Текст книги "У королев не бывает ног"
![](/books_files/covers/thumbs_240/u-korolev-ne-byvaet-nog-2937.jpg)
Автор книги: Владимир Нефф
Жанр: Зарубежные приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
У СТЕН ЕСТЬ УШИ
Император принял обоих Куканей в своей потаенной астрономической и астрологической обсерватории, которую повелел устроить на верху башни, под крышей, в ее верном крыле укреплений Града, в помещении, немыслимо переполненном предметами самых фантастических форм и самых невероятных предназначений, чем-то напоминавшем алхимическую мастерскую пана Янека. Слева облитый светом полного месяца и мерцающих звезд, справа – желтоватым пламенем трех восковых свечей, а кроме того, и слева, и справа – блеском своего величия и могущества, император сидел у широкого сводчатого окна, в которое был вделан массивный телескоп, подобный орудию с жерлом, уставленным в небо. У его ног, на вид еще юношески стройных, в отличие от корпуса, заплывшего мягким трясущимся жирком, стоял огромный небесный глобус, возвышаясь на высокой подставке, заваленной к тому же ворохом огромных, переплетенных в свиную кожу фолиантов, каскадом сползавших с дубового стола, загроможденного книгами, пергаментными свитками, чертежами, лекалами и кронциркулями.
Завидев отца с сыном, входящих в этот кабинет, император широко улыбнулся во все свое тучное лицо, обросшее вьющейся мелкими кольцами бородкой и бакенбардами.
– Ай-ай-ай, господа, вы заставляете себя ждать, – попенял он им, – но это не так существенно, мы тем не менее рады приветствовать вас у себя. – Он обратил на Петра взгляд своих больших темных глаз с подведенными черными тенями.
– Ах, так вот вы какой, доблестный защитник ног, в чем безжалостный придворный этикет отказывает королевам, подающий надежды реформатор придворных нравов и догматов, юный фехтовальщик, поразивший заслуженного покорителя турок! Это не существенно, не важно, мы готовы милостиво простить вам ваши прегрешения, ибо знаем, что у молодых кровь горячая, и с этим приходится считаться. Ваше лицо нам не так уж незнакомо, оно порой мелькало перед нами, однако, право, право, нам не приходило на ум сопоставить вас и того латиниста, кто столь изысканно пользуется языком Цицерона. Некоторые обороты, употребленные в вашем докладе о заседаниях сейма, нас весьма увлекли, мы рады были бы поговорить с вами в удобное для нас время.
Петр не смог подавить вздоха. «Значит, это все-таки правда, – подумал он, – императору на самом деле понравился мой доклад. Боже праведный, если бы отец решил сейчас не рисковать жизнью ради своего безумного Философского камня, какой сказочный порядок воцарился бы во всем!»
Но пан Янек стоял, широко расставив ноги, опустив голову, словно приготовившись бодаться; он сжал губы так, что они вытянулись в прямую линию, и вовсе не выглядел как человек, который счастливым, легким поворотом мысли решил больше не рисковать жизнью.
– Как вы, очевидно, отметили, – продолжал император, – настроение наше вполне миролюбиво, мы питаем к вам расположение, у нас на то есть свои основания, и мы вам весьма за них признательны.
Он помолчал и положил на колени прокопченный тигелек с отливавшим золотым блеском веществом, – до тех пор тигелек стоял на низенькой подставке между левым боком кресла и рамой окна.
– Золото, – сказал он, – имманентно должно быть золотом, как человек – вследствие его рождения от человека – человеком, хотя он и подобен обезьяне, а что до разума – так чуть ли не плетется за телком. Золото есть золото, если оно похоже на золото, имеет вес золота, ведет себя как золото и реагирует как золото. А вот это, – император костяшкой указательного пальца постучал по содержимому тигелька, – настоящее золото, и вы, Петр Кукань, были неправы, утверждая, что дело рук вашего отца – не что иное, как свинец.
– Но это невозможно! – вскричал Петр.
Император усмехнулся.
– Что невозможно, реформатор этикета? Может быть, вы этого не утверждали?
– Утверждал, – ответил Петр, – но я утверждал это в камере, будучи с отцом наедине.
Император покивал головой, притворясь опечаленным.
– Ах, святая простота! Ваша бесхитростность украшает вас, молодой человек, сразу видно, что духом вы чисты и не лукавы. В награду за эту прелестную наивность, которая от души нас позабавила, жалую вам орден, первым кавалером которого будете вы, поскольку я учреждаю этот орден только сию минуту. Этот орден будет именоваться орденом Белой лилии, так что вы вернетесь на волю с таким украшением на груди, какого до вас еще никто не получал. Но что так же, как и вы, наивен и ваш отец, безусловно, великий ученый и исследователь, муж почтенный и знающий свет, это, право, достойно изумления. Вы, наверное, решили, что мы посадили вас под одним замком для того лишь, чтобы дать вам возможность поговорить и проститься? Fi donc[23]23
Фу, неприлично (фр.).
[Закрыть], господа! В вашей камере есть камин, в котором нет огня, но зато у него – превосходная акустика. Через этот камин мы выведываем тайн больше, чем с помощью дыбы и испанских сапог или как их там называют, через все эти страшные орудия пыток, прибегнуть к коим мы повелеваем лишь в редких случаях и с неудовольствием, о чем нашим подданным доподлинно известно, отчего и именуют нас, как мы наслышаны, не только Ученым и Мудрым, но и Ласковым и Милосердным. Ну так как же, Кукань? Есть у вас возражения?
Пан Янек побагровел, глаза у него выкатились из орбит, он издавал какие-то нечленораздельные звуки, будто делая попытку проглотить собственный язык.
– Этого от Вашего Величества я никак не ожидал, – с натугой произнес он. – Это недостойно императора и главы государства.
Мрачнее тучи, император поднялся, было отчетливо слышно, как в коленях у него хрустнуло, но он тут же разогнал свою хмурость, улыбнулся и снова опустился в кресло.
– Не только Кукань-младший, но и его отец стремится к реформе этикета, – проговорил он и продолжал, иногда отказываясь от употребления по отношению к самому себе формы множественного числа. – Право, никогда еще не случалось, чтобы кто-то из моих подданных осмеливался оценивать мои действия и поступки иначе, нежели с благоговением и восторгом, но я прощаю вам это, Кукань, признавая, что теперь вы – самый богатый и могущественнейший человек во всем мире, как это я собственными ушами слышал из ваших уст. Да, владелец четверти фунта Философского камня действительно самый богатый и могущественнейший человек в мире. И поскольку, разумеется, мы не можем потерпеть подле себя человека, более богатого и могущественного, чем мы сами, вы, Янек Кукань, передадите нам свой Философский камень.
– Никакого Камня у меня нет, – ответил пан Янек.
– А это? – возразил император, щелкнув ногтем по тигелечку с золотом.
– Расплавленные драгоценности, оставшиеся после покойной супруги, – молвил пан Янек.
– Да, в этом вы уверяли ювелира, – проговорил император. – То же самое вы повторили и нам, когда мы впервые слушали вас по делу о Философском камне и мы, признаться, чуть не поверили этой версии и тому, что парфюмер и фармацевт пан Янек Кукань, хоть и порядочный, и дельный, но далеко не столь гениален, чтоб изобрести Философский камень. В течение всей своей жизни мы занимаемся алхимией и сталкиваемся с алхимиками, однако до сих пор они только обманывали нас, высасывали из нас средства да морочили нам головы неисполненными обещаниями, а вот Философский камень изобрести не могли; так отчего бы такое дело в состоянии был совершить какой-то там пан Янек Кукань, ничтожный знахарь, что проживает на Малой Стране у крепостных валов и что-то там варит себе в одиночку и никогда не обратится к нам за помощью и поддержкой? Скорее всего, он и вправду собрал в кучу все золотые вещи, сколько их ни было в его доме, переплавил и помчался продавать на Златницкую улицу, поскольку задумал вызволить из заключения сына. Взвесив, обдумав все это, мы намеревались было отпустить вас, Кукань, с миром, махнув на это дело рукой, но тут нас осенила догадка – послушать, что вы расскажете своему сыну. Так вот, милый Кукань, нам все известно, мы чрезвычайно этому рады и потому относимся к вам с приязнью и расположением и заверяем своим императорским словом, что и вас, и вашего сына ожидает самая блестящая будущность. Но, разумеется, мы должны располагать вашим Философским камнем, мы требуем его от вас, и вы нам его передадите.
– Не передам, – сказал пан Янек.
– Ну отчего же? – проговорил император все еще миролюбиво. – Вы совершенно трезво оценили ситуацию, сказав своему сыну, что для вас Философский камень утрачен, поскольку в том случае, если мы его не получим, живым вы отсюда не выйдете.
Император пытался говорить весело, бодрым, приподнятым тоном, но вдруг останавливался, будто ему от чего-то становилось вдруг больно, морщил свою толстую нижнюю губу, ярко-красную под тонко и ровно закрученным усом, и тогда из гортани его вырывалось нечто вроде короткого стона.
– Пускай не выйду, – проговорил пан Янек. – Но свой Камень я не отдам.
Император топнул ногой и обоими кулаками грохнул по подлокотникам кресла.
– Но почему, черт возьми, почему? Заполучив ваш Камень, я велю, задав взбучку, выгнать из Града всех алхимиков, которых содержу уже долгие годы, а вы станете полновластным хозяином всех наших лабораторий, оборудованных наисовременнейшими установками, и снова сможете посвятить себя трудам над Алкагестом, о чем, как я слышал, вы помышляете и что весьма любопытно и для меня.
Пан Янек с трудом провел ладонью по лицу, прежде чем вымолвить следующее:
– Таким образом, сир, я выдам вам нечто, что может быть доверено лишь самым посвященным, о чем ваши алхимики, если им вообще знакомо такое понятие, наверняка забыли вам рассказать, ибо если бы они это сделали, то вряд ли заслужили милость в ваших глазах.
Сначала, с трудом подбирая слова, пан Янек заговорил в том смысле, что повсеместно принимаемое утверждение, будто изобретателем алхимии является египетский царь Гермес Трисмегистос, живший четыре тысячелетия тому назад, не соответствует истине, точнее говоря, оно истинно лишь наполовину, это экзотерическая правда, рассчитанная на широкую аудиторию, меж тем как правда истинная и полная заключается в том, что алхимию никогда не изобретали, вернее: никому не ведомо, когда и кем овладела праведная, святая и страшная мысль о том, что «все едино есть», то бишь материя – это та же сила, а сила – это та же материя, и ежели сила – единственна, то единственна и материя, а различия между различными видами материи – лишь кажущиеся и зависят только от количества силы, которая пошла на их создание: никому не ведомо, когда это поразительное озарение снизошло на человека и когда он впервые приступил к работе, чтобы проверить эту мысль и доказать ее. Это не ведомо никому, известно лишь одно: это случилось невообразимо, бесконечно давно, еще в лоне древних народов, не существующих ныне не только потому, что они не могли столь долго продержаться, но и потому, что были сметены с лица земли. Что же их унесло? Это прозвучит неправдоподобно, но тем не менее это так: они оказались сметены с лица земли именно той самой идеей «все едино суть» и многоразличной пагубной деятельностью, к которой она подтолкнула. Ибо при доказательстве справедливости принципа «все едино есть», то есть при удачной попытке превратить одну материю в другую, легко высвобождается огромное количество силы, отчего происходит взрыв, в сравнении с которым взрыв целого склада пороха – лишь смешной треск отсыревшего фитиля; эти взрывы подняли на воздух целые города, да, да, города, – если не земли. Катастрофы были столь ужасающи, что о них, без преувеличения говоря, не сохранилось даже воспоминаний, ибо никому не удалось пережить их и, стало быть, некому было вспоминать, а сведения, полученные из вторых рук, – они все-таки дошли до нас, – содержатся под строжайшей тайной, ибо – если бы они сделались достоянием широких масс – человечество возопило бы в ужасе и развитие наук приостановилось.
Рассказывают об огненных столпах, столь ослепительных и жарких, что их сияние лишало зрения людей на тысячи миль вокруг, и напротив – от рождения незрячие узревали огонь, ибо его резкость и сила преодолевали даже завесу слепоты; от тех, кто оказался поблизости, остались лишь тени их тел, улетучившихся в мгновенье ока; и если в Откровении святого Иоанна упоминается город, спаленный огнем, низринутым с неба, в Псалтири то, что глас Господень высек огненный пламень, а в Первой Книге Моисеевой сказано: «Пролил Господень на Содом и Гоморру дождем серу и огонь с неба и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и все произрастания земли», то все это – отголоски тех страшных бедствий.
– В поры крушений, – продолжал пан Янек, – идея, что «все едино есть», многажды забывалась и возвращалась снова и снова, поскольку так уж устроен человек, не может он долго ходить по земле, чтоб не полюбопытствовать, как и из чего она сделана, каково ее внутреннее устройство, и любознательности его, и любопытству нет пределов. Гермес Трисмегистос был первым, кто открыл принцип Философской узды, субстанции, являющейся основным элементом Философского камня; при превращении материи, если ученый-алхимик ведет себя с осторожностью и осмотрительностью, – эта субстанция обуздывает и обезвреживает разрушительные силы. Все равно опыты очень опасны, и, сознавая это, алхимик оставляет свои знания при себе, а в книгах своих пишет таким языком, чтобы его не понял непосвященный, и со смирением и мудростью посвященного улыбается тому, кто почитает его усилия глупостью и сумасбродством, он даже рад слышать эти наветы, ибо они способствуют сокрытию важности его исследований. Если с этой точки зрения взглянуть на алхимика, то он оказывается осторожным человеком, который стережет огонь, дабы не попал он в руки младенцу, и бдительно следит, чтобы не повторилось то, что в старину часто происходило с человечеством и о чем Библия упоминает лишь туманно, но с ясным почтением и трепетом.
Разумеется, можно возразить, к чему, дескать, писать темно и невразумительно, лучше бы алхимики вообще не сочиняли никаких книг; а вместо того, чтобы осторожничать да прятаться, лучше бы им запереть свои мастерские крепко-накрепко; разумеется, так оно было бы лучше, но это немыслимо, ибо так же, как людям нельзя запретить взаимно истреблять друг друга, так нельзя запретить и того, чтоб они исследовали и занимались исследованиями и рассуждениями о предметах, опасных для существования человечества. Однако, если уж люди взаимно истребляют друг друга, поскольку такова их натура, то пусть уж занимаются войнами лишь опытные военачальники, и коль скоро та же натура побуждает людей к размышлению и исследованию неизведанного, которое хорошо бы оставить в тайне, то было бы много лучше, если бы эти исследования и размышления взяли на себя люди серьезные, исполненные сознания той опасности, которую они могут навлечь на других: при этом и вести себя они должны не иначе, как отталкиваясь от опыта четырех тысячелетий. Меж тем подавляющее большинство исследователей, обуреваемых жаждой славы, признания и власти, изо всей мочи трубят обо всем, что бы они ни открыли, и легкомысленно выпускают в мир свои изобретения, не взвесив даже, как об этих изобретениях отзовется Бог, даст ли он им свое благословение или заклеймит проклятием; алхимик, подавляя свою натуру, хранит молчание, поскольку, веди он себя иначе, сужденье Божье было бы абсолютно однозначно: предать анафеме.
Вздрогнув и переведя дух, пан Янек продолжил:
– В силу этих причин, как вы, вероятно, тоже слышали, поскольку слушали нас внимательно, я не доверил бы Камень даже моему сыну, поскольку он не унаследовал моего призвания, а попав в неискушенные руки, мой Камень мог бы причинить людям непоправимый ущерб.
– Ваша теория, Кукань, которую вы развивали перед нами с таким красноречием, не по душе нам, ибо измышлена она мрачной личностью. В алхимии речь идет не о философии и не об исследовании сущности материи, а об изготовлении золота, tout court[24]24
Одним словом, короче говоря (фр.).
[Закрыть]; Ирений Филалет, а это, согласитесь, авторитетный ученый, в своих «Двадцати принципах Великого творения» в качестве первого и основного правила утверждает: «Кто бы ни говорил вам, кто бы ни внушал, даже если вы прочтете что-то иное в книгах софистов, никогда не отклоняйтесь от принципа, что цель ваша – золото, а значит, золото – единственный субъект ваших изысканий».
– Я понимаю, подобный взгляд удовлетворяет Ваше Величество, – ответил пан Янек.
– Да, он удовлетворяет нас, и потому мы придерживаемся его, – сказал император. – Я одобряю, Кукань, ваше нежелание доверить Камень неискушенным рукам вашего сына. Но наши руки не столь неопытны. Нет процесса, не известного нам. Доверьте же нам свой Камень.
– Для меня, Ваше Величество, подобный поступок столь невообразим, что я не в силах даже улыбнуться, – молвил пан Янек. – Ничего подобного я просто не могу допустить, как не допускаю возможности существования деревянного железа или рогатого круга. Я употребил сравнение с огнем, который алхимик оберегает от рук младенца: так вот, передать Философский камень вам, правителю, столь неутолимо жаждущему золота и власти, это – если развить мое сравнение, – то же самое, как дать ребенку кресало и трут, подвести к амбару, полному высохшего зерна, и велеть: играть здесь.
– Нет, это вы, Кукань, играете кое с чем весьма взрывоопасным – с нашим терпением и снисходительностью. Так вы отваживаетесь утверждать, что мы – дитя?
– Любой властитель – дитя, – сказал пан Янек, – ибо он, так же как ребенок, живет, оберегаемый от реальности беспощадной жизни. Поэтому вот вам мое последнее сказанье: сир, я не предам своей миссии и дела, и, если труд мой пойдет прахом – я снесу это без ропота, но чтобы я своими руками превратил его в ад и проклятие для людей – нет, этого не будет, не будет ни когда.
– Не будет ни ада, ни проклятия, – сказал император, – ибо мы самым высоким словом обещаем не отлучать вас от вашего Камня, вы один станете заниматься им и производить любые действия, какие вам только будет угодно. Поймите, мне необходим ваш Камень, страшно необходим, потому что у меня – мятежный брат, он отщипывает от земель моей империи кусок за куском, поэтому крайне необходимо вздернуть его, а поскольку я к тому же обязан сломить оппозицию сословий, поставить на колени турецкого султана, поскольку я должен… я должен совершить тысячи других дел, но бессилен, потому что на это надобны деньги, деньги и еще раз деньги, а их у меня нет! Вот я рассказал вам, Кукань, о своих затруднениях, и вы видите, что не ради алчности, не ради богатства и власти мне нужен ваш Камень, а ради осуществления высших государственных интересов.
Пан Янек серьезно кивнул.
– Да, да, все именно так. Я никогда не сомневался, что властитель не может употребить Философский камень на благо человечества.
Нижняя губа императора затряслась, лицо заблестело, покрывшись потом, ореол власти, озарявший его, померк, теперь перед Куканями был обыкновенный, тучный, пришедший в отчаяние, ничего не понимающий человек.
– Но это невыносимо, совершенно невыносимо! – простонал он. – Для меня на самом деле невыносима мысль, что где-то рядом спрятан Философский камень, а мы не в состоянии его получить! Где ваш Камень? Где? Ответ на этот вопрос скрыт в твоей голове, Кукань, в твоем мозгу, и я мог бы заглянуть туда, раскрыть череп, раздробить, разорвать на волоконца, растворить в кислоте…
Пан Янек усмехнулся.
– В старинной легенде о святом Игнации рассказывается, что когда тиран подверг святого пыткам, дабы он отрекся от своей веры, тот не издал ни стона, а лишь неустанно повторял имя Христово. Тиран спросил, отчего он так ведет себя, и на это Игнаций ответил, что имя это записано у него в сердце. Тогда тиран повелел вырвать сердце из тела старца, разрезать пополам, и – оказалось, что имя Христово было и впрямь записано там золотыми буквами. Но это – простодушная народная легенда, Ваше Величество. В моем мозгу ничего не записано. Даже если вы повелите раскроить мне череп – вы там ничего не прочтете.
– Расскажите нам обо всем сами, по доброй воле, – сказал император и умоляюще сложил руки. – Мы просим вас об этом. Вы понимаете, что значит, когда властитель величайшей в мире империи кого-либо о чем-то просит? Пожалуйста, расскажите нам.
Пан Янек покачал головой.
– Тогда, – сказал император, – мы вынуждены прибегнуть к средству, которое, как мы сказали, противно нам.
Пан Янек кивнул.
– Я предполагал подобный исход и готов стерпеть любую муку. Ах, исполнилось двадцать лет с тех пор, когда Ваше Величество впервые пригрозило мне муками и смертью на костре. Признаюсь, тогда я этого трепетал. А теперь – нисколько.
– Да, мы слышали, что нет страданий, которые вы не приняли бы со смирением и без стона, – произнес император. – Вы так сказали, и мы вам верим. Но боюсь, вы окажетесь менее способными перенести любые муки – без жалоб и со смирением, если я для начала повелю раскаленным железом рвать ребра не только вам, но и вашему сыну.
– Даже тогда я не выдам моего Камня, – промолвил пан Янек.
– Что вы говорите, папенька! – в ужасе воскликнул Петр.
«Они оба безумцы», подумалось ему. Ноги у него ослабели, к горлу подступила тошнота. Ненависть к отцу и его бессмысленному упорству внезапно овладела юношей, он словно хлебнул щелоку, ему почудился вдруг удушливый чад отцовской мастерской, но потом он представил, что так пахнет его собственное тело, разрываемое калеными щипцами. «Вот и у меня помутился разум, – мелькнуло в его мозгу. – И я начинаю сходить с ума».
– Не важно. Если вы перенесете истязания первой степени, то неизбежно уступите нам после мук степени следующей, когда теми же клещами мы повелим терзать вам нечто более чувствительное, чем ребра.
– Не уступлю, – сказал пан Янек.
– Тогда нам ничего не остается, как убедиться в этом, – сказал император.
– Моему сыну ничего не известно о Философском камне, а я уже больше не раскрою рта, – сказал пан Янек и, схвативши большой циркуль, вонзил его острие себе в грудь.
– Стража! – вскричал император и вскочил, но не успел сделать и шагу, как пан Янек налег на доску стола и пронзил себе сердце как раз в тот момент, когда в дверях показался начальник стражи.
– Лекаря! – вскричал император. – Скорее лекаря! Он не смеет умереть!
Он бросился к пану Янеку, который повалился на пол, в предсмертной судороге обеими руками совлекая за собой ворох книг и пергаментных свитков.
Когда император поднялся, держа в руках окровавленный циркуль, выдернутый из раны, лицо его было бледно, как у полунощного призрака, а очи – безумны.
– Это ты убил его, – сказал он, уколов острием Петра, отчего на камзоле осталось маленькое пятнышко крови. – Ты моложе и проворнее нас, ты еще мог бы подскочить и помешать этому, но ты так не поступил, поскольку ты желал его смерти. Но не помышляй, проклятый, что тем самым будто бы что-то изменилось в твою пользу. Теперь ступай, опустись на колени, сложи руки и проси небеса, чтоб нам удалось найти его Камень, который мы станем искать в вашем доме так, как еще никто ничего не искал, слезно моли небеса и помогай нам в наших поисках хотя бы молитвою, потому что, если бы случилось так, что мы не найдем Философского камня, на тебя падет вся тяжесть нашего разочарования и гнева и тебе придется столь худо, что этот покойник в своей могиле содрогнется от ужаса над тем, что мы содеем с тобою.
Кивнув стражникам, чтобы Петра увели, император, стеная и воя, набросился с кулаками на мертвого пана Янека.
– Отдай мне Философский камень, – требовал он, захлебываясь слезами. – Воскресни, пробудись и отдай мне свой Камень! Слышишь? Ты мертв, и наши глупые людские дела, которые имели для тебя такое значение, сейчас тебе совершенно безразличны. Какая тебе разница, что принесет твой Камень – благословение или проклятие, рай или ад, день или ночь? Ты – над нами, над людьми, над вещами, ты где-то в ином мире и потому можешь отдать мне то, в чем при жизни отказывал, – проснись же на одно мгновенье и скажи, где ты спрятал Камень!!!
Однако пан Янек остался безмолвен и только тихо, задумчиво улыбался.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?