Читать книгу "Ночь в Кербе"

– Alors[111]111
  итак (фр.)


[Закрыть], – сказал я.

– Alors, – сказала она.

В воздухе отчетливо запахло спиртом – видимо, какие-то стандартные медицинские процедуры прямо во дворе, я не оглядывался, – и меня вдруг осенило. Как током ударило. Каким идиотом я был все это время. Все ждал… Вернее, мне казалось, что ждал. Но ждала-то она. Чего? Я вдруг перестал робеть.

– Чего же вы ждете, Ева? – спросил я мягко.

Она молча продолжала смотреть и была права. Вопрос я задал бестолковый. Ее – оказался намного лучше, да и поставлен четче.

– Чего вы хотите, Владимир? – поинтересовалась она в свою очередь.

– Я…

Откуда-то на нас зашикали. Пришлось снова смолкнуть. Ева отвернулась, надела очки. Актер возвысил голос и увлек нас наконец забавной историей приключений растерянного селянина в блестящем – по его меркам – Бухаресте. К концу чтения смеялись все и даже Ева, отметил я с облегчением, – улыбалась от души.

– Браво, Владимир, – сказала она.

– Vous etes obligé à écrire encore et encore[112]112
  Вы просто обязаны писать еще и еще (фр.).


[Закрыть], – сказала она.

– Увы, поздно, – сказал я, растерянно улыбаясь. – Боюсь, я уже не писатель… – сказал я. – Да-да, поздно…

– C’est jamais tard[113]113
  Никогда не поздно (фр.).


[Закрыть], – произнесла Ева со значением.

Я отступил, и мы с ней и остальными участниками фестиваля прошли по дорожке мимо кресел с так и не пришедшими в себя стариками. Чувствовал я себя, словно молодой солдат, идущий на виду у ветеранов. Надеюсь, нервно подумал я, среди них нет ни одного бывшего писателя.

– А вот, кстати, Владимир, – нырнул сбоку Жан-Поль, и я уже и не удивился даже, – хочу познакомить вас с Гийомом Брито… Он наша местная знаменитость… Так сказать, краевед… много местных историй… любовь к землице… ха-ха!

– Гийом! – окликнул он древнего старика, сидящего в кресле у стены.

То, что я принимал за потрескавшуюся издалека краску, оказалось плющом. Я твердо решил сделать операцию по улучшению зрения, когда… Мысль о необходимости покидать Керб нервировала меня. Я тряхнул головой – Жан-Поль насмешливо покосился, принимая мой жест за естественное отвращение молодости, – и подвел меня к коляске. Старик сипел, словно баллон, и смотрел мимо меня куда-то в центр городка. Я проследил за его взглядом. Он словно высматривал статуи на барельефе.

– Добрый день, месье, – почтительно сказал я.

Старик все так же молча глядел мимо. Я улыбнулся, кивнул, сделал шаг назад. Почувствовал прикосновение грубой – словно крокодильей – кожи к своей. Это внезапно очнувшийся местный классик прихватил меня за запястье. Я остановился. Жан-Поль уже болтал что-то по телефону, Ева уходила, медсестры в халатах – чересчур крупных, не по размеру – закатывали в пансионат своих пациентов. Старик сипел, и я поклясться был готов, что глаза его прикрывает пленка, как у какой-то рептилии. Я вежливо приподнял брови и собрался освободиться. Это вызвало оживление старика, он начал шлепать губами, вернее, попытался разлепить их. Я склонил голову почтительно и даже согнулся слегка. Медсестра растерянно улыбалась, ветер стегал струями из фонтана его зеленоватую поверхность.

– Эссс… – просипел старик. – Эссс… – эссс… ссс, – не прекращал он. – Эсссе…

– Эссе? Тексты? Литература? – вежливо попытался расшифровать я.

Старик покачал головой.

– Èsser, – выдавил он наконец.

…на языке «ок», стало быть, «быть». Значительно позже – уже после второй экскурсии по Кербу, во время которой я вновь насладился игрой двух шутов, – и когда мы ехали на ужин, я спросил Жан-Поля, что имел в виду старик. Господин директор пожал плечами и обратил мое внимание на вновь вышедшего из поля к дороге кабана.

– Не правда ли, морда настоящего плута у него, у этой скотины? – хмыкнул он, дожидаясь, пока Monsieur Singulier[114]114
  дикий кабан (фр.)


[Закрыть] соизволит освободить наконец дорогу.

Я помолчал, пока не сообразил, что дожидаюсь одобрительной реплики Стикса или очередной жалобы словачки. Но их в машине не было – моих коллег похитили на время, он так и сказал, похитили, для ночного выступления в мэрии Аспера. То есть мы ехали в Керб вдвоем. Катрин с детьми уже дома, готовит ужин, пока старшая – самая рослая – дочь придирчиво оглядывает себя в зеркале (ей двенадцать, и она ни черта не ест! – то ли жаловался, то ли восхищался Жан-Поль), а младшие возятся в кроватях, раскладывая мягкие игрушки поудобнее. Но нам не будет скучно, заверил Жан-Поль. Компанию нам составят несколько юных волонтеров, которые нужны сегодня в доме, – одно из представлений состоялось в гараже, как в старые добрые времена… – и актрис. Будет и Ева, мельком упомянул он, не останавливаясь, впрочем, на этом и перечисляя дальше. Мы сегодня – старые меха для молодого вина, Владимир, хохотнул Жан-Поль. Я придирчиво оглядел его сухую фигуру. Для семидесяти он выглядел восхитительно. Юркий, скорее оруженосец, чем рыцарь, он высматривал уход кабана и, дождавшись, резко пришпорил нашего «першерона» – минивэн на огромную семью, – и мы помчались по серпантину к Кербу. Странно, я так и не понял, кто всякий раз привозил в дом к Жан-Полю добровольцев. Насколько я помнил, их в машине никогда не было, не пешком же они туда добирались. Может, они просто бесплотные духи, приговоренные скитаться с проклятым магом, Жан-Полем, по долинам Пиреней, подумал я. Но вопросов не задавал. Отрывисто брошенный ответ на слишком скомканном и быстром французском, чтобы я его сразу понял. Да и как бы я мог проверить? Так что я вцепился в ручку двери и кресло и постарался не волноваться, когда мы вылетали на встречную полосу где-то высоко в горах. Один раз в машине сильно запахло, Жан-Поль объяснил, что мы проезжаем мимо свиной фермы.

– Où est la vie la-bàs est merde[115]115
  Где жизнь, там и дерьмо (фр.).


[Закрыть], Владимир, – пожал он плечами.

У меня были причины согласиться.

«…Ева. Воспоминания о Вас – колода карт. Я так и не сумел написать связного романа о нас с тобой. Я не помню, как все начиналось и, к сожалению, у меня не будет в руках бумаги и чернил, когда все закончится. Руки мои забьют по воде, и в мозгу промелькнут цветные картинки. Говорят, так происходит с утопающими. Я готов поклясться, что это чистая правда. Мне доводилось тонуть несколько раз в детстве. Но я не хочу говорить об этом много – неважно все, кроме Вас, и мои жалкие, далекие воспоминания неважны. Знаю лишь, что тонуть не страшно. Блаженство открывается нам, подаренное богиней вод Иеманжи, что сопроводит мое тело от берегов бурной Атлантики у побережья Бордо к песчаным пляжам бразильского Байя. Надеюсь, тело мое обглодают рыбы, а голову укутают водоросли и, глаза мои наконец погаснут. Мои руки недостойны того, чтобы быть, – ведь они не удержали Вас. Мое лицо не имеет права показаться миру. Я так и не смогу, не справился. С чем? Я не знаю, не знаю… Все так непонятно и странно оказалось у нас с Вами, да и были ли они, эти «мы». Я так и не понял, не сумел расшифровать то послание, что Вы передали мне – а передали ли? – своим странным видом, своей нескладной фигурой, своими удивленно вздернутыми бровями. Если Вы хотели, чтобы я спас Вас, то почему не пошли со мной? Я ведь отозвался на Ваш зов, я пришел, пришел в этот Ваш Керб… спустился в колодец… отыскал Вас, разбросал сверху камни… Но Вы остались на месте. Что мне оставалось делать? Взваливать Вас на плечо и тащить? Но чем бы я тогда отличался от ваших мучителей, насильников и палачей? Я хотел, чтобы вы полюбили меня, как я Вас, – просто за то, что я есть.

…Моя милая дона. Так ведь, кажется, зовут даму на языке «окс»? Я перебираю воспоминания с вашими образами, как карты Таро в колоде. Тасую их, раскладываю беспорядочно, в надежде получить ответы на какие-то мои вопросы… Но, какой бы пасьянс я ни разложил, в итоге я все равно вижу то, для чего никакое гадание мне и не нужно. В каждой карте я вижу только Вас, моя любовь. Вы стали моей La Papesse[116]116
  Папесса (фр.) – здесь и далее название карты Таро.


[Закрыть], и я молился на Вас, но Вы были моим Шутом, и я смеялся, пораженный нелепостью вашей фигуры, Вы моя Impératrice[117]117
  Императрица (фр.)


[Закрыть], и я просил Вас снизойти ко мне, а если нет, то повелеть ослепить, потому что свет мне без Вас не мил, но Вы не захотели, не пожелали… Мне выпал La Maison Die[118]118
  Господень Дом (фр.)


[Закрыть], в котором я прожил те несколько недель, что пытался стать с Вами L’Amoureux[119]119
  Возлюбленные (фр.)


[Закрыть], но что-то помешало нам. Что? Я не был трус, и я любил Вас – почтительно и как рыцарь свою дону. Я проявлял всяческую Tempérance[120]120
  Темперамент (фр.)


[Закрыть] и вел себя словно L’Hermite[121]121
  Отшельник (фр.)


[Закрыть] в надежде на то, что Вы явите мне свою высшую La Justice[122]122
  Справедливость (фр.)


[Закрыть]. Увы. Сердце мое разбито, я не больше чем Le Pendu[123]123
  Повешенный (фр.)


[Закрыть], утративший свою волшебную La Force[124]124
  Сила (фр.)


[Закрыть]. Мое La Roue de Fortune[125]125
  Колесо Фортуны (фр.)


[Закрыть] зашло, закатилось погасшим Le Soleil[126]126
  Солнце (фр.)


[Закрыть], и ныне только полная La Lune[127]127
  Луна (фр.)


[Закрыть] освещает жизнь мою. А почему? Лишь потому, что ночь, вечная тьма, воцарилась в моей жизни после того, как я утратил Вас. Le Monde[128]128
  Мир (фр.)


[Закрыть] мой опустел, птицы мои не поют, воды мои горьки и нечисты, а хлеб – отдает на вкус прахом. С исчезновением Вашим L’Étoile[129]129
  Звезда (фр.)


[Закрыть] моя погасла. Что остается мне? Я перетасовал колоду, я выбрал все свои шансы, и единственное, что ждет меня впереди, – она. Пока повернутая рубашкой, но чье имя мне уже известно. Я знаю, она ждет и уже готова. Что же. Я переворачиваю ее, и в лицо мне глядит неизбежный конец, мой финал без Вас.

L’Arcane sans nom[130]130
  Джокер (фр.)


[Закрыть]

* * *

В доме нас уже ждали. Рослая Катрин, задевая бумажные фонарики, развешанные на ветвях инжира, сновала от бочки с пивом к винной канистре, угощая собравшихся: молодежь из лагеря добровольцев, друзья семьи, просто соседи. Как оказалось, жена господина директора фестиваля обносила молодежь собственноручно не случайно. «Мы отдаем дань уважения молодым людям, которые приезжают со всех концов Франции помочь нам, и делают это бесплатно, и чтобы подчеркнуть это, в самый разгар фестиваля, когда он еще в зените, но уже завтра пойдет на убыль…» Мысль о том, что моей поездке придет конец и случится это намного раньше, чем казалось, причинила мне боль почти физическую. Что-то острое пронзило пах, я присел на террасе, замаскировав глубокой позой мыслителя – закинутая на ногу нога, согнутая спина, подбородок, утонувший в кулаке, – страшные мучения. С каждый минутой становилось все хуже, я даже побледнел слегка. Хорошо, никому до меня дела не было: молодежь веселилась, выкатывая на полянку у дома бутылки перно, которых я насчитал около дюжины, да распивая пиво. Катрин – прямая и ходячая антитеза Октоберфеста – худая, безгрудая, бескровная… Жан-Поль, присевший послушать, о чем молодежь судит и рядит… Кто-то из чтецов, присевших погреться возле молодого костра. Ну и я, вестимо. Потихоньку, не привлекая внимания, постарался отползти в сторону кухни. Стакан холодной воды, затем лестница наверх. Там я переоделся, решив спуститься. Все равно шум во дворе не даст заснуть, да и блики фонариков бросались в окно, словно глупые ночные бабочки, которых так много здесь оказалось. Два, три, четыре… Я загибал пальцы, считая, сколько же дней осталось до конца фестиваля. Пять! Меньше недели. Я проглотил четыре таблетки диклофенака, пообещав себе не пить, – слабо, впрочем, веря этому своему обещанию, – и стал переодеваться. Лекарство действовало быстро, меня бросило в жар. С пылающим лицом я направился в душ, решившись. Сегодня или никогда. Я должен объясниться с Евой, и момент для этого намечался подходящий… Идеальный! От толпы молодежи буквально исходил запах страсти. Словно от чертей в аду серой, от юнцов несло гормонами и от девчонок – потом молодых кобыл. Я подумал, что их плевки и мочу можно собрать в бутыли, чтобы замесить на основе этих жидкостей удивительное лекарство от старости и отсутствия желания. Конечно, я-то сам еще был ого-го, мучительно утешал я себя, рассматривая в зеркало первые признаки старения – незаметные пока… и потому такие заметные! Но я признавал, признавал… что время цветения моего миновало. Я, как и все, чье солнце вошло в зенит, держусь на этой планете лишь благодаря умению и мастерству. Если повезет, зацеплюсь надолго, иначе – быстро улечу пожелтевшим и выцветшим сорняком. Но все это неважно, поскольку является вопросом лишь мастерства, умения цепляться за жизнь и везения. Естественный ход вещей прерван. Я больше не расту. Я умираю. Мой ствол сух и прям, но молодые соки не бурлят в нем. Потому и писать я больше не могу, хотя на приемах былого мастерства продержусь еще сколь угодно долго. Но где она, где – думал я, надевая после душа лучшую рубашку, застегивая дрожащими руками запонки, – та легкость молодого дельфина, с которой я кувыркался в словах и чужих постелях. Та бескорыстная радость щенка, с которой набрасывался я на людей незнакомых мне – чтобы познать их в счастье и невзгодах, – которая была присуща мне, как дыхание. Я утратил легкость, обронил где-то – ненужным предметом, который хочется потерять, – желание жить. И только Ева, лишь одна Ева – я уже сел на матрас и дрыгал ногами, вдеваясь в джинсы понаряднее, – напомнила мне о том, что я Есть. А раз так, то глупо с моей стороны упускать эту женщину, решил я. Она вернула мне смысл, всего меня, пыхтел я, обуваясь. Для этого вечера я выбрал синие туфли, неизменно приносившие мне удачу. По выражению моей французской издательницы, légendairs chaussurs bleus[131]131
  легендарные синие туфли (фр.)


[Закрыть], в которых я неизменно выходил на все самые значимые события – от литературных церемоний до важных встреч – и которые так шли мне.

– Синий цвет вам идет, Владимир, – сказала Ева, сидевшая на ступеньках дома.

Я не видел ее и чуть было не споткнулся о ее ногу. Я испытывал неловкость, но знал, что сегодня все разрешится – или в мою пользу, и тогда все мои неловкости списываются грехами после покупки индульгенции… или не в мою, и тогда, собственно, какая разница, с каким прошлым я окажусь в аду. Да и ад ли это будет? Я малодушно представил себе жизнь без Евы, с благодарностью принимая от Катрин стаканчик вина. Все пойдет как было… по накатанной… Я вспомню об этом эпизоде не раз, да… но лишь как об удивительном романтическом приключении, взволновавшем меня когда-то… Не исключено даже, что мне захочется увидеть Еву – лет двадцать спустя, – чтобы оценить ее, и понять, какой правильный выбор я сделал, уехав без объяснений. Зная себя, я не был уверен, что останусь доволен выбором. Тем сильнее мне хотелось подавить в себе это будущее свое «я», уже недовольно брюзжавшее откуда-то из глубин голубоватой рубашки, надетой под темно-синий пиджак и ярко-синие туфли. Честно говоря, я выглядел слегка как клоун. Но если вы не красавец, небольшая доля l’ironie в вашем стиле никогда вам не помешает. По крайней мере, я знал, я резко выделяюсь среди окружающих – молодых людей в шортах, Катрин в простом холщовом платье, настолько отличающемся от фартуков Октоберфеста, что неизбежно наводящем на мысли о них, и Жан-Поля в его неизменном катарском балахоне на почти пижамные по крою брюки. Пошатываясь от легкого головокружения – я боюсь высоты, и крутые лестницы не для меня, – я остановился на нижней ступени рядом с Евой. Двор дома Жан-Поля напоминал праздничную ярмарку… невиданную карусель… я ждал, что вот-вот взметнется ветер и Еву, мою ненаглядную и дорогую Еву, унесет на чудном зонте. Я собирался стать этим ветром. Где-то в долине мигали огни, звучала музыка. Я списал это на волнение и близорукость – речь ведь шла о пастбищах и лесе, необитаемых совершенно… Дело, очевидно, в отражении фонариков в стеклах, атмосфере праздника. Мы, пусть и запоздало, пересекали экватор, значительная часть фестиваля миновала, и мероприятие шло весьма удачно. Ощущение моряцкого торжества подчеркивала парочка парней, напяливших тельняшки. Ева пояснила мне – ничуть не смущаясь и, очевидно, не ставя себе цель смутить меня, – что это последнее слово моды. Как и шорты, и парусиновые туфли. Я вновь с досадой почувствовал себя анахронизмом. И дело даже не в возрасте. Я всегда такой… никогда не мог понять, что нужно делать, и, самое главное, когда нужно делать это «что». Ведь стиль это умение все сделать вовремя и к месту. Что же, подумал я, налив себе еще вина, остается играть на своей неуклюжести. В руках у меня было два стакана – добрейшая Ева, снисходительнейшая Ева, попросила меня принести ей чуть-чуть вина. Я нес его, как чашу с кровью Христовой. Двумя руками, прикрывая корпусом от жарких тел молодых людей, перекатывающихся по поляне.

– А вот и наш гость, – крикнул кто-то, и толчея на миг замерла.

Я вдруг ощутил себя в центре внимания, и как-то быстро понял, что мне уготована роль почетного гостя, свадебного генерала, что там еще… В общем, действо устроили здесь, а не в лагере добровольцев – как оно обычно и бывало – ради меня. Чтобы, значит, не оставлять грустить в одиночестве. Торжественность момента меня смутила, я присел на стул, заботливо подставленный кем-то из помощников Жан-Поля, и обнаружил себя в центре круга, составленного из тел. Футуристическая гимнастика комсомольцев раннего СССР, подумалось некстати. За кругом уже выставили узкую скамью, на которой птичкой на жердочке примостился Жан-Поль, тянувший перно из стаканчика. Я с усталостью понял, что мне следует отрабатывать внимание, и принялся за долгие и утомительные рассуждения об особенностях русских. Каким образом мы на это свернули, сам не знаю. Думаю, причина вся в том, что такова особенность русских – стремление неизбежно закончить очередной цикл мироздания на самих себе. И я, как настоящий русский, в этот цикл попался. Началось все со взгляда в глаза, который якобы в русской культуре означает угрозу, – хотя, если быть честным, причины были в моей обычной социофобии и нежелании в чьи-либо глаза, кроме Евиных, смотреть – и закончилось Достоевским и Гоголем. Беседа шла плохо, я переигрывал, да и шутил чаще, чем следовало. Думаю, причины в том, что мои собеседники – молодые и порывистые французы, чью живость я с раздражением старика воспринимал как восторженность, – искренне хотели получить от меня какие-то ответы. Я же предпочитал расплачиваться с ними битой монетой: не смешными остротами и раздраженным брюзжанием разочаровавшегося во всем циника. Я говорил, что смысла нет ни в чем, включая писательство, и верить ничему нельзя, даже своим добрым порывам. Самое печальное, что я не играл роль Печорина, а был им. Походя я потоптался на своих предшественниках. Делать этого в стране, где существует Академия, не следовало. Французы, при всей их страсти к бунтарству в юности, берегут свои могилы. Но мне было все равно, ведь на Керб спустилась ночь, и я мог наконец снять маску и стать самим собой. А кто же я был? Мне трудно судить, я не видел своего лица. Я видел лишь блеск глаз людей, искры костра над ними, да игру теней на лице Жан-Поля, накинувшего капюшон из-за прохлады – ведь он сидел от огня дальше всех… Слева от меня сидела на земле Ева, подогнув ноги и смотрела на меня внимательно и строго. Я, наверное, должен обаять ее, понимал я, но сил на все это у меня уже не было. Я не то чтобы говорил то, что думаю, слова сами вели меня. Мы по приглашению Жан-Поля говорили о литературе. От которой я как-то быстро… даже быстрее, чем следовало бы, свернул к своему персональному разочарованию в ней.

– Мне кажется, ошибка русских состоит не в том, что они слишком уважают своих национальных гениев от литературы – во-первых, как можно уважать гения «слишком»? Ему нужно поклоняться, гений это дар богов; во-вторых, вовсе не уважают – а в том, что они руководствовались книгами, вместо того чтобы просто наслаждаться ими как эстетическим феноменом, – разглагольствовал я.

Молодежь протестовала – лишь из вежливости, – для проформы защищая от меня русских классиков, которых они не читали. А я совершал обычную для русского ошибку – начинал говорить всерьез. Это глупо, ведь для европейца беседа – лишь способ провести время. И только жалкий наивный дикарь, вроде русского, жаждет словами своими кого-то обратить. Странно что я, полностью познавший это и владеющий искусством говорения ни о чем, повел себя иначе. Не иначе как магия… колдовство проклятой катарской долины, вина и черных в темноте губ Евы, которые мне так хотелось разжать – словом ли, своими ли губами…

– Впрочем, простите меня за скучные разговоры о русских и их особенностях, в которых я вязну, как доисторический ящер в болоте, – сказал я. – Все это утомительно… не нужно!

– Напротив, – парировал Жан-Поль, – вы нужны, и поэтому вы здесь.

– Но нет! Я хочу отказаться от себя… от своего тошнотворного русского эго… омерзительных перепадов настроения, так присущих нам… Я хочу перестать быть тем, кто я есть, и слиться с Европой, как покойник с землей! – воскликнул я.

– Но Владимир, вы тем и интересны, что вы Иной, – бросила, проходя мимо, Катрин. – Вы привлекаете нас как живой, полный крови человек – пресытившихся всем уставших европейских вампиров.

Я благодарно и устало улыбнулся. Мне уже почти сорок. Меня окружало будущее мира, а я уже перешагивал черту, от которой предстояло идти – пусть и очень долго – вниз. Юноши и девушки. Я не хотел их молодых крепких тел. Я хотел нелепой и некрасивой Евы.

– Вы говорите как очень разочарованный человек, – сказала вдруг миниатюрная девушка в спортивном трико.

– Я бывший писатель, потому что сказал все, что должен был, и, должно быть, мне уже нечего сказать, раз я замолчал, – пожимал я плечами.

– И, как и всем исписавшимся русским, все, что мне остается, это лишь писать эссе о великих да критиковать их по мере сил, – улыбался я.

Им было не смешно, потому что с жадным любопытством французов к тому, что происходит за пределами Шестиугольника – страсть к путешествиям, открывшая нам Канаду и Африку, – они хотели знать лишь что-то забавное… освежающее… не очень глубокое. Новые пряности нужны французам. Думаю, Гоголя бы они приняли как интересного чужака из диковинной страны летающих пирогов и фольклорных новинок, разноцветных лент на женских головах и говорящих чертей. Мрачный русский Гоголь Санкт-Петербурга их бы уже не заинтересовал. Почему? Потому что у европейцев И ТАК уже есть европейские писатели.

– Трудно поверить русскому писателю, который говорит, что русские не… – начала было красотка.

– И правильно! Русским нельзя верить, – менял вдруг я направление, – ведь всякий русский – актер и живет в литературе, и потому надевает на себя маску. Со школы, а то и с рождения… Все, включая и меня.

– Надеюсь, вы понимаете, что я только что сказал, – говорил я, сразу же страхуясь, – потому что я не совсем понимаю.

Вежливые смешки, недоумение на лицах. Слишком много незнакомых имен для них. Сложно, все это чересчур сложно для иностранцев, думал я с досадой. Следовало понизить градус откровений, поговорить о чем-то проще. Двадцатилетним французам, жаждущим социальной справедливости – позже, усевшись в кресла отцов, они забудут о ней – хотелось поговорить о чем-то Насущном. Беженцы? Здравоохранение во Франции? Война в Сирии? Но какое значение это имело для меня? Ведь герои Толстого или Фаулза, в жизнь которых я вхожу каждый день, для меня куда более настоящие, чем, например, люди у костра, которых я вижу неделю и которых забуду спустя месяц, – говорил я, понимая, что мне вроде бы и остановиться следовало. Но я не мог. Взгляд Жан-Поля поощрял меня. Словно на религиозный диспут он меня звал. В результате закончил я, как и полагается битому жизнью ортодоксу, призывом к смирению.

– Нет никакого смысла пытаться изменить что-то в жизни, потому что воды реки, как их ни баламуть, вновь потекут, и потекут вовсе не вспять, – сказал я, пытаясь с досадой сформулировать отсутствие интереса к Текущей жизни и свою прошлую поглощенность литературой. – Артист живет в башне из черного дерева… – продолжил я, лихорадочно подыскивая сравнение, которое привлекло бы ко мне их ускользающее внимание, – ну, или, если угодно, в домике в Кербе. – И то, что происходит с ним самим, в разы важнее самых важных мировых новостей… всего этого медийного дерьма, – бросил я, отдуваясь.

…Я зря переживал. Молодежь, не обращая на меня внимания, уже галдела о какой-то забастовке в Париже. Говорили и о футболе. Я улыбнулся, поймав взгляд Жан-Поля, пожал плечами.

– Они не очень поняли да… Молодость! – бросил он мне поверх голов и треска костра.

– Должно быть, я слишком много иронизировал, – сказал я.

А раз так, понял, значит, и позиции мои чересчур слабы. Люди ведь шутят, чтобы в случае чего быстро сдать назад и сказать – это не всерьез. Боятся ответственности. Что же. Я пожал плечами еще раз, с благодарностью принял стакан вина от промелькнувшей мимо, как привидение, Катрин. Молодежь давно уже мешала перно с пивом. Бочком слез со стула, примостился на чьей-то кофте.

– Donc, – сказала вдруг Ева. – Vous voulez quitter lе champ de bataille[132]132
  Итак, вы намерены покинуть поле битвы (фр.).


[Закрыть].

– Oui, mais juste pour la raison qu’il n’y a pas la différance entre la victoire et lа défaite[133]133
  Да, но лишь потому, что нет никакой разницы между победой и поражением (фр.).


[Закрыть], – сказал я. – C’est drole, à propos, On parle français – mouvais français dans mon cas – comme les héros de Tolstoi[134]134
  Кстати, забавно. Мы говорим по-французски – на плохом французском в моем случае – как герои Толстого (фр.).


[Закрыть].

Ева кротко улыбнулась, как всегда делала, если ей нечего было сказать.

– Mais en quoi le faire si vouz gagnez votre vie[135]135
  Зачем же делать это, если вы зарабатываете этим на жизнь (фр.).


[Закрыть], – сказала она.

– Видите ли, я не писатель comme il faut[136]136
  как надо (фр.)


[Закрыть], – сказал я, для меня это было лишь рефлексией, способом понять мир, привести себя в соответствие с… Просто способ жить… Увлечение, ставшее смыслом жизни.

– Но вы ведь зарабатывали достаточно, чтобы жить? – простодушно, как всегда это получается у французов, говорящих о финансах, спросила она.

– А oui, oui, tout à fait[137]137
  Да, да, конечно (фр.).


[Закрыть], – быстро и растерянно соврал я, пытаясь понять, что стояло за этим вопросом.

Неужели она пыталась понять, смогу ли я содержать нас? Волна радости и легкой тревоги охватила меня. Развязка так близка?.. Конец моим мучениям – таким страстным, таким тяжким, таким…

– …Сладким! – крикнул, хохоча, Жан-Поль.

Он уже стоял надо мной и лил вино из кувшина в стакан.

– Простите? – изумился я.

– Я говорю, вино от перно приобретет сладость, – пояснил Жан-Поль, протягивая стаканчик. – И хотя смешивают его обычно с пивом, я очень рекомендую этот удивительный пиренейский коктейль, вот уже тысячи лет способ…

– Все он врет, Владимир, – бросила на ходу Катрин, обносившая собравшихся закусками, – нет здесь ничего подобного!

– Кураж, Владимир! – крикнул от костра бородатый юнец в шортах и тельняшке.

– Русским не впервой мешать крепкое с вином, Владимир! – завопил другой, побывавший как-то, по его словам, в Москве.

– Allo, Владимир.

– À propos, Владимир.

– Mais Владимир…

Я спрятал лицо от этого «Владимир» – летящего в меня со всех сторон – шума и огней в стакан и выпил сладковатую жидкость, отдающую какими-то травами, горными и потому свежими, удивительно горькими и одновременно сладкими, пахучими, словно с другой планеты и невероятно здешними. Будто травой с пастбищ я закусил, вина выпив. Вино местное спустили по горным рекам, и дали пройти сквозь землю, поросшую ягодами, а потом собрали в колодцах и, отстояв на морозе в горах зимой, дали оттаять ручьями, а после собрали в бутылки.

Когда я допил залпом и повторил все, что почувствовал, мне зааплодировали. Оставалось закусить стаканом. Наконец-то я стал понятен…

Жан-Поль переместился к следующему гостю, – торжественные клики, поднятые стаканы – я же, под стрекот сверчков Керба, постарался перевести дыхание.

– А под какой маской живете вы, Владимир?

Вопрос Евы не сразу дошел до меня. Я повернул к ней лицо, всмотрелся. Ева, нисколько не смущаясь, ждала.

– Я… я не знаю, – сказал я, подумав. – Иногда мне казалось, что я Гамлет, но, по некотором размышлении, я пришел к выводу, что переоцениваю себя. И общего у меня с Гамлетом только одышка, да ее спровоцировавшая излишняя полнота…

– Мне, напротив, кажется, что вы склонны себя не любить, – заметила она, не обращая внимания на мои жалкие попытки кокетничать. – Это, видимо, связано с тем, что вас вообще в жизни мало любят.

– Значит, я это заслужил, – сказал я, вздернув голову, ведь меня вызывали на бой. – Да и трудно любить человека без определенных внешних и внутренних свойств… – Ведь иногда мне кажется, что я надевал и снимал различные маски так часто, что совершенно стер свое настоящее лицо, – закончил я, попробовав ответить честно на изначальный вопрос. – И давно уже утратил себя.

– Il faut chercher[138]138
  Нужно искать (фр.).


[Закрыть], – сказала она.

Разгоравшаяся дискуссия погасла. В отличие от полыхнувшего в сторону двух девушек – снова счастливый хохот, взвизг, сноп искр – костра. Вежливость и равнодушие почувствовал я в словах Евы. Ma Damе встала. Опять уходит… Я вновь, вновь затянул… Опять не решился… Потерял момент… Я в который раз почувствовал себя спартанским юношей, которому спрятанный лисенок выедает потроха, но который должен делать вид, что он в порядке.

– Вы уже покидаете нас? – спросил я.

– Mais si, – сказала она, и что-то разжало мое сердце.

– Juste petite promenade dans le valley[139]139
  Просто маленькая прогулка в долину (фр.).


[Закрыть].

– C’est trop tard pour promenadе[140]140
  Поздновато для променада (фр.).


[Закрыть], – заметил я.

Она молча поглядела в костер. Компания у огня оживленно болтала… настолько оживленно, что мне почудилось, будто они нарочно не замечают нас. Ева наконец произнесла то, что я слышал от нее, наверное, раз пять:

– C’est jamais tard[141]141
  Никогда не поздно (фр.).


[Закрыть], Владимир.

Сказала ли она это со значением? Мне показалось, что да. Ошибки быть не могло. Сердце мое забилось землетрясением гор в Пиренеях. Если бы рядом с нами находилась лавина, она бы сошла. Хохот и болтовня у костра шумели фоном, словно поток горной реки, огни слились в один яркий и ослепительный свет – свет надежды. Досчитав до десяти, я обернулся. Ева исчезла. Я снова посчитал – нарочито сдерживая себя и по-французски, чтобы получилось медленнее… sept… huit… neuf… dix…[142]142
  семь… восемь… девять… десять… (фр.)


[Закрыть] – И тоже встал. С вызовом глянул на присутствующих. На меня не смотрел никто, но я чувствовал, что на меня смотрят все. Я сделал один шаг, потом другой…

…Сразу за домом начиналась посыпанная гравием дорога, ведущая в долину. Это был единственный путь, так что я не боялся потерять Еву. Где-то через сто-двести метров сбоку от дороги будет маленькая калитка, через которую можно срезать путь, уже знал я. Пошел вниз быстрым шагом… чуть ли не бегом. Гравий мерцал в свете Луны забытыми на Земле драгоценностями ангелов. Один на дороге, подумалось мне. Но времени на разговоры с Богом и звездами не было, я торопился. Дом Жан-Поля светил все дальше, словно свет звезды, от которой я, странный путешественник во времени и пространстве Керба, удалялся. Калитка. Я, не теряя времени на распутывание проволоки, которой замотали импровизированный шлагбаум, поднырнул под него и попал в тесный тоннель из кустарников. Осторожно, стараясь не подвернуть ногу – здесь уже не было гравия, и еще не начиналась трава, на пыльной земле владельцы участка просто разбросали там и сям крупные камни, а-ля мостовая, – пошел вперед, вытянув руку. Метров двадцать спустя, когда тоннель закончился и я вывалился на первый луг – один из многих, что наравне с участками пастбищ и кусками леса и рощ составлял долину, – то увидел вдалеке силуэт. Она стояла под орехом – на следующем участке – и, без сомнений, ждала меня для решающего объяснения. Я глубоко вдохнул и, прорываясь ногами через густые заросли травы, пошел к ней. Переходя границы участка, разодрал штанину проволокой где-то над лодыжкой, но, чувствуя тепло крови, не остановился. Я шел по земле к Еве, как лунатик по крыше – к луне.