Читать книгу "Ночь в Кербе"

Так я смирился с тем, что в моей жизни никогда больше не будет Евы.

Взял себя в руки и уехал из Аспера. В аэропорту Тулузы я закрылся в туалете и рыдал, а потом умылся и вышел как ни в чем не бывало. Пошел в магазин сувениров и купил дочери набор душистой девичьей косметики. Сделано из шалфея, наши, провансальские, травы, с гордостью поведала мне продавщица и поздравила с удачным выбором. Я слабо улыбнулся, поблагодарил. Опять вспомнил долину… Пришлось опять умываться.

Я знал, что отдаляюсь от Евы все больше. Самое страшное – не она уходила от меня, а я от нее. Ее образ таял, оставался позади призрачным видением жаркого неба Пиреней. Я изменил ей. Я улыбнулся пограничнице и оглянулся на великолепный зад пассажирки откуда-то из Скандинавии, чей паспорт мелькнул в руках. Я открыл «Sous les toits de Paris»[167]167
  «Под крышами Парижа» – порнороман Генри Миллера.


[Закрыть] и представил себя одним из героев, а женщину из прошлой жизни – героиней. Я терял Еву, как ребенок теряет снег, взятый на память после поездки в горы. Я пытался оправдать себя. Решил, что Ева – воплощение женского начала, и, следовательно, когда я люблю Еву, я люблю всех женщин на свете. И, конечно, наоборот – любя всех женщин на свете и неважно какую, я люблю Еву. Блестящий аргумент. Но он не сработал.

Мне некому было его предъявить.

Я понял, что молчаливое, пассивное сопротивление Евы имело, возможно, справедливые причины. Я, совершенно очевидно, недостоин этой женщины. Я не стоил и взгляда Ma Dame. И я даже песню на французском языке по этому поводу написать собрался в Тулузе, где прожил еще неделю в тщетном ожидании звонка или письма. То есть лето, когда я покупал лотерейные билеты, оказалось не самым последним дном моей жизни. Помню две первые строчки.

Ma belle dame française a brisé mon coeur Moi, je suis Toulouse, alors qu’elle est Monfort[168]168
  Прекрасная дама разбила мое сердце Я Тулуза, а она – Монфор (фр.).


[Закрыть]

Согласитесь, эти строки наглядно показывают степень падения и уровень отчаяния их автора. Но, слава богу, после этих двух строчек запасы моего французского, истощившегося после трех недель беспрерывного общения, окончательно иссякли. Так что я продолжил лежать, обессиленный, и глядеть в потолок. Эта ноющая боль в сердце… Я ждал, когда она пройдет. Такое происходило раньше. И всегда боль проходила. Но не в этот раз. Боль пришла в мое сердце, чтобы поселиться там навсегда, знал я. А раз так, что мне оставалось делать?

Я опять смирился.

Я вернулся домой, в Монреаль. Здесь выяснилось, что я отсутствовал пять лет. Мне казалось сначала, что это невозможно, но по зрелом размышлении я принял все как оно есть. Даже один день в отеле без Евы, вспоминал смутно я, тянулся, как капля меда. Бесконечно. Не исключено, что я провел в прострации не пять, а десять… сто лет. Дома я никого не узнал. Мой взрослый сын пас стада своих овец, моя по-прежнему прекрасная жена отвергала ухаживания сорока женихов. Моя дочь входила в пору цветения – вокруг нее порхали бабочки, пчелы и, конечно, мухи. Я оплакал ее и отдал миру. Мы с женой попробовали начать все снова. Ничего не вышло. Мы стояли на одной Итаке – пусть она и качалась в промозглых водах реки Святого Лаврентия, – но смотрели в разные стороны. Она забыла меня, а я забыл ее. Наш Менелай стал царем, наша нимфа уплывала в свадебный процесс с одним из своих университетских ухажеров… Итак, мы развелись, и я затосковал. Сначала я не хотел признаваться себе в причине, но потом честно признал – это Ева. Но что я мог сделать, чтобы вернуть ее? Крестовый поход с полной оккупацией Лангедока? Розыск с наградой за голову Евы? Это было бы чересчур.

Я снова смирился.

…Потом я вернулся к тому, что принято называть литературной деятельностью. Писать, конечно, не писал. Ездил себе по выставкам и фестивалям – билеты, проживание, 300–500 евро за неделю праздного времяпрепровождения – да расспрашивал всех о фестивале в Кербе. Иногда это выглядело неприлично, и я приобрел репутацию странного человека. Но я все думал, а вдруг я встречу кого-то, кто… Ни одного приглашения я не пропустил! Тщетно. О фестивале, да и о Кербе, никто не знал. Я написал письмо в тюрьму турецкой писательнице, которая, по словам Жан-Поля, жила в моей комнате в предыдущий фестиваль и которую арестовали в Стамбуле из-за каких-то очередных переворотов и трений. Турчанка прислала мне многословное письмо с рассуждениями о вреде мирового капитала и пользе социализма, и призывом поддержать политических заключенных Турции. В конце письма она сообщала, что во время допросов ее так сильно били, что она не в состоянии вспомнить даже, сколько ей…

Я порвал письмо и еще раз смирился.

Я смотрел на парусники в почти сорванном ветром со скал Сент-Мало[169]169
  Город, откуда отплыла первая экспедиция французов в Квебек. – Прим. авт.


[Закрыть] и выглядывал ее среди пассажиров. Даже в пушку королевскую как-то заглянул, что целит от флага Квебека в море, чтобы проверить – не спряталась ли Ева в стволе. Увы. Я искал ее в толпе приглашенных в Безансоне, на деревянной сцене, у реки, где все пили местный брют и восхищались организацией книжной выставки – в самом деле великолепной. Я схватил за руку прохожую в Канне, когда мне показалось, что из кафедрального собора выходит она. Я напился в Париже, чтобы не думать о ней, и впал в месячную депрессию, во время которой только о Еве и думал. В Кане я залез на самый верх замка Вильгельма[170]170
  Вильгельм Завоеватель. – Прим. авт.


[Закрыть], лег на лавку полураздетым и провел там ночь, надеясь проснуться рядом с ней. Утром веселые парни из муниципальных служб приняли меня за бродягу – а я им и был – и дали мне стакан горячего кофе и тост. Евы среди них я не нашел. Мои поиски оказались тщетны. Ее нигде не было, нигде.

…Я как-то крепко выпил и рассказал свою историю одному парню, который приезжал к нам на фестиваль аж из Новой Зеландии, хотя вообще-то он американец, просто, говорил, его выжили с родины мексиканцы. Дэвид Ванн его звали. Он выслушал меня внимательно – он выжил в разводе и знал, почем фунт лиха, – и посоветовал мне подумать вот над чем. Владимир, а что, если это была Королева Ящериц и ее свита? Что?! Ну, спокойно объяснил Дэвид, животные же оборачиваются людьми, и наоборот, – и версия его представлялась мне все менее фантастической… он знал, о чем говорил, жил на лоне природы месяцами один… – а с ящерицами такое часто бывает. Особенно в Лангедоке, в жару. Королева Ящериц и ее свита дурачит людей. Говорят, это души убитых катаров мстят потомкам Монфора. Но это, конечно, чушь, затянулся Дэвид сигарой. Королева Ящериц древнее Монфора и Лангедока, кельтов и римлян. Она – вечный морок.

Мы посмеялись, я по-дружески послал его к черту, а ночью проснулся и начертил на полу номера пентаграмму. Потом ставил в местной церкви – как всегда и везде во Франции, средневековом соборе – перевернутые свечи и поцеловал задницу статуэтке черта, которую слепил из воска. Тщетно.

Я в который раз смирился.

Потом снова сбрендил, решил, что Ева – фантом, живущий между двумя эпохами. Одна ее личность, стало быть, объявляется в Лангедоке времен Крестового похода, другая – в наши дни во Франции. Может, она проклята? Может, духи Монфора не пускают ее? Я просидел год в архивах и нашел могилу Монфора. Какой-то холм, поросший кустами, недалеко от Каркасона, на месте бывшей монастырской трапезы. К счастью, в полдень там никого не было, так что я мог дать волю безумию, истыкав землю колом, заботливо выструганным из найденной в ближайшем лесу осины – я искал ее по справочнику! Скажу больше. После этого я отлил на могилу. И сказал вслух, чтобы сомнений никаких не оставалось:

– Вот тебе за даму Жиро, ублюдок!

Ушел и долго бродил в полях – снова наступило лето… очередное лето… шел 2016 год, а в Керб я попал в 2012-м… – и говорил вслух, говорил в небо, потому что я не знал, где она:

– Я отомстил за тебя, я твой рыцарь, ты свободна!

Напрасно. Она не объявилась.

…Я смирился окончательно.

Купил билеты – сначала в Париж, затем в Бордо, а оттуда в городок Сулак-де-Мер, которым заканчивается треугольник виноградников Бордо у океана. Я там уже бывал и знал, что здесь – самые сильные течения и, даже если я захочу бороться, – а я захочу, все мы трусы, – то будет все равно поздно и обратно к берегу мне не подплыть. Меня унесет в Океан, и я стану молекулой… ниткой в роскошном полотне Байо[171]171
  Гобелен со сценами покорения Англии Вильгельмом Завоевателем. – Прим. авт.


[Закрыть], облачком в небе Пиренеев. Я умру и потеряю свое «я» и перестану наконец любить.

Мертвым не больно, знаете.

Я собрал чемодан и перед отъездом решил опустошить почтовый ящик, чтобы несколько месяцев его могли забивать до упора и мое отсутствие заметили как можно позже. Мне не хотелось драматизировать ситуацию. Записки я тоже не оставлял. Для всех мне хотелось пропасть, исчезнуть. Мои личные проблемы с непереносимостью бытия без Евы не представляли, на мой взгляд, общественного интереса. Меня бы устроила легенда неудачного купания. Так что я оставил в квартире все как есть и спустился к ящику. Оттуда, из груды рекламных листовок супермаркета IGA и открыток IKEA, в меня вылетела корова. Боднула рогами в грудь.

На открытке, у самых копыт коровы, было написано, что меня ждут во Франции с… по… в городке Керб для участия в очередном издании фестиваля литературы и музыки…

Я поменял билеты с Сулак-сюр-Мер на Керб, поехал в аэропорт Монреаля и прожил там два дня. Боялся пропустить рейс. В Тулузе взял в аренду машину и примчался в Каденак. Оттуда – в Аспер. Здесь, на месте мэра, сидел почему-то не тонкогубый борец, а старый добрый Алан с широким бицепсом и необъятным брюхом. Он обнял меня, похлопал по спине и выдал документы участника фестиваля. Я спросил его, что же сработало – поцелуй в дьявольскую задницу, кол в могилу Монфора, мои письма или она все-таки любит меня? Вместо ответа он налил мне розового вина и сказал, что я могу говорить по-английски, если хочу, потому что мой французский ни черта не понятен. После чего дал ключи от дома – на сей раз мне предстояло жить в самом Аспере, который по какому-то удивительному стечению обстоятельств вновь оказался обитаемым, – напротив церкви. И церемонно поприветствовал, как гостя фестиваля.

…В доме – прохладном и темном – я уснул.

Я спал крепко, потому что спал по-настоящему впервые за несколько лет.

Проснулся я от смеха и гама и бросился к окну. Распахнув ставни, еле уклонился от брошенного в меня зонтика. Это клоуны под домом веселили публику. Толпа глазела на меня. Я видел улыбки, слышал смех. Я не испытывал обиды и смеялся со всеми. Помахал рукой, не глядя ни на кого. Я искал Еву. Она стояла чуть поодаль – такая же нескладная и большая, далекая и прекрасная. И ветер колыхал ее юбку… Все как раньше, но уже по-другому. В этот раз она ждала меня. Я скинул одежды и выбежал из дома. Никакой толпы внизу уже не нашел – они ушли за комедиантами вниз по дороге. И только Ева ждала все там же, у церкви, но уже обнаженная – прикрытая лишь ярко-красным ртом да парой колец на руках. Она поцеловала меня.

И мы, смеясь и держась за руки, как дети, побежали на карнавал.

Об авторе

Меня зовут Владимир Лорченков, я писатель; иммигрант. Но в то же время – все это неправда.

У меня нет лица, нет имени, нет фамилии. Меня никто не знает. Я даже не тень и не привидение. Не сгусток воздуха и не черная дыра… И даже не ее отсутствие. В прошлом я автор двадцати пяти книг. Переведен и издан во Франции, США, Германии, Италии, Норвегии, Финляндии, Китае, Испании, Сербии, Румынии. Лауреат премии «Дебют», «Русской премии»; финалист премии «Нацбест» (Россия); лауреат премии Tiuk (Румыния); финалист премии «Медичи» за лучший роман на иностранном языке (Франция); финалист премии независимых литературных журналов Firecracker Awards (США). Но кроме этого у меня еще множество сущностей…

Лорченков пишет в традициях восточноевропейского черного юмора и вполне достоин сравнения с Гашеком, Грабалом и Войновичем.

The Modern Novel