Читать книгу "Ночь в Кербе"

– После чистки в следующем университете… – волнуясь, продолжила словачка.

Я покачал головой и схватил со столика добровольцев стакан с вином – от пережитого стресса весь алкоголь в крови от первого стакана улетучился – и попятился к углу площади, откуда вытекала маленькая улочка, сообщавшая закрытый квадрат с городом и миром. Наступил на что-то, и чуть не кувыркнулся назад. Неожиданно жесткая и сильная рука Жан-Поля поддержала, да и сам он явился откуда-то сбоку. И внезапно застыл.

– Недурно, недурно, Владимир, – заметил он.

– Вы заставили их улыбаться. C’est pas mal, pas mal…[28]28
  Неплохо, неплохо… (фр.)


[Закрыть]

– Моя коллега разрушает замок, построенный мною на песке внимания почтенной публики, – сказал я на своем выспреннем французском, который старательно насыщал афоризмами, пословицами и старинными словами, которые выписывал в записную книжечку.

– Ну а что вы действительно обо всем этом думаете? – спросил Жан-Поль уже за столиком кафе, в котором мы ждали следующих чтений.

Читатели разбрелись по улице, уставленной столами с книгами, и время от времени нашу беседу прерывал кто-то из жителей городка и гостей фестиваля с просьбой подписать книгу. Я делал это машинально на глазах у развеселого Стикса, довольного Жан-Поля и скучающих словаков. Почти всегда просили автограф у меня, потому что я отличный шут, а такое запоминается.

– Простите? – переспросил я, расписываясь.

– Ну, грядущий крах Европы, о котором вас спросили, когда вы так удачно отшутились, – сказал Жан-Поль. – Что вы en fait[29]29
  на самом деле (фр.)


[Закрыть] об этом думаете, мой друг.

Я решил было, что он провоцирует меня на интеллектуальную дискуссию. Но Жан-Поль смотрел прямо и честно. Так крестьянин шел к священнику спросить толкования неясного места в Писании. Это удивляло. Мало кому интересно, что я думаю по тому или иному поводу, и я не обижался: я не раз подчеркивал, что писатели ничуть не умнее своих читателей и, когда не пишут, бывают еще глупее. Сначала я говорил это из кокетства, а после, кажется, в самом деле поглупел. Так что я, подумав, ответил прямо:

– Слухи о крахе Европы весьма преувеличены, Жан-Поль. Если, конечно, вы, европейцы, не постараетесь приблизить его.

– Ты имеешь в виду… – принял он мяч.

– Я имею в виду, что абсолютный приоритет европейского мышления – это свобода, – принялся всерьез говорить я. – Свобода, не ограниченная никакими границами. Свобода, включающая в себя свободу высказывать взгляды, шокирующие или ограничивающие право на свободу других людей. А именно – свобода быть даже и нацистом, расистом или «фобом» в отношении какой угодно группы людей. Ограничивая эту свободу, хотя бы на уровне выражения, вы подрываете основы своего континента. Старушке Европе не нужны цепи, даже если она хочет куснуть кого-то хорошенько, знаете ли.

Жан-Поль, забавляясь, поднял брови. Я отвел взгляд от него и увидел, что на меня глядит, одобрительно улыбаясь, Катрин, его жена. Она подсела к нам за столик. Ключица, тонкая рука, бескровные губы. Ангел немецкого романтизма. Я вспомнил рассказ Жана-Поля о том, как он покорял будущую жену. Словно замок, друг мой, разводил он руки. Так и сейчас. Всплеснув руками, Жан-Поль сунул одну из них в воздух и вытащил из ниоткуда – как фокусник кролика из шляпы – Еву.

– Присядь, детка, – сказал он. – Владимир говорит ужасные вещи. Тебе стоит это послушать.

– Полагаю, да… – согласилась Ева с улыбкой. – Тем более что у меня его пиджак…

Я машинально положил руку на грудь. Слово «детка» отозвалось уколом в сердце. Неужели они?.. Я поглядел внимательно на Еву и Жан-Поля. Неужели старый сатир?.. Катрин улыбалась. Но я знал, что есть такие жены, которые… Жан-Поля буквально окружали молодые девицы. На его месте я бы давно уже оставил попытки прорываться из окружения и выкинул белый флаг. Жан-Поль тактично кашлянул. Ева выжидающе улыбалась. Словаки хмурились. Мое вызывающее поведение шло вразрез с представлениями молодых европейцев о том, как угодить старым европейцам. Ну, что же. Я опустил забрало и прицелился.

– Положим на стол операционной меня. Согласен быть ммм… подопытной…

– …cobaye[30]30
  морская свинка (фр.)


[Закрыть], – подсказала Ева.

Я принял это слово и ее взгляд, как рыцарь – платок, и стал неудержим.

– Несмотря на то что значительную часть жизни я прожил в странном государстве, созданном для того, чтобы ограничить Российскую империю наряду с цепью таких же псевдогосударств… я говорю о Молдавии… с репрессивным аппаратом и отсутствием свободы… я все равно свободнее любого французского автора. И в целом мы, на нашем диком фронтире, в условиях дичайшего капитализма, свободнее Франции, – сказал я. – Вы буквально сдавлены стереотипами, традициями и условностями… Вы боитесь, пусть даже и устами персонажей, сказать что-то гомофобное, расистское, националистическое, шовинистическое… еще сотню «-ического», – сказал я. – Но ведь настоящая свобода – это свобода быть кем угодно и, если хочется, и ксенофобом и шовинистом. Так какого дьявола? В культуре нет запретов. В искусстве нет запретов. Почему же они должны быть в жизни? У вас в городке есть тридцать членов Народного фронта. Мне сообщили об этом так, как будто здесь неисправна канализация.

Ева старательно следила за моим ртом, видно, речь – недурной словарный запас, но тяжелое произношение – доходила до нее с некоторым опозданием. Побудь в моей шкуре, ласковая, позлорадствовал я. Как я слушаю вашу стремительную – горным потоком – речь, сверкающую на солнце. Бурным течением уходит она от вас, до меня доходя лишь запоздалыми каплями брызг. Катрин – потомок гренадеров Гимлера и гвардейцев Фридриха – поощрительно улыбалась. Жан-Поль хохотал.

– Но фашисты убивают людей! – возопил словак, поправив очки, и я осадил коня.

Правда, чтобы пришпорить его и повергнуть врагов окончательно.

– Не идеи убивают людей, – воскликнул я. – Даже самые отвратительные идеи не убивают! Нацизм не убивает, фашизм не убивает. Убивает всякий раз человек. Есть много людей, которые ненавидят беженцев, меньшинства, русских, европейцев, христиан, мусульман… но которые и пальцем не шевельнут, чтобы идеи свои осуществить. И напротив, один не верующий в эти идеи, но склонный действовать человек в сто раз опаснее и страшнее. Итак, нельзя запрещать идеи, мнения… Свобода, вот что значит Европа. Даже свобода проповедовать пути несвободы… – торжествующе заключил я.

* * *

Потом мы поехали в Аспер. Городок представлял собой небольшое скопление старинных зданий, окружавших вершину горы. Из-за постоянной необходимости подниматься – или спускаться – тут уж все зависело от вашей цели, складывалось впечатление, что мы находимся на ацтекской лестничной пирамиде. Аспер – зиккурат, на вершине которого средневековые маги Франции, катары, кормят древнего ящера Солнца. Мы собирались постепенно. Место сбора было на маленькой площади в центре городка, ограниченной мэрией, церковью, рядом старинных домов и с четвертой стороны – небольшим обрывом. За ним, километрах в пяти виднелся городок, на вид более современный. Как объяснила мне Belle Parisienne, речь идет о новоделе. Дачный поселок, новое лицо провинциальной Франции, с горечью добавила она. Так наверняка говорили и о нынешнем Аспере, пожал я плечами. Году так в 1500-м. Belle Parisienne улыбнулась. Стикс с хохотом поддержал меня. Ткнул пальцем в грудь, сказал – не слишком ли распущена нынешняя молодежь, помилуй Бог. Босняк – чернобородый, худощавый и очень веселый, так что я сразу понял, что он о чем-то грустит, – рубаха-парень. Не затаив на сербов зла – потому что у нас на самом деле черт разберешь, кто там серб, кто хорват, а кто босняк и что вообще это такое, Владимир, хитро косил он взглядом, – после войны поехал в Штаты. Там устроился в кофейню баристой, что бы это ни значило. Учился… развелся… Сейчас Стикс жил в Эдинбурге, где преподавал в университете что-то связанное с лингвистикой и откуда прибыл в результате сложных перемещений, стыковых рейсов, поездок на такси и еще черт знает как. Достаточно того, поведал он мне, что предпоследним пунктом его путешествия был почему-то хорватский Сплит, а отсюда он намеревался вернуться – почему вернуться, ведь он прибыл не оттуда? – в Вену. Мы понравились друг другу сразу, два лукавых балканских лжеца. Он рассказал мне о нескольких совершенных во время осады подвигах. Я сразу же придумал страшные репрессии, которым подвергся в Молдавии за книги, но, сочтя этого недостаточным, добавил романтическое заключение и побег оттуда. Двое чужаков, непонятных Пятой республике, глазевшей на нас пустыми глазами гипсового солдата с карабином, в шинели и с фляжкой, мы выглядели здесь пришельцами. Из космоса? Берите ближе. Два лукавых средиземноморских типа, мы отлично смотрелись бы в графстве Тулузском, стране смуглых людей, еще не покоренных варварами с Ile de France[31]31
  Регион, бывший первоначально территорией французского королевства, откуда началась его экспансия и в Лангедок. – Прим. авт.


[Закрыть]. Стикс добавил пороху в военные воспоминания, я – в свои похождения репортера. По смеющимся глазам собеседника все было понятно, да и мои не молчали. Памятник Солдату Первой мировой окаймлял скверик буквально метров двадцать на двадцать. Его уставили стульями и столиками, чтобы гости в тени могли попивать вино или пиво в ожидании начала чтений. Стикс галантно принес мне вина, себе взял пиво. Хлебнул, сморщился, и мы расхохотались. Все-таки балканский Меркурий жил в Эдинбурге, пивном городе. Подошла Belle Parisienne. Она, конечно, сразу представилась, но я тут же забыл, как ее звали. Молодая – лет тридцати пяти – и статная женщина с крупным задом. Чем-то она напоминала Еву, но, конечно, проигрывала по всем статьям. Belle Parisienne – прекрасная парижанка, так я звал ее, прикрыв показной галантностью отсутствие внимания и такта, не позволившее мне запомнить ее имя… а она с удовольствием отзывалась – жила в Париже, но родом была из этих мест. Время от времени она приезжала на фестивали помощницей, ее терпели за помощь в самом начале, но становилось видно, что статус ее постепенно дрейфует от «своего» до «гостя». В таком случае ей за все пришлось бы платить самой. Это с учетом вечных поисков себя, на которые Belle Parisienne тратила все свое время, было не в ее интересах. Поэтому она, подобно лозе, старалась прислониться к крепкому основанию. В этом году им стали мы со Стиксом. Как джентльмены, мы не возражали и сразу же приняли девицу в свою компанию, установив негласный надзор и защиту. Таким образом, никто особо не помнил, что здесь делает Belle Parisienne, но все сразу привыкли – на фестивалях все происходит быстро, как на войне, – что она с нами. Я вытащил пачку сигар, купленных в аэропорту Монреаля, и соврал, что вывез их с Кубы контрабандой. Дымок из сладковатого сразу приобрел пряный вкус преступления. Belle Parisienne отказалась от сигары и, закутавшись в шаль, присела на краешек стула. Близился полдень. На солнце неимоверно пекло, а в тени от холода стучали зубы. Земля контрастов, бросил откуда-то Жан-Поль, пробегая мимо. У стены церкви, ограничивающей площадь, выстраивали стулья, проверяли микрофоны. Ветер сорвал шаль с Belle Parisienne, я успел поймать. Good point[32]32
  Зачёт! (англ.)


[Закрыть], выкрикнул Стикс. Вновь захохотал. Мы улыбались. С ними оказалось просто. Я оглядел Belle Parisienne, не стесняясь. Крупная, она выглядела как настоящая молочница, существуй такие в реальности, а не в фантазиях разложившегося от сифилиса Мопассана. Простое черное платье до колен. Толстоватые, но все еще в форме ноги. Забавно, но Belle Parisienne была сложена куда пропорциональнее Евы. Скажем, если в Еве мерцала и ломалась пластика готического собора, то Belle Parisienne уже несла миру чресла и бедра светлым и солнечным Ренессансом. Никакой косметики, волосы, собранные узлом, всегда готовые к улыбке губы. Таких преследовал Вийон, с такими спал Вийон, и из-за таких дрался в парижских подворотнях Вийон. Belle Parisienne поймала мой взгляд, вздернула подбородок, улыбаясь, и позволила оглядеть ее еще раз под одобрительное хмыкание Стикса. Нам оказалось очень просто друг с другом. Будь я в иной форме, в ином месте и в иное время, я бы подумал о том, чтобы мы провели время втроем не только на площади для чтения. Но я был в Кербе в 2012 году, и я сгорал в лучах солнца, набросившегося на меня на вершине этого странного городка, как инквизитор на еретика.

– Он не средневековый, как вы могли бы подумать, – сказал мне Жан-Поль, когда мы подъезжали к Асперу. – Ему всего двести лет. Городок шахтеров. Расцвет. Дома. Потом все. Кризис, шахты закрыты. Город пуст.

– Я… мне… – сказал я, а потом вдруг решился. – Эта девушка… актриса, что читает книги…

– Какая именно? Секунду…

Пара фраз в телефон насчет обеда – сегодня нас ждет истинный лангедокский обед, Владимир! Рис с морепродуктами, салат с баклажанами, вино и, конечно, абрикосы на десерт. – И снова блуждающий взгляд.

– Прости… ты говорил что-то?

– Эта девушка… Ева… – сказал я задумчиво. – У нее удивительный… air[33]33
  атмосфера (англ.)


[Закрыть]. Такой, ты знаешь… Средневековый. У нее ведь даже прическа как у средневековой дамы на барельефе церкви в Каденаке, где мы читали утром. Волосы свободно опущены, но по одной пряди собрано назад в виде венца… короны… как из кос, но…

Я замолчал, потому что запутался в словах, определениях и временах. Я и по-русски бы это объяснить не сумел.

Жан-Поль задумчиво улыбнулся.

– Хочешь узнать, как я попал в Керб? – спросил он и продолжил, не оставляя времени для вежливого согласия: – У меня произошел разрыв, и мне захотелось найти прибежище на другом конце если не света, то Франции. А вообще я жил в Нормандии… Раскрыл карту и вот я здесь. А уже потом я попал в Берлин и там встретил Катрин.

– Да, – произнес я задумчиво. Потом спохватился: – Что ты хочешь мне этим сказать? – спросил я, улыбаясь и уже готовый протестовать, но лишь слегка… чуть-чуть…

– Я рассказал тебе про Катрин, потому что мне нравится говорить о ней, – сказал Жан-Поль, почесав нос, отчего мы едва не вылетели с серпантина в ущелье, ограничивающее Аспер. – Ты не спрашивал меня о ней, а я – тебя. Я просто говорю о ней, едва раскрыв рот… как поет птица.

– Et quoi…[34]34
  И что (фр.).


[Закрыть] – продолжал упорствовать я.

– Он хочет сказать, – перегнулся к нам дремавший сзади и не подававший никаких признаков жизни за исключением храпа Стикс, – что тебе нравится просто говорить о Еве!

Я заулыбался:

– No, no, mais si!»[35]35
  Нет, нет, ну уж нет (фр.).


[Закрыть] – и мы посмеялись. Трое мужчин. Стикс был младше меня на два года и женат вторым браком. Жан-Поль – старше на тридцать лет и в третьем браке. Видимо, все это было им не в новинку, да… Они оба знали, о чем говорят. Я не спрашивал о Еве, а просто говорил о ней – и это доставляло мне удовольствие.

И этого мне было достаточно.

…Belle Parisienne предложила поменяться местами. Здесь слишком жарко, Владимир, ты сгоришь до выступления, сказала она хорошо поставленным голосом певицы. Belle Parisienne сошлась в 18 лет с музыкантом и жила с ним, пока училась пению и музыке. Они бы остались вместе, не раздражай он ее тем, что каждый год менял инструмент. В конце концов чехарда гобоев, саксофонов, гуслей и цимбал взбесила чаровницу, и та, топнув полной ножкой, отправилась бродить по Франции и миру. Порхала пожелтевшим листом платана. Когда деньги кончались, Belle Parisienne шла в офис и работала 1–2 месяца на скучных никчемных работах. Или получала место в каком-то культурном проекте региона. Она призналась нам, что это ждет ее после фестиваля. Но затем – сладко жмурясь, призналась Belle Parisienne, – ее ждет Астурия. Дубы и желуди, свиньи и Писарро. Кто-то из далеких ее предков родился в Астурии… она чувствует… вот и поедет туда на месяц-другой. Глядишь, и обоснуется где. Я решил, что она едет в Астурию за новым мужиком. Глянул на Стикса, и тот почему-то кивнул. Так и есть, дружище? – говорил он взглядом, прочитав мои мысли. Я оглянулся. Мы сидели под платанами.

– Знаете, как зовут эти деревья русские? – спросил я, и по привычке, перенятой у Жан-Поля, сразу добавил, не дожидаясь согласия: – «Les femmes sans honte»[36]36
  Бесстыдницы (фр.).


[Закрыть].

– Но почему? – воскликнула весело Belle Parisienne.

– Они скидывают с себя кору, как одежду, – сказал я.

Стикс улыбнулся, хмыкнул: и, разведя руками, нарисовал в воздухе то ли сердце, то ли задницу. Этот меланхолический жест в его исполнении означал «да», «нет», «быть может» и вообще все. Он так реагировал на всё. Belle Parisienne, улыбаясь, сказала:

– Ты кого-то ищешь?

– Нет, с чего бы… – удивился я.

– У тебя вид человека, который кого-то ищет, – настаивала она, чуть повернув голову.

– Ты сбиваешь меня с толку ямочкой на щеке! – запротестовал я.

Мой комплимент был принят, мой блуждающий взгляд – прощен. Я продолжил сидеть на солнце, хотя лицо мое уже нещадно горело. Но мне хотелось, чтобы Ева увидела меня сразу. Но она так и не появилась… Наконец все оказалось готово, и нас усадили в круг, после чего словно из ниоткуда – церковь, шепнул Стикс, – появились чтецы, во главе которых шествовала Ева. Там шли несколько молоденьких актрис, и уважаемый мэтр – я понял это по его артистическому костюму и гриве волос, – и несколько крепких профессионалов… Но всех их затмевала Ева – моя Ева – словно обвалившаяся со скульптурного пояса, обрамлявшего церковь. В цветастой длинной юбке и кофте, спадающей с одного плеча, она встала на баррикаду Марианной культуры, странного то ли русского, то ли балканского писателя и сделала это не ради смехотворных «свободы», «равенства» или «братства». Ева вышла на баррикады ради меня. Она взошла на трибуну готовой умереть в огне девственницей. Принесла себя в жертву вместо меня. Ведь это я, я должен был своим жалким, глухим, прерывающимся голосом читать все то, что написано когда-то совсем другим человеком… Она спасла не Францию, она спасла больше – меня. И я любил ее еще до того, как она подошла к микрофону и прочитала несколько страниц из моей нелепой, забавной, меланхоличной книги, и прочитала их так, что в меня влюбились все присутствовавшие.

Я сидел, зажав руки между колен, и глазам своим не верил.

А она под аплодисменты собрала листы, которые ветер то вырывал у нее из рук, то вручал обратно… словно играл, и села рядом со мной. Повернула лицо. Улыбнулась. Приподняла брови – итак…

– C’était génial[37]37
  Это было гениально (фр.).


[Закрыть], – сказал я.

– C’est à dire pas mal[38]38
  То есть недурно (фр.).


[Закрыть], – уточнила она.

Я улыбнулся. Она помнила мои шутки. Мои глаза наполнились слезами. Господи. Она помнила, о чем я говорил вчера! Колокол на церкви зазвонил. Мы терпеливо подождали, пока он умолкнет и начнет чтения следующий артист, тот самый, в небрежном костюме и с гривой…

– И все-таки, Владимир, – произнесла она, и даже кокетливо. – Comment tout s’est passé?[39]39
  Как все прошло? (фр.)


[Закрыть] – спросила она.

…Comment tout s’est passé… любовь моя, ты читала лучше всех, хотя тебе казалось, что ты читаешь хуже, и поэтому стеснялась. Другие читали с «выражением», играли мимикой, жестами и перепадами голоса. Словно поездка по серпантинам было их чтение. Ты же – Ma Belle, Ma Dame – была ровна и беспристрастна и несла нас словно «Пинту» и «Санту-Марию» по волнам безбрежного, бесконечного Океана. Словно Бог, ты глядела сверху на всех нас, и на нелепых персонажей моих нелепых книг, и на нас настоящих, и все мы стали равны для тебя. Ты фигура на носу корабля, открывавшего мир. Ветер дул тебе в лицо, и брызги летели. Ветер развевал твои волосы и прижимал юбку к твоим ногам спереди. Она трепетала где-то сзади, за тобой, и там же играли твои волосы, но спереди – все было сжато, зафиксировано тугим напором воздуха. Одежда прилипла к тебе, и, чтобы быть видимой и слышимой, ты чуть наклонялась вперед. От этого ты была похожа на барельеф – наполовину живой, высеченный из небытия резцом ветра, движением воздуха спереди… и еще застывший, завязший сзади в камне. Я любовался тобой и любил тебя. Твои напряженные губы… брови – при особенно сильных порывах ветра они разлетались чайками, долетевшими сюда из Марселя, – чуть склоненная голова.

Ты была лучшей чтицей того дня, Ева.

Ведь ты была моей чтицей.

* * *

После чтений и обычной порции шуточек, которыми я всячески открещивался от публики – это самый вежливый способ дать понять людям, что ты не желаешь отвечать на их вопросы, – нас ждал поздний обед. Еда раздавалась с трех столов, поставленных в уголок скверика. Я заглянул за спины поваров, и у меня закружилась голова. Их отделяли от ущелья – начинавшегося, впрочем, не сразу, а чуть поодаль, со ската, – лишь остатки каменной стены. Интересно, откуда она здесь, если городок построен не в Средние века, подумал я, становясь в очередь. Поочередно мне сыпали на тарелку рис, салат, лили в стакан вино, резали хлеб огромными ножами. На раздаче салатов стояла Эльза. Все хорошо, Владимир? – Да, великолепно, моя девочка. – Демократизм – особый стиль фестиваля Les jours et les nuits de Quérbes, – пояснил кто-то из добровольцев. Надеемся, вас это не стесняет. Даже президент фестиваля ест со всеми… Жан-Поль издалека помахал мне. Мне было все равно уже – простота этого фестиваля начинала мне нравиться. Столы для еды уходили вниз по длинной улочке между церковью и крепостной стеной. Как оказалось, упирались в тупик. Люди – зрители, добровольцы и артисты – усаживались, переступая через высокие скамьи. То и дело вспыхивали зажженные лучами Солнца бутылки красного, посвященные Дионису и всей его честной компании, в которую мы на несколько часов превратились. Хохот, тарелки, ветер, уносящий пластиковые стаканы. Я будто на дно винной бочки нырнул. Отодрал со дна пару моллюсков и, вынырнув, сплюнул скорлупу в свою тарелку. Стикс, смеясь над чем-то, пошел за второй порцией. Я выпил еще вина. Belle Parisienne, присевшая к нам, напевала что-то, уткнувшись подбородком в ладонь… Люди шли мимо и садились, вставали и снова садились, перемешивались, словно ингредиенты того самого средиземноморского риса, что мы ели, – и смешивали нас в узкой посудине с высокими краями. Изредка солнце добавляло щепотку жара, а когда мы уже совсем изнемогали от него, то пересаживались к стене церкви, где за пару минут промерзали до костей. Тут тебе и вино кстати!

– И все-таки, ты словно кого-то ждешь, – сказала Belle Parisienne. – Ну или tu as l’air fatigué[40]40
  ты выглядишь уставшим (фр.)


[Закрыть], – добавила она.

– Открою тайну. Я с детства напускаю на себя такой вид, чтобы от меня все отстали и не заставляли работать, – сказал я.

– Браво! – захлопала она в ладоши.

– Ну, а ожидание кого-то?.. Ты так от чего бежишь? – спросила она.

– Долгая история, – ответил я, но потом выпил еще и расхрабрился: – Ты можешь оказать мне дружескую услугу… как дама?! – спросил я.

Она смотрела на меня с выражением все того же веселого недоумения.

– Да, это сложно… – сказал я со вздохом. – Была бы ты русской, ты бы поняла…

– Я, черт побери, русская! – воскликнула она, потянувшись за бутылкой (белое плечо, легкий запах пота, свесившаяся к земле грудь в вырезе). – Я две недели в Москве прожила. Скажытье пожалста игде ест мэтро. Говори!

– Мне нравится одна девушка… Ну, ты знаешь… Даже не знаю…

– Courage! – щелкнула она пальцами, смеясь.

– Даже не знаю, правильно ли это, – сказал я.

– Любовь… – она раздула ноздри, – это прекрасно! Я была как-то в Буэнос-Айресе… Уже после моего музыканта. Не поверишь, настоящий Нью-Йорк, а заканчивается пустыней! Выходишь с Бродвея в пыльную степь, где даже кактусы не растут. И какого красавца я там встре…

– Я женат, – сказал я.

– Tout le monde est marié![41]41
  Да все на свете женаты! (фр.)


[Закрыть] – вскинула она вверх кисть и раскрыла словно испанский веер.

Я понял, что ее догадки насчет Астурии небезосновательны. Еще я понял, что за ней, как за ее далеким пращуром Писарро, можно пойти хоть на край света. Такая выведет. Я решился.

– Это моя актриса… Ну, та, что читает тексты… – сказал я тихонько. – Она все время в темных очках, – пояснил я, наклонившись через стол и чувствуя винное дыхание Belle Parisienne, склонившейся ко мне. – И я не могу понять, смотрит ли она в мою сторону или нет. Мне кажется, она заинтересована во сне. Ну, а вдруг нет? Ты могла бы понаблюдать за нами денек и произвести экспертную оценку?

Ветер нагнал туч, и в нашем колодце потемнело. Вернувшийся Стикс нашел меня улыбающимся и дрожащим от холода, в то время как Belle Parisienne отфыркивалась вином и смешками.

– Итак, друзья мои, – сказал Стикс. – Нас ждет потеха.

* * *

Речь шла о шутовской антиэкскурсии по городку.

Как мне описать это удивительное представление? Вернее, его атмосферу карнавала, сказки и паломничества? Я не могу этого сделать, поэтому ограничусь лишь перечислением воспоминаний и образов, которые сумел сохранить.

Сначала я решил, что присутствую на клоунаде. Двое актеров, облаченных в одежды буржуа – скорее французского буржуа середины 80-х годов, чем нынешнего, одетого еще стильно и безупречно… – разыгрывали сценку, в ходе которой один изображал мэра соседнего городка. Другой – с мегафоном и карточками, с которых якобы зачитывал текст экскурсии, – представлял гида. Они не говорили, но читали речитатив. Я оставил всякие попытки уловить смысл их скороговорок примерно на пятой минуте экскурсии, сосредоточившись на отдельных словах. Мэрия, налог, небывалый рост, успехи промышленности, Средневековье, имена актеров, местных депутатов, французских политиков общенационального масштаба… Я решил, что это не очень интересно, хотя публика придерживалась прямо противоположного мнения: толпа обступила клоунов тесным кольцом и хохотала. Причина, по которой не уходил я, возвышалась за зрителями. Рослая Ева, скрестив руки на груди, наблюдала с веселой улыбкой за игрой коллег, видимо оценивая их выступление по какой-то своей профессиональной шкале. По обыкновению, ставшим моим ритуалом, я быстро постарался запомнить, как одета Ma Dame. Я видел – простая и достаточно длинная белая… снова белое! Юбка – я видел лишь лодыжки, одна из которых казалась оцарапанной чем-то… не иначе розовым шипом – и блузка аквамаринового цвета. Я сделал несколько шагов назад и смог наблюдать Еву, не оборачиваясь – мне достаточно было встать, чуть повернувшись боком. При этом я, правда, упустил из поля зрения клоунов. Один из них, провоцируя публику, пытался добиться ответа на вопрос: помнят ли они даты начала и конца Средневековья. Очевидно, речь шла о церкви, к которой мы вот-вот должны были направиться и которая была указана в качестве первого пункта нашей антиэкскурсии. Люди вновь очень смеялись, и, судя по детским голосам, доносившимся из толпы, клоуны пытались добиться ответа от школьников. Конечно, безрезультатно. Это вызвало шквал импровизаций относительно качества среднего и высшего образования во Франции. Клоун, изображавший чиновника, сказал что-то о декрете и манифестациях, и толпа взорвалась аплодисментами. Оживленнее и радостнее всех хлопал в ладоши мэр Аспера, благодаря которому фестиваль и проводился. О, Франция. Я завороженный посмотрел на Еву. Ветер играл ее юбкой, как флагом, и я различил на ней золотые и синие лилии. Но это пятна от чересчур яркого в это время солнца мерцали в моих глазах. Юбка Евы была чиста и бела, она спадала на ноги ее белейшим снегом, который я находил прошлогодним… уж больно старомодной выглядела ее юбка… немножечко нелепой… в окружении моднейших нарядов посетительниц и волонтеров… Но, пусть и прошлогодний, он был все так же чист и бел, словно только накрахмаленная скатерть. Солнце припекало все жарче, оно уже взошло над шпилем церкви, и гости старались спрятаться за зонтиками. А я не чувствовал жары. Мне веяло горной прохладой и ледяными ручьями от юбки Евы. Что же тогда напоминала мне ее блузка? Нежнейшие небеса Аквитании, провожающей свою королеву на туманный остров, за чужого короля. Ева улыбалась, и я был счастлив. Она слегка хмурила брови, улыбаясь, и у меня дрожало что-то в груди – я списывал все на ущемление нерва, бесконтрольную дрожь мышцы – хоть я и привык к тому, что она всегда слегка хмурится. Ева. Ева. Я повторял ее имя и, кажется, уже не про себя, а вслух. Уж, по крайней мере, шепотом – это точно.

– …раж? – вырвал меня из забытья голос из микрофона.

– Пардон? – ошеломленно переспросил я.

Оказывается, я уже находился в центре толпы – словно помощник фокусника – и смеющиеся лица окружали нас, сливаясь в ожерелье цыганки. Вечные кочевники, они проходили через Керб во время своих миграций в старину, некстати вспомнил я рассказы Жан-Поля. Еще ряд церковных свечей, мигающих, колеблющихся, напомнили мне лица толпы. Над ними же, статуей Мадонны, возвышалась Ева. Как всегда, когда я попадаю в центр внимания, меня бросило в жар. Артист-«гид» в клетчатом кепи, своего рода коллега, от которого я ждал хотя бы подсказки или помощи… ну, хоть малой толики сочувствия во взгляде!.. смотрел на меня отстраненно. В его взгляде я не увидел ничего, кроме средневековой враждебности к чужому. Он высмеивал меня, как циркач – калеку на улицах Парижа эпохи Валуа.

– Encore une fois s’il vous plait[42]42
  Еще раз, пожалуйста (фр.).


[Закрыть], – сказал я, напряженно улыбаясь.

– Анкорррре ун фюа сыль ву плэ! – передразнил он мой акцент с точностью попугая.

Я расхохотался с остальными. Акцент и в самом деле звучал забавно, я никогда не слышал свой французский со стороны и, зная, что он несовершенен, никогда не представлял, что он так плох по части произношения. Клоун побродил вокруг меня, уже готовый выкрикнуть в меня что-то, как я, внезапно вспомнив ответ, воскликнул:

– Конец пятого века, конец пятнадцатого, – сказал я.

– Quoi? – спросил клоун.

– Начало и конец эпохи Средневековья, – сказал я, добившись на мгновение полной тишины и буквально слыша, как бьется на ветру юбка Евы.

Клоун уже начинал смеяться, когда я добавил:

– Malheureusement, mon français me permеt de comprendre votre première question seuleument maintenent. Je repondrais aux autres demain. Peut-etre… si je réussirais à comprendre jusqu’au ce temps-là[43]43
  К несчастью, мой французский позволяет мне понять ваш первый вопрос только сейчас. На другие я отвечу завтра. Может быть… Если сумею понять их к тому времени (фр.).


[Закрыть].

Думаю, приготовь мы эту репризу, она не прошла бы лучше. Аплодисменты, смех, кто-то даже кепку подбросил. Что-то похожее на тень уважения – а может, узнавания Своего? Я много думал об этом позже… – мелькнуло в глазах актера. Он похлопал меня по плечу и продолжил выступление, переключившись на памятник Неизвестному Солдату, к которому повел толпу. Я поймал улыбку одобрения на коралловых устах Евы и ощутил себя и ее со стороны: две одинокие, молчаливые фигуры на залитой солнцем средневековой площади на фоне удаляющейся куда-то толпы, ведомой кербским крысоловом с мегафоном вместо свирели. Два памятника с церковного барельефа, два древних камня кельтского еще храма, обтесанные и вписанные в готический ансамбль веками позже. Она улыбалась, глядя на меня, я же смотрел в ее лицо и не мог остановиться – словно река, она уносила меня. Моя Гаронна, с желтыми крапинками в мутном коричневом потоке, глаза Евы кружили меня водоворотом, перед тем как опустить мягко на перину илистого дна. Я умирал, глядя в ее глаза. Мне ничего не хотелось, лишь только чтобы так мы стояли вечность – на дне Океана, самого древнего из всех существующих, Океана атмосферы, чьи глубины мы украшали с Евой собой, как фигуры с причудливых старинных кораблей, чьи доски давно уже разъела соль воздуха, кислород. Я чувствовал, как горит мое лицо – это рыбы, проплывающие мимо, задевали его своими хвостами.