Читать книгу "Ночь в Кербе"

– Dommage[152]152
  Беда (фр.).


[Закрыть], – сказал я искренне и плеснул чуть арманьяка и Стиксу.

Мы выпили за здоровье друг друга, и я сделал единственное, что мог: отдал ему все остававшиеся у меня сигары. Стикс, приподнявшись в кресле, приобнял меня и похлопал по плечу. Вдруг услышал что-то. Стикс передал мне какое-то слово, как эстафетную палочку – быстро. И чуть ли не тайком.

– Glèisa[153]153
  Церковь (окситанский).


[Закрыть], – шепнул он мне на ухо.

– Прости, что? – удивился я.

Стикс глядел на меня, приподняв брови и недоуменно улыбаясь.

– Tout est correct, mon ami? – сказал он весело, и добавил, пригрозив пальцем: – Trop de cognac, mon ami![154]154
  Все в порядке? Слишком много коньяка, мой друг (фр.).


[Закрыть]

Мы рассмеялись, и я, хоть и с сильным сердцебиением, уселся. Я не сомневался, что Стикс шептал мне на ухо. Жан-Поль, с приязнью наблюдавший за этим актом братского единения – что привлекало нас друг в друге? похожие обстоятельства жизни, внешние черты или нежелание принимать что-либо всерьез? – присоединился к выпивке.

– Кстати, как вы находите нашу шутовскую экскурсию по Асперу? – спросил он Стикса.

– Я бы сказал, очень и очень интересно, – ответил босняк, взявшись за подбородок… он вновь играл университетского ученого. – Я вижу в этом помесь высокого и низкого, мессы черной и мессы белой, поглощения и испражнения… Вечный дуализм европейской культуры!

– Trop de mot[155]155
  Много слов (фр.).


[Закрыть], – сказал я мрачно, подливая себе еще. – Давайте ограничимся одним словом. Карнавал.

– Вот! – вскричал Жан-Поль, подняв руку со стаканом, да еще и указательный палец выставив. – Карнавал, мой друг! Известны ли вам, кстати, истоки здешнего карнавала?

Мы всем видом выразили готовность слушать. Хотя долина по-прежнему излучала тепло… я чувствовал его, как будто лежал на куче прелой листвы… с неба начало накрапывать. Не дождь… скорее некоторая почти материализовавшаяся, но не вылившаяся ни во что конкретная сырость. Даже погода в Кербе изъясняется намеками, с раздражением подумал я. Жан-Поль сходил на кухню и вернулся с лучшим виски – так он его отрекомендовал при полном одобрении изучившего этикетку Стикса, – чтобы вкратце поведать нам о карнавале. Корни мероприятия уходили в Средние века, и провожать его начали у небольшого городка без имени.

– Ну, то есть Франшвиле[156]156
  Свежий город (фр.).


[Закрыть], но это, как я много раз говорил, типовое имя для типового городка, которые тысячами появились во Франции в эпоху между Альбигойскими войнами и Столетней войной… чумными эпидемиями… Время небывалого расцвета Европы после упадка поздней античности и раннего Средневековья, – пояснял Жан-Поль. – Так как возиться с именами для городков было некогда, называли их одинаково везде. С тех пор Франция изобилует Франшвилями, Фрешвилями и Нувовилями[157]157
  Новогород, Свежегород (фр.).


[Закрыть].

– Хм, – одобрительно кивнул Стикс, умевший какими-то нечленораздельными звуками совершенно ясно обозначить свое отношение к тому или иному вопросу… на сей раз его возглас означал одобрение и поощрение предприимчивости средневековых французов…

– Итак, Франшвиль, век XII, но самый его конец… сопротивление катаров подавлено, край заселен добрыми католиками, Тулузскому дому пришел конец… – рассказывал Жан-Поль, – как во Франшвиле появляется несколько человек, проповедующих то, что позже назовут Братством Свободного Духа…

– Недобитые катары? Пересидели в подполье? Недурно! Кустурица! – воскликнул Стикс счастливо, как всякий югослав, нашедший балканский след.

– Нет-нет, катары этих людей сочли бы еретиками так же, как и католики, – укоризненно покачал головой Жан-Поль, метнув в меня взгляд, полный интереса, – потому что…

– Братство Святого Духа проповедовало полный отказ от одежды и возврат к первобытному состоянию человека, – не подвел я надежд своего ментора.

Поднятая рука и одобрительный кивок Жан-Поля как награда. Я вновь отказался от виски. Пусть более резкий и чуть грубый армяньяк нравился мне тем, что всякий раз извергал из себя фонтан аромата – даже, казалось бы, уже выдохшись, – стоило его поболтать. Купаж трех виноградных спиртов, похороненный в скалистой почве Пиренеев, и воскрешенный к жизни в бутыли, арманьяк резок, прям и груб, но честен. Он лучше коварного коньяка и отличается от него, как горец – от туриста-альпиниста.

– Так речь о нудистах, – хмыкнул Стикс.

– Адамитах, – укоризненно поправил Жан-Поль.

– Ну, не совсем, – возразил я, и, уже обращаясь к Стиксу, пояснил: – Адамиты – название несколько более позднее, в Средние же века секта стала известна как пикарты, да и то уже ближе к Возрождению. Странно, что здесь пикарты появились так рано… Наверняка речь идет о богомилах. Да и то не факт, что они обнажались… их черт знает в чем обвиняли.

– В том-то и дело, в том-то и дело, друг мой, – оживленно потер руки Жан-Поль. – Согласно местной летописи, совершенно подтвержденной, и вовсе не копии, что так, хе-хе, для средневековых летописей характерно… эти, с позволения сказать, пранудисты появились тут за двести лет до появления пикартов.

– Фальсификация все же? – предположил Стикс.

– Не думаю, – пожал я плечами. – Отсутствие письменных источников может свидетельствовать лишь о том, что первое появление сектантов прошло незамеченным… или попросту летописи до тех пор не вели… да что угодно!

Жан-Поль, довольный, согласился. По его словам, летопись зафиксировала появление во Франшвиле горстки людей, проведших – с полного согласия городских властей – карнавал. Как и все средневековые карнавалы, он служил не чем иным, как свистком, в который, в течение трех недель, уходил весь пар, накопленный за год кипения на суровом костре католичества. Люди чуть ли не голышом по улицам бегали!

– Самое же удивительное, что после не было никакого «чуть ли», – сказал Жан-Поль. – Участники, обнажившись, бежали по улочкам Франшвиля из города прочь… Видимо, в другие города, потому что подобные карнавалы были отмечены и в окрестностях Франшвиля, а после и до нас добрались.

– Фиджак, Капденак, Аспер, и даже деревушка Керб! – воскликнул Жан-Поль. – В каждом городке появился подобный, гм, карнавал, отмеченный, по мнению хронистов, невероятным уровнем падения нравов.

– Я так понимаю, речь идет об оргиях, – хитро прищурился Стикс.

– Отнюдь, – возразил Жан-Поль. Пригубил виски, пожевав губами. Произнес нараспев: – Иисус сказал: «Не заботьтесь с утра до вечера и с вечера до утра о том, что вы наденете на себя». Ученики его сказали: «В какой день ты явишься нам и в какой день мы увидим тебя?» Иисус сказал: «Когда вы обнажитесь и не застыдитесь и возьмете ваши одежды, положите их у ваших ног, подобно малым детям растопчите их, тогда вы увидите Сына того, Кто жив и вы не будете бояться…»

– Не помню такого! – весело возразил Стикс.

– Апокриф, – пояснил Жан-Поль. – Евангелие…

– От Фомы, – добавил я.

– Друг мой, – махнул в мою сторону Стикс, – энциклопедизм твоих познаний, придавший тебе усталый вид, о котором твердит Belle Parisienne…

Мы хихикнули. Жан-Поль посмотрел на нас как любящий отец на расшалившихся сыновей. Дождался тишины.

– Итак, продолжил он, – карнавал распространился по региону, как мор или лесной пожар летом. По крайней мере, именно такое сравнение использовал наш уважаемый хронист. Не спрашивайте имени. Аноним, как они все! Добрый католик наверняка… Само собой, вмешалась церковь.

– Репрессии… – воздел руки к небу Стикс, передразнивая вечно сокрушенных словаков.

– А как же иначе? – пожал плечами Жан-Поль. – Зачинщиков постарались найти и некоторых, правда, казнили, сами действа запретили, но…

– Но?.. – поднял брови Стикс.

– По легенде, – пояснил Жан-Поль, – раз в год поклонники карнавала собирались тайком в одном из пустующих городков близ Франшвиля, населенном некогда катарами, а после заброшенном… чтобы пробежаться по улицам нагишом, и тем самым вкусить плода свободы, которой лишило нас изгнание из рая. Ну, а в ходе действа они выворачивали наизнанку всяческие церемонии и ритуалы, от гражданских до церковных.

– Зазеркалье, – сказал я, внюхавшись в очередную волну аромата, пошедшую от моего арманьяка.

– Ну, или наоборот, если решить, что это наш мир – нелепое отражение их, настоящего, – парировал Жан-Поль.

– Наши талантливые актеры пытаются воссоздать атмосферу этого карнавала, – пояснил Жан-Поль. – Перенести нас в те времена, когда…

– У них получается, – мрачно перебил его я.

– Ты находишь? – будто не понимая причин моего уныния, радостно спросил Жан-Поль. – Восхитительно, восхитительно.

– Они великолепны, – важно сказал Стикс, и добавил: – Надо выпить за них еще.

Жан-Поль налил всем – хозяин дома оказывал честь, мы привстали – и сообщил, что скоро за нами прибудет автомобиль, чтобы отвезти на вечерний концерт. У нас оставалось еще около часа. Я ждал, что господин директор оставит нас со Стиксом одних, но Жан-Поль будто специально завис с нами, а Стикс не выказал никакого желания подать мне какой-то знак еще. Я, раздосадованный, бросил попытки понять что-либо и запил послевкусие сигары очередным глотком арманьяка. Головная боль отступала. Жан-Поль объяснил, что сегодня нас ждет нечто вроде классического вечера джаза – две группы из Франции, одна из Венгрии и еще одна немецкая, – причем в перерывах между выступлениями актеры будут читать отрывки из романов приглашенных авторов.

– C’est-à-dire[158]158
  И это значит (фр.).


[Закрыть], Владимир?.. – весело подмигнул мне Стикс.

Я махнул рукой, усталый.

– C’est la vie, mon ami, – смеялся Стикс, довольный. – Il est l’heure de retourner à la maison[159]159
  Это жизнь, друг мой. Пора возвращаться домой (фр.).


[Закрыть].

Он туда, по всей видимости, стремился. Я же не знал, где мой дом и куда мне теперь возвращаться. Я сжег мосты, и оказалось, что мне не перед кем защищать переправу. Опустошенный, я стоял у воды и раздумывал, не броситься ли туда? Жизнь моя утратила всякий смысл: возвращаться к прежней я не хотел, а новая мелькнула передо мной лишь обещанием… миражом Пиреней. Но я не жалел. Я поддался соблазну, и оказался по справедливости наказан, но вовсе не из рая пришел я сюда… на эти выжженные поля… безлюдные пустоши и черную землю… Раз так, стоило ли жалеть? Я прикончил арманьяк и, глядя, как Жан-Поль уносит бутылки на кухню, прилегающую к террасе, закурил еще сигару.

На этот раз вкус отдавал пеплом.

* * *

В Фиджаке, куда я вырвался тайком, соврав Жан-Полю, что мне нужно на день в Тулузу, я первым делом нашел церковь. Долго стоял перед ней в нерешительности. Эту ли церковь имел в виду Стикс?

<…………………………………………………………………………

……………………………………………………………………………

……………………………………………………………………………>

(Страница текста испорчена. – Прим. издателя.)

…Дверь гулко хлопнула. Потом со стуком открылась заслонка, разделявшая наши кабины. В угол моей секции легла тень от капюшона.

– Святой отец, я полюбил девушку, – сказал я.

– В том греха нет… – ответил он.

– Я люблю ее и хочу… от всего сердца желаю! …Чтобы она стала моей женой. Потому я здесь.

– Сын мой, ты ошибся адресом. Просить об этом нужно не Бога, но девушку. Но мы все равно рады твоему приходу. Хорошо, что ты вспомнил о Боге.

– Я не закончил. Есть проблема. Я женат.

Молчание.

– И ты собираешься оставить жену, и?.. – недоговорил он.

– …И детей, – сказал я.

– Ты собираешься оставить жену и детей, – сказал он.

– Нет, – сказал я.

– Хорошо, что ты контролируешь себя, – сказал он со вздохом.

– Я себя не контролирую.

– Так чего же ты хочешь?

– Я хочу быть с ней. И с женой. С каждой из них. Я хочу быть двумя мужчинами в теле одного. Или даже, – с учетом некоторых пристрастий моей жены, – тремя, четырьмя мужчинами.

– Ты просишь невозможного, сын мой.

– Я знаю, и я в отчаянии.

– Это грех.

– Значит, я грешник.

– Ты грешен, и все мы грешны, но всегда есть надежда.

– Почему христиане не позволяют двоеженства?

– Сын мой, с учетом некоторых твоих пристрастий, в которых ты каешься, не сомневаюсь, что ты не остановишься на двух…

– Touché, отец.

Он снова помолчал. Спросил тихо, печально:

– За что ты полюбил ее, сын мой?

– Она… она как дама с барельефа средневековой церкви, отец. Вашей церкви! Она как Богородица. Я хочу плакать и целовать ее колени. Она как дама Жиро. Я хочу умереть за нее.

– Ты знаешь, что мы здесь – на земле катар?

– Да.

– Ты слышал, должно быть, что мадам Жиро была катаром?

– Да.

– Наконец, знаешь ли ты, что катары были еретиками?

– Да, но… К чему вы клоните, отец?

– Я всего лишь рассуждаю. Может, тебя искушают? Может, тебе только кажется, что она Notre Dame, а на самом деле она – обман? Дьявольский мираж в знойном воздухе Пиреней? Призванный сбить тебя с толку, с цели… разрушить все те простые радости, что есть в твоей жизни?

– Она самая большая радость моей жизни.

– А что, если она не больше чем иллюзия, мираж? Ну, хотя бы предположим это.

– Хорошо… Допустим… И что тогда?

– С искушением борются, мой мальчик.

– Я не могу не видеть ее.

– Я говорю о борьбе в самом прямом смысле слова. Борьбе настоящей, живой. Той, что требует действий, не слов.

– Я не по…

– Ты знаешь, что делали с еретиками раньше?

– Да… Вы что, всерьез хотите, что?..

– Церковь губила их тела, но спасала души.

Я молчал, пораженный. В глубине церкви на меня глядел мраморный Иисус века XVI, покрытый потрескавшейся краской XIX века. Сотни свечей плясали у ног Божьей Матери злыми глазами, таращившимися на меня из-за деревянной решетки исповедальни. Стало холодно, меня передернуло. Как здесь темно и мрачно. Какой контраст представляла эта церковь с землями, на которых ее возвели. Клеймо оккупации. Белая опухоль мрачной католической Франции на смуглом теле Пиреней. Недобрый Монфор против веселого графа Тулузского… Я понял вдруг, что здесь попросту некому зажечь столько свечей. В будние дни в городишке и полста душ не наберется. Мне стало страшно. Священник продолжил бубнить. Казалось, он разговаривает не со мной.

– Если эта любовь… страсть… не больше чем дьявольское наваждение, то, сын мой, отчего бы не разрушить его во имя Господа нашего, столько претерпевшего ради нас с тобой…

– Что… что вы хотите этим сказать… – запинаясь, произнес я, но он уже отвечал, не глядя на меня, потупив голову и качая головой в капюшоне.

– Убей ее. Убей ее и освободи душу несчастной, – донеслось из соседней кабинки.

– Я… не… что… – задыхался я.

– Просто убей ее и спаси, спаси… – повторял священник как заведенный.

Я выскочил из кабинки и, спотыкаясь о скамьи, побежал к выходу. Изредка я панически оглядывался, с ужасом ожидая увидеть, как за мной пойдет фигура в рясе и с капюшоном. В спину мне издевательски подмигивали огоньки свечей, пусто смотрел безглазый святой Иаков, чья статуя пряталась в нише у центра церкви, а сверху налетали, шумя и покрикивая, серафимы с масками средневековых врачей. Клювы воронов… Прикрывая голову от их тупых ударов, я буквально выпал из церкви – последнее усилие на то, чтобы открыть тяжелую дверь… – на булыжник площади. Встал, пошатываясь, и поспешил отойти. Оглянулся. Дверь не двигалась. Над площадью летали голуби, звонил колокол. Вдалеке пара случайных туристов, явно сбившихся с маршрута и решивших не терять время, фотографировала собор. Я удивился тому, что в центре площади успели установить статую какой-то святой, которой еще вчера не было, прежде чем понял, что это не статуя. Я подошел к Еве – она смотрела куда-то вверх, за кем-то, кто за голубями присматривал, – и молча ждал, пока моя Дама обратит на меня внимание. Понять, когда это случилось, из-за ее черных очков я совершенно не мог. Так что я, как обычно, не выдержал и заговорил первым:

– Что вы делаете здесь, Ева? – спросил я.

– Я вас жду, – сказала она, все так же не глядя на меня.

– Где вы ночевали, в Фиджаке или Аспере? – спросил я.

– В Аспере, – сказала она.

– Как же вы тут очутились? – спросил я.

Она слегка дернула плечом, словно показывая, что все это совершенно неважно.

– Почему же вы меня ждете? – сказал я.

– Pas de raisons[160]160
  Без причин (фр.).


[Закрыть], – сказала она.

Я смотрел на нее, и губы мои дрожали. Как добра, как щедра Ева. У нее нет причин ждать меня. Но она ждала, и она ждала меня. Это царский подарок. Ах, если бы она еще отступила назад и отвернулась… Я бы тогда смог поцеловать булыжник, на котором она только что стояла. Я сжал в кармане комочек. Пластырь, которым она заклеивала кожу под лодыжкой, чтобы не натирали простые парусиновые туфли. Я выследил ее вчера, глядел, как она после чтений сидела в парке чуть поодаль ото всех и, глядя на другого чтеца – над Срединными Пиренеями неся рассказ о Дунае, – сняла пластырь и, скатав его, бросила в урну. Промахнулась. Я встал и боком с незаинтересованной физиономией протиснулся в угол сквера. Подобрал пластырь. Там осталось немножечко крови с ее стертых ног. Я целовал этот пластырь всю ночь и уснул с ним в руках. Вот, теперь он был со мной. Платок моей Прекрасной Дамы. Как я хотел быть каждой из этих ее туфель. Сегодня на Еве была цветастая юбка, полупрозрачная, и я, стоя за ней напротив солнца, вновь видел силуэт ее ног. Туристы с края площади пропали, мы остались одни. «Пора, пора», – сказал я себе. Если не сейчас, то никогда. Я набрал в легкие воздуха. Ева взяла меня за руку – осторожно, как ребенка, – и сипение вырвалось из моей груди… жалкий хрип вместо лучшей в мире любовной речи, которую я готовил всю ночь. Она пошла чуть впереди, тянула меня за собой, а я взглядом перецеловал ее ноги, и стоял перед ней на коленях, положил голову в самый низ живота, и щеками гладил внутреннюю поверхность ее бедер. Я любил ее, любил.

…Решившись, я догнал Еву и схватил за руку. Я пробежал три метра, но я задыхался. Она недоуменно обернулась, не отнимая все же руки.

– Ева, нам надо объясниться, – бросился я в слова, как в холодную воду. – Завтра я уезжаю. Времени нет. Сегодня, в полдень, в доме Жан-Поля. – Вы придете? – сказал я, переводя дух.

– Да, – ответила она.

Над нами взметнулась стая голубей, поднятых в небеса колокольным звоном.

* * *

…Она пришла в полдень, как и обещала.

Я взял ее за руку и повел от дома Жан-Поля. Мы шли молча, как двое школьников, решивших заняться наконец любовью, уходят в заброшенный парк. Думали лишь об одном и говорили изредка и невпопад. Но я даже об этом не думал. Не исключено, что она переспит со мной… даст, чтобы отвязаться, думал я с тоской, раздвигая ветви вымахавших кустарников, словно ноги Евы… Но я жаждал большего. Сейчас или никогда. Я хотел остаться здесь, с ней, в полях Лангедока, и стать частью пейзажа этой удивительной страны. Жаждал стать барельефом, вернее, частью его – неловким, изломанным катаром, которого ликующие победители тащат к колодцу. Но лицо его спокойно, ведь он идет к своей Ma Dame. Моя Мадам степенно вышагивала рядом. Я пожалел, что не взял с собой корзинки для пикника, хотя Жан-Поль чуть ли не в руки совал. Но это могло убить все дело. Занявшись пикником, я бы нашел себе оправдание. Любой повод потянуть еще немного… и я бы им воспользовался. Mettre les points sur les i, prendre le taureu par les cornes[161]161
  Ставить точки над «i», брать быка за рога (фр.).


[Закрыть], что там еще. Жара раскалила дорогу, от гравия шли волны жара. Я взял Еву за руку и потянул в сторону. Тропинка уходила в долину, со всех сторон прикрытая цветами и травами… изгородью в рост человека. Мощенная булыжником, она выглядела как туннель. Мы прошли в тени – Еве приходилось чуть наклоняться – и вышли в поле, ослепленные солнцем. В глазах стало бело и запрыгали красные кресты Тулузы. Что за место, пробормотал я. Клятая, очарованная долина. Бубнил я на русском, Ева просто улыбнулась мне, глядя чуть искоса, и я с тоской понял, что ее утомляет этот скучный нерешительный иностранец. Которого она к тому же не любит… Наверняка и оделась-то она так, чтобы сбить меня с толку. Сегодня я видел ее впервые в джинсах. Если бы не накидка – белая, легкая, платьеобразная, – она бы совсем школьницей выглядела. Крупной школьницей. Накидка прикрывала бедра, но джинсы очерчивали их четко, и я констатировал, что ее зад больше, чем следовало бы. Он нарушал пропорции тела. Но это не имело для меня значения.

Фигура Евы научила меня любви к непропорциональной готической скульптуре раннего Средневековья. Стопы вбок, чрезмерно большие части тела – некоторые – на фоне маленькой головы, что там еще? Складки одежды, струящиеся мрамором, и неестественное положение головы. Ева чуть склонила голову и глянула на меня. Мы, оказывается, прошли один из огороженных участков и попали в рощицу – буквально три-пять деревьев – грецких орехов. Мое сердце заколотилось так, что меня чуть не вырвало. Как я ненавидел и презирал свое тело. Я взял ее за руку и потянул на землю. Она недоуменно улыбалась, я шел ва-банк.

– Сядьте, прошу вас, – сказал я.

Она, все так же глядя на меня, села. Задрала голову, обхватила колени. Я сообразил, что Ева смотрит на меня снизу и, вздернув руки – легкий жест сожаления, пыхтение, очередная неловкая заминка с моей стороны, – быстро сел. Покрутился вокруг нее, словно пес. Искал место поудобнее. У ее ног я скатывался, сверху – скатывался на нее, сбоку – приходилось до боли поворачивать шею. Невыносимо! Наконец я просто лег на спину и в отчаянии посмотрел в окошки меж ветвей орехов. Хотелось плакать. Услышал негромкое дыхание рядом. Это Ева – просто, как все, что она делала, – легла на спину. Щеки наши почти соприкоснулись.

– Послушайте, Ева, – начал я. – Я хочу сказать вам кое-что, но только, бога ради, не перебивайте меня… выслушайте… возможно, я попрошу вас ответить мне, но не сейчас, нет. Вы слушаете меня, Ева?

– Mais si, Владимир.

– Ева, я… я люблю Вас.

Короткий выдох, я проглотил слюну, выдохнул. Остро заболело в груди. Безумие. Сердечный приступ из-за любви?! Я понял вдруг, что молчу уже пару секунд.

– Нет, прошу вас! Молчите! Я скажу вам все, а вы потом… Потом! Послушайте.

– Mais je vous écoute[162]162
  Но я вас слушаю (фр.).


[Закрыть], Владимир, – красная улыбка, взгляд в небо.

– Спасибо, спасибо, Ma Dame. Итак. С тех пор как я увидел вас, прикоснулся к вам взглядом, я только и думаю о вас. Я думаю, что люблю Вас. Это может показаться вам смешным.

– Mais si…

– Прошу Вас! Я знаю, что это может выглядеть смешно и выглядит так. Но если в Средние века люди влюблялись друг в друга благодаря портрету лишь… Чем мы принципиально от них отличаемся, Ева? Мы, как они, страдаем, любим, у нас две руки и ноги. О да, у нас есть мобильные телефоны, вот и все отличие. Да и те в Кербе не ловят связь! Мы сейчас – как принц и принцесса, вы знаете? Я увидел ваш образ и не могу жить без него. Я прошу вас простить меня… я сбивчив… это чертов акцент… я в отчаянии, что не могу объяснить вам все как следует! Мой французский ужасен. И вдвойне ужасно, что я пытаюсь объясниться на нем в любви самой красивой француженке, которую когда-либо встретил.

– Mais si…

– Прошу вас, обойдемся на сей раз без этой вашей безупречной вежливости. Мое чертово произношение ужасно. Взглянем правде в глаза. Ведь так?

– Mais oui…

– Ну, вот… Неважно. Ева, вы маните меня. Но у меня есть проблема… порог, о который, я вечно спотыкаюсь, входя в ваш храм. Я не понимаю, в самом ли деле я вам интересен? Иногда мне кажется, что вы бросаете на меня взгляды. Иногда – что следите в свои чудесные старомодные черные очки. Но порой… Что, если это просто lost in translation? Я просто принимаю доброжелательный интерес к иностранцу за что-то большее?

– Mais…

– Прошу вас, молчите! Умоляю… Не нужно. Я хочу закончить, сказать все-все-все. Уже потом… А может быть, я тяну специально. Может, меня страшит отказ. Куда лучше мучительная неизвестность, чем категоричное и окончательное «нет». Черт! Ева, вы заставили меня понять всех этих трубадуров, Раймундов Тулузских. Если бы я мог, я бы ушел в Крестовый поход, лишь бы не объясняться с вами. Я лучше проживу жизнь, гадая, любите ли вы меня, чем спрошу вас об этом. Да, этот разговор… он мучителен для меня! Но ваше окончательное «нет» разрушит меня. Так что давайте я еще потяну. Бог ты мой. Я даже не уверен, что выбрал правильный глагол. Prolonger[163]163
  Затянуть (фр.).


[Закрыть] это же больше насчет секса. Нет-нет, не подумайте только!.. Хотя, само собой, если вы… Ева, я люблю вас. Секунду!

Мне требовалось сглотнуть. Я глубоко и часто дышал. Мне приходилось слегка менять положение головы, чтобы солнце, все же пробивающееся сквозь паутину листвы, не жгло лицо. А вот Ева лежала неподвижно, и я понял, что она – саркофаг, прекрасное надгробие, какие в древних церквях клали над могилой добродетельных дам и сеньоров. Наполовину ушедшая в землю, Ева покоряла меня своей размеренной красотой и четкостью выступавших наружу форм.

– В общем, я бы хотел знать… Est-ce que vous m’appréciez?[164]164
  Предпочитаете ли вы меня? (фр.)


[Закрыть] – снова заговорил я. – В смысле, si je suis appréciez par vous[165]165
  предпочитаем ли я вами? (фр.)


[Закрыть]. То есть est-ce vous appréciez moi?[166]166
  вы меня предпочитаете? (фр.)


[Закрыть] А, дьявол! Ева! Любители ли вы меня?! I love you! Да, это намного легче! Артикуляции меньше и никакого тебе произношения. I love you, je t’aime, я люблю тебя.

Легкое движение губ.

– Стоп! – чуть не заорал я. – Не отвечайте, прошу! Я хотел лишь сказать… Добавить еще пару слов… Если ваш ответ будет «да», мы будем… Мы станем… В общем, что-то да изменится. Если же вы скажете «нет», я хочу заранее принести вам свои глубочайшие извинения и прошу забыть обо всем, что мной тут сказано. Это горячка, это болезнь, это любовь.

Я умолк. Умыл лицо дрожащими руками. Вытянул их вдоль тела. Почему я так страдаю? Видимо, знаю ответ. Приподнял голову, пристроил на кочку, словно на подушку. За лесом виднелась еще одна долина, и на холмах, образовавших ее – забравшихся ввысь, под самое небо, – росли кипарисы и тополя. Строгие, огромные, они возвышались над нами катарскими пасторами, подающими друг другу сигналы при виде караванов захватчиков. Мне подумалось, что эти захватчики все мы – весь этот фестиваль… безумный поезд Диониса с пьяными писателями и веселыми, добрыми блудницами из Парижа. Почетные доктора Сорбонны, забыв приличия, отплясывают с голым задом на старом добром празднике еды и вина.

Ева взяла меня за руку.

Я закрыл глаза в ожидании ответа. Но Ева молчала, подул легкий ветерок, освеживший нас, и я почувствовал вдруг, что, каков бы ни был ее ответ, головная боль моя проходит, и я могу наконец дышать. Ведь я исповедался Ma Dame. Сказал все, что бурлило, скрежетало и громыхало во мне эти дни. Я признался, что храню тайну, и теперь готов спокойно принять костер за нее. А Ева молчала и держала меня за руку, и мы лежали вместе, глядя в небо, а потом я закрыл глаза и под мерное покачивание прекрасного корабля Лангедока под парусами его кипарисов уснул.

Послесловие

…Я проснулся один. Вновь в долине пахло шалфеем и мятой, как будто, уходя, она велела цветам и растениям хорошо раскрыться… отдать все ветру, дувшему со стороны горы. Фея цветов, сеньора лесов. Жужжали пчелы. Я сел, поискал глазами Еву. Не нашел. Очередное уклончивое «нет». Я встал, пошатываясь после одуряющего в этом Зазеркалье полуденного сна. Через траншеи лошадиных следов и мотки колючей проволоки ежевики пробился наверх к холму. Там под оградой пролез на дорогу, усыпанную гравием, и побрел наверх. Дом Жан-Поля тоже почему-то пустовал. Я прошелся по нему, прощаясь. Пора ставить точку, она не любила меня. Треснувшие чашки, стол дерева грубой работы, черные от времени балки, разбитый глиняный кувшин, в который собирались остатки съестного. Все – чуть ли не XIII века и очень аутентичное, как говорил, щурясь в усмешке, Жан-Поль. Я бродил по дому и думал, что она в очередной раз меня одурачила. Роль остальных, несмотря на их весьма благожелательный ко мне настрой и искреннее восхищение писательскими способностями – да только что мне в них, я бы поменял это на один поцелуй Евы, – была мне ясна. Они помогали ей ускользать. Я так устал от всего этого, что повернулся и ушел, не поднявшись за вещами. Тем более их давно пора выкинуть, чтобы купить новые. Я вспомнил мнение жены относительно своего пиджака. Вспомнил жену.

Признаюсь честно, уходя, я все ждал оклика сверху – может быть… кто-то… или даже сама она… – и готов был развернуться сразу же. Но дом молчал. Молчала вся земля Лангедока, издававшая лишь шумы почвы, обожженной солнцем, да звон колокольчиков на пасущихся козах, да шелест растущих, худо-бедно, травы и плодов. Людских голосов не звучало. Эта страна оказалась пуста для меня. Я пришел сюда крестоносцем, а они все спрятались. И сил преследовать их у меня не осталось.

Я шел по дороге, пока не поймал попутный автомобиль, шофер которого – жилистый крестьянин откуда-то с юга долины – согласился довезти меня до Аспера. Там никого не оказалось. Как в странных фильмах Альмадовора, по застывшим испанским городкам которого бродит лишь горячий ветер из Африки, Аспер замер и закрыл ставни. Я не нашел ни одного человека. Пустовали и площадки фестиваля. Сцена в парке, скамьи у церкви, кухня и зал отдыха для добровольцев… Оказалась закрытой даже церковь. Я зашел в мэрию, где какой-то тонкогубый француз в костюме сказал мне, что, видимо, произошла ошибка и фестиваль в Аспере никогда не проводился. Было что-то в Капденаке в 70-х, да и то не литература и музыка, а что-то насчет народных промыслов. Еда и посуда, кажется. Он же, месье Tout Le Monde, присутствует здесь по обязанности. Как представитель государства, занятый распоряжением и продажей бесхозной земли, что могло бы покрыть расходы того самого государства на поддержание заброшенного городка Аспер в более менее приличном виде. То есть Аспер – город даже не то чтобы банкрот. Он необитаем с XIX века, с тех пор, как двое его последних жителей, брат и сестра, перебрались в дом престарелых. Потому здесь все время и закрыты ставни. Регион – убыточный, шахты давно закрыты, так что в домах никто никогда не останавливался, если не считать пары хулиганов и искателей приключений году так в… Он полистал бумаги. В 1982-м! Никакого мэра в Аспере не было, месье, потому что Франция это демократическая страна и здесь, чтобы был мэр, нужны люди, готовые его выбрать. В Аспере же…

Это настолько походило на дурную шутку или злой розыгрыш, что я даже спорить не стал.

Смерив его взглядом, я вышел из мэрии – так называемой мэрии – и вновь поймал попутку. Поехал в Капденак. Там заночевал в отеле. Там тоже никто ничего не знал. Меня заверили, что все дело может быть в абсенте, который рождает галлюцинации. То, что от него деревенеет язык, месье, все знают, а вот некоторые видения… Я грохнул дверью номера, принял душ и уснул. На следующее утро я вернулся в мэрию Аспера – до меня стало доходить, что все кончено, – и попробовал избить мэра. Вытянуть из него, стало быть, всю правду. Но чиновник, как многие интеллигентного вида люди, оказался любителем, практикующим джиу-джитсу. Он сообщил об этом, взяв меня в захват – недостаточно плотный для того, чтобы свернуть шею, но достаточно плотный, чтобы не дать мне и пальцем пошевелить. Итак, меня посетила плохая идея. Но человек-функция пожалел меня и просто держал, обхватив, пока я не успокоился и не попросил стакан воды. Перед этим мне – словно сеньору Столетних войн – пришлось дать честное слово, что я не возобновлю своих попыток драться. Он не боялся меня. Он боялся за меня. Церемонно отстранившись, мы отдышались. Я принял воду – графин стоял у него на столе – и выпил ее. Вода была холодна. Уходя от мэрии, я обернулся. У меня в глазах стояли слезы. Я хотел упасть на колени и ползти по узким улицам Аспера, отбивая поклоны, к ней. Только вот где была она?