поколений не хотят подражать своим предшественникам, ищут окольные пути в искусстве, «отходят от прекрасной природы, воплощенной их предшественниками». Их работы не лишены достоинств, и эти достоинства привлекают публику своей новизной, заслоняя художественные недостатки. За ними идут новые художники, стремящиеся еще больше понравиться публике, и они еще дальше «отходят от природы». Так надолго утрачивается вкус нации. Однако отдельные ценители подлинного вкуса всегда сохраняются в обществе, и именно они в конечном счете правят «империей искусств».

Н. М.: Если это переносить на XX в., то под «отходом от природы» мы должны понимать отход от эстетического качества искусства, утрату высокого художественного вкуса. Не так ли?

В. Б.: Да, совершенно верно. Однако пройдемся далее по XVIII веку.

Много внимания вопросам вкуса уделяли и английские философы того времени Шефтсбери, Юм, Хатчесон, Бёрк и другие. Так, Давид Юм написал специальный очерк «О норме вкуса», в котором подошел к проблеме с общеэстетической позиции. Вкус – способность различать прекрасное и безобразное в природе и в искусстве. И сложность его понимания заключается в том, что он связан не только с объектом, на который направлен, ибо прекрасное не является объективным свойством вещи. «Прекрасное не есть качество, существующее в самих вещах: оно просто существует в разуме, который эти вещи созерцает. Разум каждого человека воспринимает прекрасное по-разному. Один может видеть безобразное даже в том, в чем другой чувствует прекрасное, и каждый вынужден держать свое мнение при себе и не навязывать его другим». Искать истинно прекрасное бессмысленно. В данном случае верна поговорка «о вкусах не спорят». Тем не менее, существует множество явлений и особенно произведений искусства с древности до наших дней, которые большей частью цивилизованного человечества считаются прекрасными. Оценка эта осуществляется на основе вкуса, опирающегося в свою очередь на не замечаемые разумом «определенные качества» объекта, «которые по своей природе приспособлены порождать эти особые ощущения» прекрасного или безобразного. Только изысканный, высокоразвитый вкус способен уловить эти качества, испытать на их основе «утонченные и самые невинные наслаждения» и составить суждение о красоте данного объекта. Вкус этот вырабатывается и воспитывается в процессе длительного опыта у некоторых критиков искусства на общепризнанных человечеством образцах высокого искусства, и он-то и становится в конце концов «нормой вкуса». Или, как формулирует Юм: «Только высоко сознательную личность с тонким чувством, обогащенную опытом, способную пользоваться методом сравнения и свободную от всяких предрассудков, можно назвать таким ценным критиком, а суждение, вынесенное на основе единения этих данных, в любом случае будет истинной нормой вкуса и прекрасного».

Н. М.: У Юма, я думаю, надо обратить особое внимание на две вещи. Он совершенно справедливо отмечает, что вкус ориентируется на те качества эстетического объекта, которые не замечает разум, т. е. именно вкус выявляет то чуть-чуть, которое и свидетельствует о том, что перед нами подлинное высокохудожественное произведение искусства. И именно эти качества воспитывают вкус и становятся своего рода «нормой вкуса», т. е. на них основывается художественность произведения, о которой, я надеюсь, мы еще поговорим позже.

В. Б.: Думаю, что да, но я хотел бы напомнить идеи еще одного из выдающихся английских эстетиков Эдмунда Бёрка, который начинает свой известный эстетический трактат «Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного» с развернутого разговора о вкусе, в результате чего приходит к выводу: «В целом, как мне представляется, то, что называют вкусом в наиболее широко принятом значении слова, является не просто идеей, а состоит частично из восприятия первичных удовольствий, доставляемых внешним чувством, вторичных удовольствий, доставляемых воображением, и выводов, делаемых мыслительной способностью относительно различных взаимоотношений упомянутых удовольствий и относительно аффектов, нравов и поступков людей». То есть вкус ориентируется на совокупное субъект-объектное отношение, имеющее своим следствием комплекс удовольствий, которые и ведут к соответствующему эстетическому суждению, включающему и мыслительные процедуры.

Согласно Бёрку, вкус, хотя и имеет врожденную основу, однако сильно различен у разных людей в силу отличия у них чувствительности и рассудительности, составляющих основу вкуса. Неразвитость первой является причиной отсутствия вкуса, слабость второй ведет к дурному вкусу. Главными же в этом эмоционально-рассудочном союзе для воспитания хорошего и даже изысканного вкуса являются «чувствительность» и «удовольствие воображения».

Н. М.: Достойно удивления и особого нашего внимания, что большинство выдающихся мыслителей XVIII в. сочли необходимым, во-первых, обратить свое пристальное внимание на эстетику, как таковую и, во-вторых, внутри нее уделить немало внимания категории вкуса. При этом все оказывались более или менее единодушны в понимании того, что именно вкус является основой эстетического чувства и суждения. И, кажется, немцы как главные все-таки аналитики в эстетике того времени расставили все точки над i в этой теме. Не так ли?

В. Б.: Думаю, что да. Их взгляды на проблему вкуса я и хотел бы теперь напомнить. Так, Винкельман считал, что вкус («способность чувствовать прекрасное») дарован всем разумным существам небом, «но в весьма различной степени». Поэтому его необходимо воспитывать на идеальных образцах искусства, в качестве которых он признавал в основном произведения Античности с их благородной простотой, спокойным величием, идеальной красотой.

Развернутому анализу понятие вкуса подвергнуто в интересной одноименной статье в четырехтомной «Всеобщей теории изящных наук и искусств» Иоанна Георга Зульцера. Известный «берлинский просветитель» дает четкие дефиниции вкуса как одной из объективно существующих способностей души. «Вкус – по существу не что иное, как способность чувствовать красоту, так же как разум – это способность познавать истинное, совершенное, верное, а нравственное чувство – способность чувствовать добро». И способность эта присуща всем людям, хотя иногда понятие вкуса употребляется и в узком смысле для обозначения этой способности только у тех, у кого она уже «стала навыком».

Зульцер напрямую связывает вкус с удовольствием, испытываемым нами при восприятии красоты, которая радует не тем, что разум признает ее совершенной, и не тем, что нравственное чувство одобряет ее, но тем, что она «ласкает наше воображение, является нам в приятном, привлекательном виде. Внутреннее чувство, которым мы воспринимаем это удовольствие, и есть вкус». Зульцер убежден в объективности красоты и, соответственно, считает вкус реально существующей, ото всего отличной способностью души, именно – способностью «воспринимать зримую красоту и ощущать радость от этого познания».

Немецкий теоретик искусства полагает необходимым рассматривать вкус с двух точек зрения: активной – как инструмент, с помощью которого творит художник, и пассивной – как способность, дающую возможность любителю наслаждаться произведением искусства. Особое внимание Зульцер уделяет первому аспекту. «Художник, обладающий вкусом, старается придать каждому предмету, над которым он работает, приятную или живо затрагивающую воображение форму». В этом он подражает природе, которая тоже не довольствуется созданием совершенных и добротных вещей, но везде стремится «к красивой форме, к приятным краскам или хотя бы к точному соответствию формы внутренней сущности вещей». Так и художник с помощью разума и таланта создает все существенные компоненты произведения, доводя его до совершенства, «но только вкус делает его произведением искусства», т. е. таким образом соединяет все части, что произведение предстает в прекрасном виде. Согласно концепции Зульцера, именно вкус художника является тем, что придает произведению эстетическую ценность, делает его в полном смысле произведением искусства. Вкус, соединяя в себе все силы души, как бы мгновенно схватывает сущность вещи и способствует ее выражению в произведении искусства значительно эффективнее, чем это может сделать разум, вооруженный знанием правил. Вкус, по Зульцеру, важен не только для искусства, но и в других сферах деятельности, поэтому он считал воспитание вкуса общенациональной задачей.

Н. М.: Лучше и точнее, пожалуй, не скажешь. Здесь Зульцер вступает фактически в острую дискуссию с нормативной эстетикой классицистов. Он убежден, что не знание правил, хотя они необходимы художнику, но высокий художественный вкус придает произведению искусства высокое эстетическое качество, превращает ремесленную заготовку, созданную по правилам, в подлинное художественное произведение искусства. Вспоминая о контексте нашего разговора, можно уже, опираясь только на Зульцера, утверждать, что вкус действительно является одной из главных основ любого эстетического опыта.

В. Б.: Я именно для обоснования этого тезиса и привел здесь суждения Зульцера, тонко и глубоко понимавшего самую сущность эстетического опыта, опыта художественного творчества в первую очередь. Между тем другой немец, Иоганн Готфрид Гердер, как бы полемизируя с Вольтером, приписавшим наличие вкуса только европейским народам, утверждал, что эстетический вкус является врожденной способностью и присущ представителям всех народов и наций. Однако на него оказывают существенное воздействие национальные, исторические, климатические, личностные и иные особенности жизни людей. Отсюда вкусы их очень различны, а иногда и противоположны. Тем не менее, существует и некое глубинное ядро вкуса, общее для всего человечества, «идеал» вкуса, на основе которого человек может наслаждаться прекрасным у всех народов и наций любых исторических эпох. Освободить это ядро в себе от узких вкусовых напластований (национальных, исторических, личных и т. п.) и означает воспитать в себе хороший, универсальный, абсолютный вкус. Именно тогда появится возможность, «уже не руководствуясь вкусами нации, эпохи или личности, наслаждаться прекрасным повсюду, где бы оно не повстречалось, во все времена, у всех народов, во всех видах искусств, среди любых разновидностей вкуса, избавившись от всего наносного и чуждого, наслаждаться им в чистом виде и чувствовать его повсюду. Блажен тот, кто постиг подобное наслаждение! Ему открыты тайны всех муз и всех времен, всех воспоминаний и всех творений. Сфера его вкуса бесконечна, как история человечества. Его кругозор охватывает все столетия и все шедевры, а он, как и сама красота, находится в центре этого круга».

Н. М.: Я думаю, что мы сегодня, как никогда в прошлом, хорошо понимаем эти идеи немецкого просветителя. Пожалуй, только в XX веке нам открылось искусство всех народов мира с древнейших времен, и мы с некоторым даже удивлением замечаем, что многие произведения искусства народов, очень далеких от нас по многим своим культурным и историческим параметрам, доставляют нам подлинное эстетическое удовольствие и даже наслаждение. Кроме как на работу художественного вкуса в этом мы ни на что иное опереться не можем. Не так ли?

В. Б.: Конечно. И мы неоднократно говорили с Вами об этом даже в пространстве нашего Триалога, размышляя об искусстве Древнего Египта, Доколумбовой Америки или Средневековой Индии. Наше эстетическое восприятие этого искусства свидетельствует о реальном наличии того общечеловеческого «идеала вкуса» (сегодня мы можем назвать его и как-то иначе), о котором писал Гердер.

Н. М.: Он в этом плане перекликается и с «нормой вкуса» Юма. Однако все-таки наиболее полно и основательно о вкусе, подводя итог всей вековой дискуссии о нем, высказался, конечно, Кант в своей «Критике способности суждения». Думаю, что без его концепции наш разговор о вкусе был бы неполным.

В. Б.: Это очевидно. К нему мы и переходим. Эстетика у Канта, как хорошо известно, это в конечном счете наука о суждении вкуса. Вкус же определяется кратко и лаконично, как «способность судить о прекрасном», опираясь не на рассудок, а на чувство удовольствия/ неудовольствия. Поэтому, подчеркивает Кант, суждение вкуса – не познавательное суждение, но эстетическое, и определяющее основание его не объективно, но субъективно. При этом вкус только тогда может считаться «чистым вкусом», когда определяющее его удовольствие не связано ни с каким утилитарным интересом. Отсюда одна из главных дефиниций Канта: «Вкус есть способность судить о предмете или о способе представления на основании удовольствия или неудовольствия, свободного от всякого интереса. Предмет такого удовольствия называется прекрасным». Постоянно подчеркивая субъективность в качестве основы суждения вкуса, Кант стремится показать, что в этой субъективности содержится и специфическая общезначимость, которую он обозначает как «субъективную общезначимость», или эстетическую общезначимость, т. е. пытается показать, что вкус, исходя из субъективного удовольствия, опирается на нечто, присущее многим субъектам, но не выражаемое в понятиях. Фактически речь у Канта идет о том «идеале» вкуса, который присущ большинству людей, обладающих вкусом, но проявляет себя каждый раз субъективно окрашенным при контакте с эстетическим объектом. Кант, как мы знаем, одним из первых в эстетике вывел субъективный момент на первый план своей теории, антиномически завязав его с объективным моментом. Он очень четко и ясно выразился, заявив, что «красота безотносительно к чувству субъекта сама по себе ничто».

Н. М.: Все это вроде бы общеизвестные в кругах профессионалов вещи, но какое непонимание их наблюдается даже в нашей эстетической среде. И главное, забывается самая суть эстетического суждения, которое, согласно Канту, непонятийно, реализуется лишь как суждение вкуса и исключительно на основе чувства удовольствия или неудовольствия.

В. Б.: Да, это очевидно нам с Вами, но, увы, далеко не всем эстетикам и теоретикам искусства. Формально-логическое суждение – это уже следствие непонятийного и мгновенного суждения вкуса. Об этом Кант напоминает неоднократно, но продолжим следить за его мыслью. В эстетическом объекте, утверждает он, эта субъективная общезначимость связана исключительно с целесообразностью формы. «Суждение вкуса, на которое возбуждающее и трогательное не имеют никакого влияния (хотя они могут быть связаны с удовольствием от прекрасного) и которое, следовательно, имеет определяющим основанием только целесообразность формы, есть чистое суждение вкуса». Кант исключает из сферы суждения чистого вкуса все, что доставляет удовольствие «в ощущении» (например, воздействие красок в живописи), акцентируя внимание на том, «что нравится благодаря своей форме». К последней в визуальных искусствах он относит «фигуру» (Gestalt = образ) и «игру» (для динамических искусств), что в конечном счете сводится им к понятиям рисунка и композиции. Краски живописи или приятные звуки музыки только способствуют усилению удовольствия от формы, не оказывая самостоятельного влияния на суждение вкуса, или на эстетическое суждение, – у Канта эти понятия синонимичны.