Текст книги "Екатерина Медичи"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ekaterina-medichi-127469.jpg)
Автор книги: Владимир Москалев
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Я долго сомневалась и тянула время, но потом поняла, что она старается заманить меня к себе, и когда я, как муха, запутаюсь в ее паутине, она уже не выпустит меня, ибо я окажусь сильным козырем в ее игре. Кроме того, мне донесли, что Монлюк со своим войском совершает обходной маневр вокруг Гаскони. Стало ясно, что он намеревается захватить меня с Генрихом в плен и силой увезти ко двору. Единственным, что оставалось – немедленно бежать из Нерака на север, в Ла Рошель. Я могла бы укрыться в горах Наварры, но, отрезанная от всего мира, я не принесла бы никакой пользы нашему делу и походила бы на узника, живущего в королевской тюрьме на правах короля, не смеющего сделать из нее ни шагу. Верно, Анри? – и она повернулась к сыну.
Принц поцеловал матери руку и ответил:
– Мы стали бы походить на медведя, обложенного со всех сторон охотниками в своей берлоге. И вроде жив и невредим – и выбраться нельзя.
Жанна продолжала рассказывать, как она пробиралась по дорогам Гаскони и Сентонжа, лавируя между отрядами католиков, будто между Симплегадами, и как ей помог в этом сенешаль Гиени, увеличив ее войско.
Тем временем оба юных принца переглянулись и отошли в сторону, где стоял столик с книгами.
– Мне кажется, нам с тобой есть о чем поболтать, Генрих, – вполголоса проговорил принц Наваррский.
– Совершенно верно, и эта минута настала, ваше величество, – ответил Генрих Конде.
– Величество? – переспросил принц. – Полно, брат, ведь мы по-прежнему добрые, старые друзья.
– Да, но ты – король.
– Пока жива моя мать, она – королева Наварры, я же только принц.
– Ты – король с тех пор, как умер твой отец. Разве Карл IX не король своей страны при живой матери – королеве?
– Тот не монарх, который позволяет своим подданным убивать друг друга только потому, что они по-разному молятся одному Богу.
– Это другой вопрос, и в твоих словах есть правда, но хотел бы я знать, Анри, что делал бы ты на месте Карла?
– Прежде всего заточил бы мадам Екатерину в крепость.
– Собственную мать? – Конде усмехнулся.
– Я ведь не сказал, что отправил бы ее на плаху.
– Ну а потом?
– Потом таким же образом расправился бы с Гизами и в первую очередь – с кардиналом.
– Все?
– Нет. После этого я издал бы эдикт о свободе вероисповедания для гугенотов всей Франции и объявил бы протестантскую религию легальной наряду с католической.
– Сразу видно, если тебе и довелось бывать при дворе Екатерины Медичи, то на военных советах ты не присутствовал.
– Разве я сказал что-нибудь не так, кузен?
– В твоих трех ответах – три грубейшие ошибки.
– Вот как? – изумился Генрих. – Что ж, любопытно послушать, что думаешь об этом ты.
– Прежде всего следует твердо усвоить одну простую истину: государством правит мадам Екатерина, без нее Карл – ничто, как цветок, сорванный с куста, на котором рос. К тому же она всегда была сторонницей мирных соглашений, и только наш мрачный южный сосед вместе с Гизами да римской церковью заставляет королеву-мать быть непримиримой с нами.
– Полно, кузен, уж не сочувствуешь ли ты дочери герцогов Медичи?
– Напротив, – горько усмехнувшись, ответил Конде, – мне ее жаль, ведь она лишена всякой свободы и всецело зависит от своих аристократов, которые и поддерживают ее в этой войне, да от церкви, субсидирующей ее военные операции. Мы, в отличие от Екатерины, не зависим ни от кого. Наша партия свободна.
– Достаточно вспомнить о королеве Елизавете, – горячо поддержал брата Генрих, – и ее отходе от католицизма. Теперь Англия – протестантская страна, и все притязания правнучки Генриха VII на английский престол обречены на провал. Шотландские кальвинисты подняли восстание против Марии, и теперь она вынуждена искать спасения у своей соперницы.
– И нашла его, заметь, – продолжил Конде, – к большой радости мадам Екатерины, которой Елизавета пишет о том, что не даст в обиду протестантам ее невестку. Однако мы-то, брат, знаем больше об этом, нежели флорентийка. Королева Елизавета заключила свою соперницу в замок Лохливен, и той теперь уже не выбраться оттуда, если только в другую тюрьму. Королева не простит ей посягательства на свой трон и не отдаст его, хоть и говорят, что Мария имеет более законное право на царствование.
– Ну а что же во-вторых? – спросил Генрих, желая выяснить вопрос с Гизами.
– Очень просто, – ответил Конде. – Мадам Екатерина пользуется Гизами как противовесом в борьбе с протестантами. Но вот посмотришь, как только лотарингские герцоги начнут брать верх, она станет заигрывать с нами, потом искать замирения и, наконец, призовет нас ко двору. Но, едва наша партия усилится, она снова приблизит Гизов. Кстати, они – это весомая часть ее армии, без которой не может существовать государство.
– Думается мне, – заметил Генрих, – что здесь все происходит как раз наоборот. Вспомни, как адмирал с твоим отцом едва не осадили Париж, и чем это кончилось? Миром в Лонжюмо. А потом, едва рейтары Казимира ушли из Франции, католики снова нарушили договор.
– Согласен, – кивнул Конде, – похоже она и сама запуталась в этом вопросе.
– Ничуть. Эта хитрая лиса знает, что делает. Уверена, что все беды в ее государстве – от Реформации, а потому она будет бороться с нами до победного конца. Убежден, она что-то замышляет против нас, и очень скоро мы все убедимся в этом. Что же касается эдикта. Пойти на это – значит рассориться с Испанией и Римом, а сие идет вразрез с ее политикой. Но вот что я тебе скажу, кузен: когда я стану королем Франции, я такой эдикт издам и пойду войной на Габсбургов, ежели они станут мне перечить.
Конде удивленно, с некоторой долей недоверия и с оттенком насмешки на губах посмотрел на Генриха Наваррского:
– Неужто ты и в самом деле надеешься стать французским королем?
– Да, так сказала мне моя мать, и я верю ей.
– Но для этого надо стащить с трона Валуа! У нее ведь еще двое сыновей.
– Божье провидение не замедлит вмешаться в историю Франции, и коль мне это предначертано судьбой, то это сбудется. В Нераке я встретил цыганку, она сказала мне то же, что и моя мать: я буду королем.
Конде рассмеялся и похлопал брата по плечу:
– Ну вот, а ты еще удивлялся, когда я назвал тебя «вашим величеством». Выходит, я был прав?
– Брат мой, как только я сяду на трон, ты станешь моим первым министром.
– А вторым?
– Вторым будет адмирал, а твой отец – главнокомандующим.
– Браво, Наварра, но куда ты денешь принцессу Марго, ведь она тоже Валуа?
– Сплавлю ее в лучшем случае какому-нибудь государю, испытывающему потребность в непрерывных любовных утехах.
– А в худшем?
– В худшем случае женюсь на ней сам. Ох и чудная же будет невестка у моей матери! Кажется, весь двор уже повидал ее розовые ножки, но их еще не видели в Наварре. Я предоставлю своим гугенотам такую возможность.
– Помнится, ты восторженно отзывался о них во время путешествия по Франции, – улыбаясь заметил Конде.
– Еще бы, кузен, ведь она каждый раз оголяла их до самого предела, когда об этом заходил разговор, и ей не терпелось похвалиться перед нами своими природными совершенствами. Ах, Конде, клянусь тебе, эти две березки будут моими, как только я вновь увижу ее.
– Да, но ты уже не будешь первым, Генрих.
– Догадываюсь. Но каким же: вторым, третьим?
– Боюсь, мой король, ты не войдешь даже в первую десятку.
– Черт меня подери, клянусь животом Христовым, недурной подарочек приготовит мне кузина Марго, если я соберусь жениться на ней, – и он от души расхохотался. – Но я не гордый, Анри, и не считаю целомудрие первейшей женской добродетелью. Однако хотелось бы знать, кто же все-таки был у нее первым?
– Говорят, им оказался ее родной брат, Генрих Анжуйский. Кажется, у них взаправду любовь.
– Вот даже как! – протянул Генрих Наваррский. – Влюбилась в собственного брата и тут же поспешила расстаться с девственностью! Хороши же нравы при дворе тетки Екатерины; впрочем, чему тут удивляться, коли она привезла с собою из Италии распущенность, ложь, лицемерие, пьянство и порок.
Между тем Людовик Конде рассказывал королеве Наваррской, как они вместе с Колиньи оказались в Ла Рошели.
Генрих тоже решил послушать, они с братом подошли к компании и уселись за стол.
– Наша армия спускалась по замерзшей Сене через Шампань к Бургундии. Нам на пятки наступала армия короля, численностью значительно превосходящая нашу, достаточно сказать, что одних только немецких и итальянских наемников в ней насчитывалось около десяти тысяч. Но она не завязывала с нами сражения, хотя и могла это сделать, а наши силы тем временем значительно увеличились близ Осерра. Однако мы были не в претензии – никто не хотел воевать: ни католики, ни гугеноты. В обеих армиях солдаты не получали жалования, остро ощущалась нехватка продовольствия и оружия, и они занялись открытым разбоем, опустошали деревни, мимо которых проходили. Доходило до того, что в поисках пропитания солдаты грабили церкви и дворянские усадьбы как свои, так и чужие. Мы надеялись тогда на помощь от английских протестантов, но ничего от них не получили: кажется, у них были свои проблемы с католиками.
Наконец одним прекрасным днем обнаружилось, что армия начинает таять. Солдаты, истосковавшиеся по земле и по дому, покидали ее, уходили и дворяне, земли которых, не обрабатываемые никем, приходили в запустение и не приносили урожая. В армии католиков положение было не лучшее. Однажды в наш лагерь прибыл парламентер с просьбой о встрече в Лонжюмо, где будет заключено перемирие. Нас с адмиралом это устраивало, этого хотел и король, коли сам запросил мира. С нашей стороны в Лонжюмо отправился кардинал де Шатильон, со стороны короля – маршал Монморанси. Король выразил согласие со всеми нашими пунктами, и 23 марта мы с адмиралом подписали мирный договор.
– Который, как мне кажется, – заметила Жанна д’Альбре, внимательно слушавшая Конде, – не принес никаких результатов и вновь был нарушен католиками.
– Совершенно верно, мадам, – подтвердил Колиньи. – Я не зря назвал его «мир, полный вероломства». Обе партии распустили свои войска, но король сохранил свою штатную армию, и теперь, когда они почувствовали, что мы слабее, снова стали преследовать нас. По-прежнему продолжаются грабежи и зверские убийства протестантов. За лето они вырезали несколько тысяч наших братьев. Губернаторы провинций, с молчаливого согласия короля, объявили, что договор не распространяется на их владения, поскольку они принадлежат не королю, а принцам. Честное слово, можно подумать, что вернулись времена раннего Средневековья, когда каждый вассал был хозяином в своих владениях и не подчинялся синьору – королю.
– А что же вы? – спросила королева. – Какие меры приняли вы в ответ на это? Ибо всякое действие должно вызывать противодействие.
– Говорите вы, Ла Ну, – попросил адмирал.
– Государыня, – начал Ла Ну, занимавшийся сбором ополчения к югу от Парижа, – в ответ мы разрушали их церкви, сжигали иконы и мощи святых, дарохранительницы переплавляли, а самих священников топили в болотах и вешали на деревьях в Орлеане и Турени. Мы убивали их фанатиков и сжигали их на кострах. Мы мстили им за кровь наших товарищей.
– Весь юг с Нимом во главе встал на защиту истинной веры, государыня, – поддержал его Ларошфуко.
– Ним? – переспросила королева и улыбнулась. – Мне говорили, что этот город давно уже склоняется к Реформации.
– Совершенная правда, ваше величество, – продолжал Ларошфуко. – У него даже есть свои святые – покровители города – из числа приверженцев Реформации, там живут многие наши проповедники, и население на добрых три четверти состоит из протестантов.
– Да, да, – вспомнила королева, – я как-то останавливалась в Ниме, меня познакомили с Гийомом Може, и я слушала его проповеди в церкви Сент-Эжен и в городском парке.
– Так вот, этот город полностью в руках протестантов. Они выгнали своих консулов, расправились с епископом, разорили и сожгли все церкви и монастыри католиков, перебили почти всех папистов, а губернатора зарезали в постели и выбросили труп из окна. Пример Нима вдохновил другие города, и протестанты Монпелье, Бокера и Эгмонта взялись за оружие.
– Нам надлежит помочь нашим братьям, – воскликнула Жанна, – пока Дамвиль со своими жандармами не произвел расправу над ними! Мы сметем самого наместника вместе с его войском, сил у нас для этого достанет, а потом пройдем победным маршем по всему югу. Захватив его в свои руки, мы начнем наступление на Париж! Но продолжайте дальше, господа, я хочу услышать весь рассказ до конца. Что произошло на севере, Ла Ну, говорят, вы потерпели поражение?
– Мы направлялись во Фландрию на соединение с войсками Людвига Нассаусского. Маршем командовал Коквиль. Но Коссе опередил его, встретив у Шомона, и разбил его войско, а самого Коквиля догнал в Сен-Валери, отрубил ему голову и отправил в Париж.
– Маршал де Коссе должен умереть! – воскликнула Жанна. – Я хочу видеть его отрубленную голову!
– Он получит по заслугам, как и все, кто чернит и презирает истинную веру, ваше величество, – произнес Ла Ну.
– Что было дальше?
– Несколько дней спустя Альба разбил при Дуэ армию Людвига.
– Еще один прихвостень «черного манекена», заслуживающий топора, – прошипела Жанна д’Альбре, не разжимая зубов.
«Черным манекеном», как известно, она называла Филиппа Испанского.
– Мне говорили, что после этого мадам Катрин решила взять Ла Рошель приступом. И, кажется, у нее это не получилось? Кто командовал войском на сей раз?
– Все тот же Коссе, государыня.
– Черт бы его побрал! Нет, положительно, человека, который принесет мне его голову, я назову своим другом. Однако ларошельцы сумели все же отбиться?
– Мадам, город был столь надежно укреплен и так рьяно оборонялся, что Коссе и в голову не пришло брать его штурмом. Екатерина решила отнять хитростью у нас последнюю нашу крепость, но, видит Бог, она слишком высоко ценит свой ум и недооценивает наш. Она приказала отрезать пути отступления к Ла Рошели нашему принцу, и, пока Коссе стоял под стенами города, она послала в Бургундию Таванна. Это была ее отборная армия, состоящая из швейцарцев и гвардейских полков кардинала и маршала Монморанси. Таванн должен был схватить принца Конде и привезти в Париж живого или мертвого.
В это время адмирал присоединился к нашему принцу, но королева-мать не знала об этом, уверенная, что адмирал находится в Шатильоне, как он сам заверил ее в Лонжюмо. Знай она истину, она собрала бы все войска и бросила их в Нуайе. Здесь и крылась ее ошибка. К тому же Коссе не получил указаний насчет того, как действовать в случае, если ларошельцы не откроют ворота, а потому пробирался обратно в Париж по Орлеанской дороге. Что стоило бы ему свернуть вправо на Нуайе и отрезать таким образом пути к отступлению адмиралу и Конде? Но Коссе прежде всего солдат, который привык действовать согласно приказу. Едва он миновал Орлеан, к нему явился гонец с письмом от короля. Тот приказывал ему отойти от стен Ла Рошели и, развернувшись, отправляться в Бургундию на помощь Таванну. Но Коссе опоздал. Пока он перестроил свое войско и двинулся на Осерр, гугеноты были уже в Берри, – закончил Ла Ну и добавил, обращаясь к Конде:
– Продолжайте дальше вы, принц, ведь это за вами с адмиралом началась охота, но меня с вами в то время не было.
– Хорошо, Ла Ну, – согласился Конде. – Однажды в замок привели какого-то человека, он был оборванный и грязный, на нем не было ни обуви, ни шапки. Он сказал, что прибыл с сообщением от наших друзей и просит внимательно выслушать его. Когда мы попросили его сообщить имя того, кто его послал, он назвал капитана Лесдигьера.
При упоминании этого имени все присутствующие в комнате сразу оживились.
– Мне как будто знакома эта фамилия, – проговорила Жанна д’Альбре, нахмурив лоб. – Где я могла слышать ее?
– Этот человек помог вам бежать из Лувра, мадам, он дважды, а теперь уже трижды спас мне жизнь, он помог устранить Франциска де Гиза, он дал нам кучу денег для наших наемников; это наш добрый гений, мадам, – подсказал принц.
– Я помню его, – воскликнул Генрих Наваррский, – мы встречались с ним в Байонне! Это он надоумил меня подслушать разговор флорентийки с испанцем.
– Теперь я вспоминаю, – сказала королева. – Продолжайте, Конде; какое же поручение дал Лесдигьер своему курьеру?
Глава 2. ЛесдигьерВот что передал на словах необычный посланец принцу и адмиралу. Таванн пребывает в полной уверенности, что Конде и Колиньи с их семействами и со всем войском станут пробираться через Шампань или Франшконте к германским протестантам, а потому почти все силы бросил именно в этом направлении, окружив полукольцом Бургундию с востока. Ему помог герцог Гиз с армией, высланный спешно королевой-матерью на помощь. И лишь небольшая часть католиков, но вполне достаточная для того, чтобы, пока придет подкрепление задержать гугенотов, если они все-таки попытаются пробиться на запад, направилась на границу Ниверне и к графству Шароле. Командовали этим войском численностью в тысячу всадников два капитана: первый был Лесдигьер, второго звали Монтескье.
Желая, несмотря на свое новое вероисповедание, помочь гугенотам, Лесдигьер по пути следования к указанному месту составил план собственных действий. На рассвете в лагерь, которым командовал Лесдигьер, должен был прискакать дозорный и сообщить капитану о том, что протестанты пытаются выехать из Бургундии на границе с графством Шароле близ Отена. Лесдигьер помчится туда, а войско гугенотов тем временем, получив сигнал о том, что путь свободен (уже был приготовлен огромный костер, который осталось только поджечь), пересечет Ниверне севернее Ла-Шарите и скорым маршем направится в Ла Рошель. Когда Лесдигьер, якобы введенный в заблуждение дозорным, вернется на место, дело будет уже сделано. Но перед этим Лесдигьер, никому ничего не сказав, послал небольшой отряд с целью пересечь Бургундию и узнать точное местопребывание гугенотов, а также их планы. Командовал этим отрядом его человек, который, руководствуясь данными ему инструкциями, объехал Нуайе стороной, и преспокойно направился к Отену. Здесь он пересек границу Ниверне, и в этот-то момент его и заметили дозорные, которые помчались один к северу, другой к югу, один к Лесдигьеру, другой к Монтескье. Переполошенные католики тут же вскочили на коней и помчались к Отену. И каково же было их удивление, когда они встретили свой собственный отряд, мирно расположившийся на отдых близ одной из деревень.
– Какого черта, Лесдигьер, вы притащились сюда, когда должны были охранять север Ниверне? – сразу же набросился на него Монтескье.
– А какого черта вы, Монтескье, приперлись сюда, когда должны были охранять горловину Бургундии близ Макона? – тем же тоном ответил ему Лесдигьер.
– В наш лагерь прискакал дозорный с сообщением об отряде гугенотов, выходящем из Бургундии севернее Отена.
– Представьте, и ко мне прискакали дозорные с тем же известием.
– Но чего ради… откуда взялся этот отряд? Кто посылал его туда и почему он здесь?
– Это я послал часть своих людей, дабы они прочесали Бургундию и выявили местонахождение гугенотов.
– Значит, вы знали? Какого же дьявола тогда вы примчались сюда?
– Дело в том, что я приказал им дойти до Шалона, вернуться назад и присоединиться ко мне на севере Ниверне. Но их капрал, видно, перепутал направления и вышел сюда. Откуда же мне было знать, что это не гугеноты?
– Эй, кто там! Позвать сюда капрала! Но зачем вам это понадобилось, Лесдигьер? И почему вы не предупредили меня?
– Разве вы мой начальник, Монтескье, что я должен предупреждать вас о всех своих замыслах и действиях?
– Да, но… мы действуем сообща и могли бы делиться друг с другом своими планами.
– Ах, мсье, признаюсь вам, я просто хотел отличиться. Я ведь недавно стал католиком и еще не имею от начальства никаких похвал, вот и захотел самолично выявить ставку Конде и обложить его лагерь шпионами, а потом доложить Таванну о том, что он тут же будет извещен моими людьми о каких-либо маневрах гугенотов.
– Ну и как, выявили?
– Сейчас допросим капрала и посмотрим, что он скажет. Кстати, заодно узнаем, зачем он расположился здесь со своим отрядом. Впрочем, поглядите, Монтескье, кажется, их привлекла река и они устроили купание. Видите, весь берег вытоптан копытами лошадей, а сами солдаты поспешно одеваются.
– Похоже, что так, – ответил Монтескье, прикрывая ладонью глаза от солнца. – Однако, как бы ни было жарко, они утратили бдительность и должны быть наказаны.
– Вы думаете? Что ж, так и сделаем.
В это время к ним подошел капрал.
– В чем дело, капрал? – сразу же набросился на него Лесдигьер, для пущей важности нахмурив брови. – Кто дал вам команду направляться сюда, ведь вам было приказано возвращаться назад, в сторону Осерра?
– Прошу простить, господин капитан, – виновато пролепетал капрал, поглядывая на своих солдат, с любопытством наблюдающих эту сцену, – но стоит невыносимая жара, солдаты вспотели, да мы все порядком устали, ведь сколько времени уже колесим по дорогам Франции в поисках их вождей… Вот и решили охладиться, да заодно и смыть дорожную пыль.
– Другого времени для этого ты не нашел, каналья!
– Да ведь разве найдешь другое время, господин капитан, – взмолился капрал, – сейчас, поди, опять на коней… и снова скакать неизвестно куда.
– Я вот охлажу тебя, как только вернемся домой! – пригрозил ему Лесдигьер плеткой, которую вытащил из сапога. – Кстати, удалось тебе что-нибудь выяснить?
– Никак нет, мсье, – ответил капрал, пожимая плечами. – Эти гугеноты будто сквозь землю провалились. Всем известно, что они здесь, но где именно – не знает никто.
– Ступай, бездельник, и помни, что ты будешь наказан за нарушение воинского приказа и самовольные действия.
Капрал опустил голову, повернулся и медленно пошел прочь.
– Капрал!
Он обернулся.
– Сажайте своих людей на коней! Мы отправляемся на исходные позиции.
– Черт возьми, сколько времени потеряно по вине этих остолопов, – проворчал Монтескье. – За это время гугеноты, надо полагать, выехали бы из Бургундии и были бы уже где-то у Буржа.
– Ну, это вряд ли, – выразил сомнение Лесдигьер. – Откуда им знать, что окружены со всех сторон! А потому они пребывают в данный момент в полном неведении и безмятежности. К тому же требуется немало времени, чтобы подготовиться к походу и выехать из Бургундии, да еще именно тогда, когда я или вы оставили свой пост. Подумайте, возможно ли это?
Но Монтескье все же беспокойно заворочался в седле и дал команду немедленно скакать обратно. На прощанье он сказал:
– Послушайте, Лесдигьер, я думаю, вы правы, и вряд ли Конде удалось бы вырваться из окружения за это время. Но все же давайте побыстрее вернемся на наши позиции и… не будем говорить никому о нашей оплошности. Иначе нас с вами разжалуют в солдаты, а если, упаси бог, Конде действительно решил предпринять побег в ваше или мое отсутствие, то… надеюсь, вы понимаете, Лесдигьер, чем для нас это может обернуться.
– Хорошо, мсье, – согласился Лесдигьер. – Давайте и в самом деле хранить молчание, дабы не поплатиться за сегодняшний подвиг своими головами.
И они расстались, отправившись один на север, другой на юг.
Так рисовал эту сцену в своем воображении Лесдигьер, и так оно все и случилось на самом деле. Конде, едва увидя дым от костра, тут же дал сигнал трогаться, и все войско гугенотов, никем не замеченное, благополучно перешло границу провинции и быстрым маршем направилось к Ла Рошели.
– Вы в известной степени рисковали своей жизнью, принц, – произнесла Жанна, едва Конде закончил говорить. – Ведь посланец мог быть подослан католиками, чтобы вынудить вас покинуть Нуайе и заманить в ловушку.
– Я подумал об этом, мадам, но мои сомнения рассеялись, когда этот человек извлек изо рта перстень, который покоился у него за щекой. Это был тот самый перстень, который я подарил Лесдигьеру после злополучной дуэли с герцогом Монморанси в Булонском лесу четыре года тому назад. Теперь он спас наши жизни.
– Из вашего рассказа я поняла, что этот молодой человек обратился в католическую веру. Как же вы можете доверять ему? Вполне вероятно, он специально вернул вам перстень, намекая, что не нуждается больше в ваших услугах, а этот посланец был всего-навсего шпион?
Конде улыбнулся. Улыбка тронула и губы адмирала. Жанна смотрела на них и догадывалась, похоже за всем этим кроется нечто другое, неведомое ей, но что именно – понять не могла. Однако ее острый женский ум подсказал ей, что она ошиблась в своем последнем предположении, и подтверждением тому послужили слова Конде:
– Наши жизни – вот доказательство честности капитана Лесдигьера. Он совершил благое дело. Его временный переход в католическую веру (он сделал ударение на слове «временный») принес нам ни много ни мало пятьсот тысяч ливров золотом, которые помогли нам договориться с Людвигом Нассаусским и герцогом Казимиром о предоставлении помощи.
Жанна все еще не понимала, это было видно по ее лицу.
– Я думаю, адмирал, – произнес Конде, – теперь можно всех посвятить в обстоятельства этого дела, не боясь ни в коей мере очернить мсье Лесдигьера.
Колиньи кивнул, соглашаясь. И Конде поведал обо всем, что касалось свадьбы Лесдигьера и связанной с этим переменой вероисповедания.
– А этот Лесдигьер малый не промах! – воскликнул Генрих Наваррский. – Что скажешь, Анри? – и он повернулся к своему кузену, ища поддержку. – Но, клянусь посохом Иоанна Крестителя, он тысячу раз прав, этот капитан, и раз эта мера временная, то игра стоит свеч. Париж стоит мессы!
Пророческие слова. Сам того не подозревая, Генрих Наваррский произнес фразу, которую повторит слово в слово двадцать шесть лет спустя, стоя под стенами Парижа у Монмартрских ворот под именем первого короля династии Бурбонов Генриха IV.
– Что ж, – произнесла Жанна, улыбнувшись, – мне остается только пожалеть о своей необоснованной подозрительности и выразить сожаление, что я мало знакома с этим человеком.
– Вам еще представится возможность узнать его поближе, мадам, – заметил Конде, – ибо его имя уже на устах сильных мира сего, а его слава и известность разнеслись далеко за пределы Парижа.
– В самом деле, Конде? – Жанна почувствовала, как в душе ее просыпается чисто женский интерес, граничащий с безрассудным любопытством. – Вы меня весьма заинтриговали. Чем же он так знаменит, этот молодой человек?
– Тем, что активно вмешивается в политику Екатерины Медичи и наживает себе этим смертельных врагов и преданных друзей.
– Но ведь это весьма опасный путь, принц! Как он не понимает, что его могут убить, ведь это делается просто: один хороший удар шпагой или… несколько капель яда в бокале с вином…
Конде рассмеялся. Из вежливости или опасения обидеть королеву примеру принца никто не последовал, но улыбки слегка тронули губы мужчин. Жанна растерялась. Теперь она уже решительно ничего не понимала и глядела на принца, ожидая его объяснений, что Конде и не преминул сделать:
– Должен вам сообщить, мадам, что этот молодой человек является «первой шпагой Парижа», если не всего королевства.
– Вот как? – высоко подняв брови, протянула Жанна, еще больше заинтригованная этой таинственной личностью, с которой она хотя и бегло, но все же была знакома несколько лет тому назад.
Конде продолжал:
– Он неуязвим, будто его натерли волшебной мазью Медеи. Кстати, мсье Лесдигьер вот уже два года как принимает противоядия от сильнейших ядов, которыми продолжает потчевать своих недругов Екатерина Медичи. И этим он еще раз спас наши жизни в прошлом году, когда ваша добрая приятельница вздумала угостить нас с адмиралом сочными яблоками, напичканными ядом.
– Я слышала об этом инциденте, – проговорила Жанна д’Альбре. – Так это он посоветовал вам принимать противоядия?
– Он, мадам.
– И это он привел к вам хирурга, который один смог распознать течение вашей болезни и поставить вас на ноги? Я имею в виду случай с дуэлью.
– Он самый, мадам.
Жанна задумалась. Теперь все ее женское существо бурно восстало против несправедливости. Оказывается, весь двор и вельможи хорошо знают г-на Лесдигьера и даже имеют честь быть в числе его друзей или врагов, и только ей о нем мало что известно, поскольку видела она его лишь несколько мгновений, которые, надо признаться, улетучились из памяти. Так полагала Жанна, называя это про себя несправедливостью, и, сама того не замечая, безотчетно стала думать об этом человеке и возвращаться мысленно к разговору, который только что шел о нем. Ибо она, хоть и была королевой Наваррской, – строгой, чопорной, неприступной, как выражались современники, женщиной-воином и политиком, – оставалась все же истинной женщиной, не обременяла себя умерщвлением плоти, подобно монахиням, и мужчины в той или иной степени вызывали у нее определенный интерес, поскольку уже шесть лет она была вдовой. Тем не менее она никогда и никому не поверяла своих чувств, тая в глубине души, а порою подавляя природные инстинкты и порывы страсти, коими подчас была обуреваема как и всякая другая женщина. Упоминание о Лесдигьере возбудило в ней, помимо ее воли, живейший интерес, но она гнала от себя эти мысли, зная, что им здесь не место. Однако образ Лесдигьера, будто сотканный из тумана, как саваном все больше обволакивал ее мозг, и Жанна поняла, что теперь уже не успокоится, пока вновь не увидится с этим человеком и не удовлетворит этим свое любопытство, если, конечно, за этим не последует нечто большее. Едва эта мысль пришла в голову, как ее бросило в дрожь и она опустила глаза, боясь, как бы присутствующие не разглядели то, что, помимо ее воли, отразилось в них.
Однако Конде, этот тончайший знаток женских душ, вмиг разгадал состояние Жанны и понял, о ком она думает, устремив отсутствующий взгляд в пространство. Дабы дать королеве время прийти в себя, чтобы это осталось для окружающих незаметным, он продолжил рассказ, привлекая тем самым внимание к себе:
– Мы беспрепятственно прошли всю Ниверне и углубились в Берри, севернее Буржа. Странно, но за нами не было никакой погони и мы благополучно переправились через Луару, а между тем католики Бургундии, надо думать, тут же поспешили известить Таванна о нашем отъезде.
Конде не знал, что, едва вернувшись на место, Лесдигьер обнаружил небольшой отряд католиков, поджидающий его; здесь были и именитые отцы города. Их военачальник тут же сообщил ему, что гугеноты вот уже полчаса как покинули Нуайе, и если организовать погоню, их еще можно догнать и перебить у Луары, где они наверняка потеряют свою боеспособность.
Положение осложнялось. Но Лесдигьер умел быстро принимать решения.
– Большой у них отряд? – спросил он.
– Полтысячи человек.
– Дьявол их забери, а у меня всего три сотни! Куда они направлялись?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?