Читать книгу "Великая Отечественная. Военное детство в советской пропаганде и памяти поколения (на материалах Донбасса)"

Зафиксированная в нотах наркома иностранных дел СССР от 6 января идеологическая концепция чудовищных преступлений германских властей против мирного населения определила весь дальнейший формат пропагандистского образа ребенка-жертвы.

Таким образом, в начальный период Великой Отечественной войны изменения в интерпретации образа советского детства были связаны с его адаптацией к выполнению новых, несопоставимо усложнившихся функций. Тормозило этот процесс инерционное использование старых институциональных рамок. Догматическое удержание единой структуры образа советского детства вступало в острое противоречие с действительностью, ограничивало возможности пропагандистского маневра, встречало непонимание народных масс. Осознание смертельной угрозы, нависшей над государством, беспрецедентных по масштабам задач, которые нужно было решить в кратчайшие сроки, заставили советское руководство обратиться к внимательному учету настроений народа, отказаться от ряда идеологических догм, расширить возможности творческой инициативы.

Происходит пересмотр содержания элементов образа советского детства с одновременным их обособлением в тематические блоки: государственная забота о детях, трудовой вклад детей в защиту Родины, подвиги детей, военные преступления фашистов против детей и детства. При освещении государственной заботы акцент был перенесен на отдельные категории несовершеннолетних – прежде всего, членов семей военнослужащих. Ребенок перестал позиционироваться только как объект воспитания, стал высоко оцениваться труд и подвиги детей в борьбе с фашизмом. Если в 1930-е гг. забота советского государства о детстве противопоставлялась бесправию и жестокости в капиталистическом мире, то теперь в центре внимания всей советской пропаганды оказываются военные преступления фашистов против детей и детства.

Глава третья. Ключевые детские военные образы в советской пропаганде 1942 – середины 1944 гг.

К началу 1942 г. окончательно завершился переход Советского Союза на военные рельсы, в том числе – адаптация пропагандистского аппарата к новым условиям, вызванным качественными изменениями целевой аудитории. Так, были выработаны специальные подходы для работы с каждой из групп советского общества, где приоритетными являлись военнослужащие.

Начавшаяся борьба за перехват инициативы в войне, связанная с проведением Красной Армии наступательных операций, вызвала смену мотивационной направленности – лозунг «Отстоим!» постепенно заменялся «наступательными» призывами к красноармейцу. На протяжении 1942 г., когда фронт откатился до Волги, особую важность приобретала морально-политическая стойкость солдата.

По сравнению с летом 1941 г. значительно изменился и личный состав Красной Армии. Если в первые месяцы войны типичного красноармейца можно было охарактеризовать как неженатого или бездетного молодого человека, то спустя полгода костяк Вооруженных сил СССР был представлен состоявшимися семейными мужчинами, увидевшими собственными глазами последствия немецко-фашистского вторжения, в том числе гибель родных и близких.

Подобные тектонические сдвиги в советском обществе привели к усложнению функций детских образов, выдвинули на первый план мотивационные задачи. Необходимость работы с разными социальными группами, потребность осуществления пропагандистского маневра привели к тому, что образ ребенка приобрел сетевой характер, и открытость для взаимодействия с другими смысловыми конструкциями.

К началу 1942 г. сформировалось и бытовало до середины 1944 г., четыре ключевых детских образа: ребенка-жертвы, опекаемого ребенка, ребенка-труженика и сражающегося ребенка (см. рис. 1.3). Каждый из них обладал особой внутренней структурой, целевой аудиторией, пропагандистской интерпретацией. Лексически оформилось обозначение основных категорий несовершеннолетних по ряду признаков: возрастному (дети, ребята, молодежь), статусному (дошкольники, школьники, ученики), общественно-политическому (пионеры, комсомольцы). Единство образа военного детва обеспечивала гибкими смысловыми связями между ними по сетевому принципу.

Рис. 1.3. Детские военные образы в советской пропаганде, 1942 – середина 1944 гг.

В такой концепции среди основных пропагандистских детских образов ведущая роль принадлежала образу ребенка-жертвы, кроме того, все указанные образы детей были связаны друг с другом жертвенной интерпретацией. Образ ребенка-жертвы был одним из центральных мобилизующих образов советской пропаганды, он присутствовал во всех средствах пропаганды и в художественном творчестве: газетной периодике, политическом плакате, агитационных листовках, литературе, кинематографе.

Тема военных преступлений фашистов против детей и детства на оккупированной территории СССР с конца 1941 г. стала доминирующей в сообщениях Совинформбюро, посвященных несовершеннолетним. Всего в 1941–1945 гг. она присутствовала в 529 сводках, в то время как другим темам были посвящены только 47 сообщений были посвящены другим темам (подвигам детей, их трудовому вкладу в Победу и заботе о них). Динамика сообщений Совинформбюро о преступлениях гитлеровцев против детей и детства отражает их связь с военно-политической стратегией СССР в Великой Отечественной войне. За период 19411945 гг. такая информация присутствовала в 529 сводках (подсчеты автора). График распределения их количества по месяцам свидетельствует о прямой взаимосвязи увеличения частоты упоминаний о детях-жертвах с наступательными операциями Красной Армии и активностью партизанских отрядов (см. рис. 1.4). Не случайно, один из первых теоретиков психологических войн П. Лайнбарджер подчеркивал информационную ценность графиков упоминания тех или иных тем в средствах массовой информации для разведывательно-аналитических органов[191]191
  Лайнбарджер П. Психологическая война. Теория и практика обработки массового сознания / Пол Лайнбарджер; пер. с англ. Е. В. Ламановой. – М.: ЗАО «Центрполиграф», 2013. – С. 195–196


[Закрыть].

В связи с конрнаступлением Красной Армии под Москвой в декабре 1941 г. происходит значительное увеличение количества сводок, в которых рассказывалось о военных преступлениях германских вооруженных сил в отношении детей, главным образом в населенных пунктах, освобожденных в ходе наступления РККА под Москвой, значительное количество таких сообщений сохраняется во время наступательных операций РККА в январе-марте 1942 г. Для этого периода характерно освещение последствий немецкой оккупации в Подмосковье, Ростове-на-Дону, на Керченском полуострове.

Рис. 1.4. Распределение количества сообщений Совинформбюро о преступлениях против детей и детства на оккупированной территории СССР по месяцам, 1941–1944 гг. (ед.)[192]192
  График составлен автором по материалам: Сообщения Советского информбюро: в 8 кн.


[Закрыть]

Наибольшее количество сообщений Совинформбюро приходится на ноябрь 1942 – апрель 1943 г. – т. е. на время проведения Красной Армией наступательных операций на Дону и Кубани, прорыва блокады Ленинграда, а также институционализации партизанского движения в оккупированных регионах СССР (соответственно, с налаживанием связи и возможностью получать сведения). Иную природу имеет рост информационного потока о преступлениях гитлеровцев против несовершеннолетних во время отвода немецких войск из Ржевско-Вяземского выступа – операция «Бюффель» сопровождалась крайней жестокостью по отношению к мирному населению. Очередное увеличение количества сообщений Совинформбюро, освещающих военные преступления фашистов против детей и детства, отмечалось в октябре-декабре 1943 г. На этот период приходится успешное форсирование Красной Армией р. Днепр, освобождение Киева и части Правобережья.

В сообщениях Совинформбюро о фашистских военных преступлениях используется несколько уровней персонализации образа ребенка-жертвы: от общего обозначения (дети, ребенок) – к указанию более подробных сведений о пострадавших от врага и, наконец, – полное указание фамилии, имени и возраста убитого ребенка (см. табл. 1.2). Каждый из уровней персонализации нес специфическую смысловую нагрузку.

Таблица 1.2. Распределение количества упоминаний о несовершеннолетних в сообщениях Совинформбюро по уровню персонализации, 1941 – сер. 1944 гг. (ед.)[193]193
  Таблица составлена автором по материалам: Сообщения Советского информбюро: в 8 кн.


[Закрыть]

Наиболее частые безличностные обозначения возрастной категории, особенно во множественном числе, как правило, связаны с указанием самых уязвимых категорий населения (старики, женщины, дети) как главного объекта преступлений гитлеровцев. Такое перечисление приобрело характер формулы, включалось во все основные идеолого-пропагандистские тексты как имманентно присущая фашизму характеристика. Например, в докладе 6 ноября 1942 г. И. В. Сталин обличал оккупантов: «Они насилуют и убивают гражданское население оккупированных территорий нашей страны – мужчин и женщин, детей и стариков, наших братьев и сестер»[194]194
  Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза / И. Сталин. – Изд. 5-е. – М.: Госполитиздат, 1950. – С. 18–20.


[Закрыть]. Кукрыниксы в плакате 1942 г. изобразили запряженных в повозку страдающих старика, молодую женщину и ребенка, которой правит звероподобный оккупант.

Более подробные описания, включающие возраст, семейный статус (маленькие дети, грудной ребенок, мальчики, девочки, подростки, сын, внук, сирота и др.) усиливают эмоциональное воздействие, показывают, что от рук врага страдают и гибнут дети разного пола и возраста (155 упоминаний). Ряд преступлений был связан с определенной возрастной группой – например, подростки чаще всего упоминались в сообщениях о принудительных работах и угоне в Германию.

Появление в сводках Совинформбюро полных сведений об убитых или пострадавших детях (возрасте, имени, отчестве и фамилии) связано с составлением и публикацией актов о «злодеяниях фашистских мерзавцев» (80 упоминаний). Каждое из таких сообщений уже несло в себе трагический образ, вызывало сочувствие чужому горю, часто напоминало о своем, обостряло ненависть к оккупантам. К такому приему часто обращались и корреспонденты, и писатели. В очерке И. Г. Эренбурга «Николай Владимирович – 1 года» мы видим, как, говоря бюрократическим языком, «паспортные данные» обретают силу приговора убийцам: «Разве можно жить, зная, что по земле ходят люди, которые расстреляли Давыдова Николая Владимировича одного года, младенца, крохотного Колю расстреляли и приказали занести в список?»[195]195
  Эренбург И. Стихи. 1938–1958 / Илья Эренбург. – М.: Советский писатель, 1959. – С. 121.


[Закрыть]. На коротком информационном сообщении, выполняющем роль эпиграфа, основан сюжет стихотворения С. Я. Маршака о единственном уцелевшем жителе сожженного села Поповка:

 
Стоит белоголовый Петя
И плачет, как старик, без слез,
Три года прожил он на свете,
А что узнал и перенес!
 

Для формирования образа ребенка-жертвы важно было показать системность и масштаб преступлений фашистов против советских людей. В названии ноты В. М. Молотова от 27 апреля 1942 г. их определение было эмоционально усилено: «О чудовищных злодеяниях, зверствах и насилиях германских властей в оккупированных советских районах и об ответственности германских властей за эти преступления»[196]196
  Нота народного комиссара иностранных дел тов. В. М. Молотова // Красная звезда. – 1942. – 28 апреля.


[Закрыть]. В данном документе в юридическое поле вводилась классификация таких преступлений. Его 6 разделов имели заголовки с четким обозначением тягчайших преступлений, которые были представлены как системно присущие фашизму: ограбление населения; разрушение городов и деревень; установление рабско-крепостнического режима и увод гражданского населения «в плен», разрушение национальной культуры народов СССР, зверства и насилия над мирным населением, истребление советских военнопленных.

Сводки Совинформбюро заостряли общественное внимание на системности террора против детей, когда их возраст не только не защищал, а наоборот, провоцировал насилие. Страшен даже перечень преступлений, о которых рассказывалось на протяжении войны, на детей распространялись все виды террора (см. табл. 1.3).

В сообщениях Совинформбюро о разрушениях городов и деревень внимание обязательно обращалось на ущерб, нанесенный детской инфраструктуре (56 сообщений). Крайне тяжело на детях сказывались выселение из домов, особый режим проживания, ношение бирок, принудительный труд, голод, избиения, изнасилования, облавы, аресты. При описании массового мародерства немцев и их союзников заострялось внимание на том, что из домов выносились даже детские вещи, игрушки (71 сообщение). Принудительный угон советских граждан в Германию разрушал судьбу не только взрослых, в 22 сводках главное внимание уделялось его последствиям для детей – разлучение с родителями, массовое сиротство. Дети наравне со взрослыми гибли во время массовых расстрелов, сожжения людей (148 сообщений).

Таблица 1.3. Распределение количества сообщений Совинформбюро по основным видам преступлений против детей и детства на оккупированной территории СССР (ед.), 1941–1944 гг.

За гранью всего человеческого предстают убийства с особой жестокостью именно детей, беспричинные расправы, связанные очень часто с естественным для ребенка поведением, непониманием детьми грозящей опасности, которая могла подстеречь в любой момент без всякой видимой причины. В освещении подобных трагедий сложился своего рода канон, который в значительной степени связан, как и общая концепция, с нотой В. М. Молотова от 6 января 1942 г. Сохранившиеся черновики документа позволяют увидеть, как подбирался пример для его окончательной редакции. Поступила информация о страшных преступлениях нацистов, совершенных в период кратковременной оккупации Ростова-на-Дону в 1941 г.: расправе над 75-летним Т. Ялтаревым и его сыновьями и расстреле Вити Черевичного) за день до освобождения города. В итоговый вариант попало именно описание убийства подростка.

Первоначально в тексте присутствовало указание фамилии, имени, возраста и места проживания погибшего. В ходе редактирования был исключен домашний адрес, повторы родственных слов, сложносочиненные предложения заменены простыми. Рассказ обрел нужную лаконичность: «В Ростове на Дону ученик ремесленного училища 15-летний Витя Черевичный играл во дворе со своими голубями. В это время проходили немецкие солдаты и стали отнимать голубей. Мальчик запротестовал. Немцы взяли его и на углу 28 линии и 2-й Майской улицы расстреляли за то, что он не дал голубей. Гитлеровцы изуродовали до неузнаваемости лицо мальчика ударами каблуков»[197]197
  Там же.


[Закрыть].

В 1941 г. вместе с передовыми частями в Ростове-на-Дону сразу же после его освобождения оказался известный фотокорреспондент М. В. Альперт. Потрясенный, он сделал несколько снимков убитого мальчика. Негативы в Москву тогда быстро доставить не удалось. Впервые фотографию убитого мальчика с мертвым голубем в руках смогли увидеть посетители на фотовыставке, проводившейся ЦК ВЛКСМ в Москве в марте 1942 г. Снимок затем был опубликован в «Известиях» вместе с очерком Л. А. Кассиля «Ироды», ведь визуальный образ по эмоциональному воздействию многократно превышает вербальный[198]198
  Кассиль Л. Ироды / Лев Кассиль // Известия. – 1942. – 26 марта.


[Закрыть]. Материалы об убийстве В. Черевичного были предъявлены советскими обвинителями на Нюрнбергском процессе[199]199
  Нюрнбергский процесс: сайт [Электронный ресурс]. – Режим доступа к ресурсу: http://nurnbergprozes.narod.ru


[Закрыть].

О силе образа погибшего мальчика с голубем в руках говорит и то, что в 1950–1960-е гг. Витю Черевичного (уточненная правильная фамилия – Черевичкин) включили в пантеон пионеров-героев, что соответствовало новым идеологическим установкам. На доме, где он жил и месте гибели установлены мемориальные доски, в его честь был воздвигнут памятник, переименован парк, названа улица в Ростове-на-Дону, а также улица в г. Снежное[200]200
  МелиховаЕ. Жил в Ростове Витя Черевичкин… Разговор с сестрой навечно 16-летнего паронька, вошедшего в хронику Нюрнбергского процесса, легенды и народную песню / Елена Мелихова // Российская газета. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа к ресурсу: https://rg.ru/2016/06/15/rodina-vitia-chere vichkin.html; Интернет-портал: Ростов – город, Ростов – Дон [Электронный ресурс]. – Режим доступа к ресурсу: http://xn-b1acd1bacakffl.xn-p1ai/13-arkhi tektura71331-pochemu-vitya-cherevichkin-ne-stal-geroem-sovetskogo-soyuza.html


[Закрыть].

К образу ребенка, причина гибели которого от рук гитлеровских оккупантов «всего лишь» была связана со свойственной возрасту непосредственностью, обращались и мастера плаката. К таковым относится работа В. С. Иванова и О. К. Буровой «Смерть детоубийцам!» (1942 г.). Девочка, только что собиравшая полевые цветы, гибнет под кованым сапогом оккупанта.

Особое внимание после отрицательного опыта 1941 г., когда непроверенные данные вызывали массовое недоверие, уделялось достоверности информации, на которой основывался образ ребенка-жертвы.

Проводилась целенаправленная работа по сбору и систематизации данных о преступлениях фашистов на оккупированной территории: партизанская разведка, опросы переходивших линию фронта, трофейная немецкая документация, донесения 7 отдела Политуправлений армий и фронтов в ГлавПУ РККА (Г. А. Бордюгов приводит данные, что они составлялись на основании не менее 40 опрошенных военнопленных за месяц) спецсообщения 1-го (разведывательного) Управления НКВД СССР[201]201
  Бордюгов Г. Вермахт и Красная Армия: к вопросу о природе преступлений против гражданского населения / Геннадий Бордюгов // // Россия и Германия в XX веке; в 3 т. Т.1: Обольщение властью. Русские и немцы в Первой и Второй мировых войнах / Под. Ред. Карла Аймермахера, Геннадия Бордюгова, Астрид Фольперт. – М.: АИРО-XXI, 2010. – С. 954.


[Закрыть]. Указания на характер и проверенность источников информации включались в сводки Совинформбюро (табл. 1.4).

Таблица 1.4. Распределение количества сообщений Совинформбюро о преступлениях против детей и детства на оккупированной территории СССР по источнику информации, 1941–1944 гг. (ед.)[202]202
  График составлен автором по материалам: Сообщения Советского информбюро: в 8 кн.


[Закрыть]

Сразу после освобождения населенных пунктов составлялись Акты о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков, готовились обвинительные материалы для судебных процессов. 2 ноября 1942 г. на основании указа Верховного Совета СССР и постановления ЦК ВКП(б)[203]203
  КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1986). Т.7: 1938–1945 / Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. – 9-е изд., доп., испр. – М.: Политиздат, 1985. – С. 369–372.


[Закрыть] была создана Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам (ЧГК) колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР.

Сразу после освобождения населенных пунктов составлялись Акты о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков, готовились обвинительные материалы для судебных процессов. 2 ноября 1942 г. на основании указа Верховного Совета СССР и постановления ЦК ВКП(б) была создана Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам (ЧГК) колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР.

Сразу после освобождения населенных пунктов составлялись Акты о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков, готовились обвинительные материалы для судебных процессов. 2 ноября 1942 г. на основании указа Верховного Совета СССР и постановления ЦК ВКП(б)[204]204
  Там же. – 374.


[Закрыть] была создана Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам (ЧГК) колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР.

В сопроводительном письме к проекту создания Чрезвычайной государственной комиссии 20 июля 1942 г. Г. Ф. Александров, осознавая пропагандистский потенциал работы комиссии, отмечал, что предшествующая работа по расследованию военных преступлений врага «была организованна кустарно, использовать для пропаганды, а особенно после войны ее почти невозможно»[205]205
  Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны: «коммуникация убеждения» и мобилизационные механизмы. – С. 396–397.


[Закрыть]. Полноценная работа Чрезвычайной Государственной Комиссии началась весной 1943 г. Всего за годы войны Комиссией было рассмотрено 54 тыс. актов, составлено более 250 тыс. протоколов опросов свидетелей и заявлений[206]206
  КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1986). Т.7: 1938–1945. – С. 370


[Закрыть]. С момента начала ее активной работы в сообщениях Совинформбюро о преступлениях фашистов против детей и детства начинают преобладать сводки, в которых указывался источники информации: акты ЧГК (31 сообщение в первом полугодии 1943 г., 21 – во второй половине 1943, 13 – в первой половине 1944 г.) (см. табл. 1.4 на с. 77).

В качестве корреспондентов в наступающие войска при возможности (часто – по их собственной инициативе) направлялись писатели, хорошо знавшие освобождаемые места, что помогало общению с людьми и позволяло найти максимально эмоциональные образы. Так, у крымчанина И. Л. Сельвинского родились строки о массовом расстреле в Багеровском рву под Керчью:

 
Можно не слушать народных сказаний,
Не верить газетным столбцам,
Но я это видел! Своими глазами!
Понимаете? Видел. Сам.
 

В. В. Вишневский, не покидавший Ленинград почти до конца блокады, все время искал образы, символы, которые передали бы всю меру страдания и героизма людей его родного города. В разгар самых сильных артиллерийских обстрелов он отмечал в дневнике: «Написал Эренбургу: о его военных стихах и несколько слов о Ленинграде. – В госпиталь привезли раненную осколками авиабомбы молодую беременную женщину (на последнем месяце). Тяжелое ранение ног и маленькая ранка в животе… Сделали операцию. Вскоре женщина родила. У новорожденного из крестца был вынут маленький осколочек бомбы. Эпизод – для современного Ленинграда – символический» (2 апреля 1943 г.)[207]207
  Вишневский Вс. Собр. соч.: в 5 т. Т.4: Дневники военных лет. 1943–1945 / Всеволод Вишневский – М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1958. – С. 147.


[Закрыть].

Б. Л. Горбатов в разгар боев в 1943 г. в родном Донбассе начал собирать материал для повести «Непокоренные». В уста ее главного героя – старого Тараса – он вложил слова, которые отразили общий для миллионов образ уничтоженного гитлеровцами детства как самого страшного преступления: «Дети старели. Они на глазах превращались в маленьких стариков и старушек <…> Война кончится, и все раны зарубцуются, все заводы отстроятся, вся жизнь обновится. Но чем вылечишь окровавленную, искалеченную, оскорбленную душу ребенка?»[208]208
  Горбатов Б. Годы борьбы. Произведения военных лет / Борис Горбатов. – М.: Воениздат, 1955. – С. 59, 61.


[Закрыть]. Во многом итогом впечатлений А. Т. Твардовского от родной, испепеленной войной Смоленщины, где он оказался сразу же после освобождения, стала, пожалуй, самая трагическая глава поэмы «Василий Теркин» «Про солдата-сироту», у которого «ни хозяйки, хоть женатый, / ни сынка, а был, ребята, – рисовал дома с трубой»[209]209
  Твардовский А. Собр. соч: в 4 т. Т.2: Фронтовая хроника. Василий Теркин / А. Т. Твардовский. – М.: «Художественная литература», 1959. – С. 349.


[Закрыть].

Важную роль в формировании образа ребенка жертвы в советском общественном сознании сыграла художественная литература. С точки зрения исследования литературные произведения эпохи войны представляют особый интерес, поскольку они сами, будучи средством формирования общественного мнения, впитывали в себя как личный опыт автора, так и народные настроения, дискурс. Корреспондент английской радиостанции ВВС в Советском Союзе А. Верт делился впечатлениями об особенностях общественных настроений в СССР: «Эренбург, Шолохов и Алексей Толстой (по-видимому, именно в таком порядке) пользовались… колоссальной популярностью. Так же обстояло дело и со статьями военных корреспондентов, сообщения которых существенно дополняли официальные сводки. Россия также, пожалуй, единственная страна, где стихи читают миллионы людей.»[210]210
  Великая Отечественная в письмах / Сост. В. Г. Гришин. – 2-е изд., доп. – М.: Политиздат, 1983. – 351 с.


[Закрыть].

Советская пресса периода Великой Отечественной войны полна фотосвидетельствами военных преступлений немецких захватчиков против детей и детства. Фотографии сопровождали репортажи, чем в значительной степени увеличивали степень их достоверности в глазах читателя. Следует сказать, что именно с фотографией связано возникновение одного из символов военного детства в СССР. Снимок Эммануила Евзерхина, запечатлевший 23 августа 1942 г. сталинградский фонтан работы скульптора Р. Р. Иодко «Бармалей» (более известный как «Детский хоровод»), после беспрецедентного на тот момент авиационного удара по городу со стороны Люфтваффе, получил широкое распространение, как в советской, так и зарубежной периодической печати[211]211
  Graffenried J. K. Sacrificing Childhood. Children and the Soviet State in the Great Patriotic War / Julie K. deGraffenried. – Lawrence: University Press of Kansas, 2014. – Р. 56–57.


[Закрыть].

На протяжении 1942 – середины 1944 гг. образ ребенка-жертвы в советской пропаганде не оставался статичным. Его смысловое наполнение было тесно связано с особенностями мотивационных задач. Такую динамику с наибольшей наглядностью позволяют проследить политические плакаты.

Своеобразная революция плакатного искусства ознаменована работой В. Б. Корецкого «Воин Красной Армии, спаси!» Впервые драматизм происходящего передан, прежде всего, композиционным решением. Автор, по его словам, ставил цель добиться «такой выразительности глаз матери, чтобы зритель мог прочесть в них и презрение, и ненависть к врагу. Эти же чувства я старался отразить и в глазах ребенка»[212]212
  Корецкий В. Товарищ плакат. Опыт; размышления / В. Корецкий. – М.: Плакат, 1981. – 128 с.


[Закрыть]. Как вспоминает В. С. Иванов, первоначально плакат содержал лозунг без четкого адресата, уточнение внесено было в редакции, и оно сразу обозначило адресата призыва[213]213
  ИвановВ.С. Как создается плакат / В. С. Иванов. – М.: Академия художеств СССР, 1963. – С. 14–15.


[Закрыть].

В судьбоносный для СССР период Великой Отечественной войны летом 1942 – зимой 1943 гг. в системе лозунгов доминирующим становится призыв: «Отомсти!» Плакат М. А. Нестеровой содержит прямой призыв к убийству врага, исходящий от плачущего возле убитой матери ребенка.

В конце 1943–1944 гг. в связи с перехватом Красной Армией стратегической инициативы распространяются сюжеты, связанные с призывом к военнослужащим РККА освобождать и спасать детей и подростков. В плакатной графике начали преобладать изображения несовершеннолетних, сопровождаемые символами неволи: колючая проволока, таблички на шее, оковы. Яркий пример – плакат А. А. Кокорекина «Освободи!»

Ужасы оккупационного режима, известные по пережитому собственными семьями и увиденные в освобожденных населенных пунктах, горе миллионов семей сыграли главную роль в нарастании ненависти к врагу и его дегуманизации, лежавшей в основе лозунга, многократно повторяемого И. Г. Эренбургом в его статьях: «Убей немца!» В. В. Вишневский, анализируя роль пропаганды в войне, писал в дневнике 26 марта 1945 г.: «Ненависть к врагу мы довели до максимума. Еще точнее: ненависть родилась из наблюдаемых фактов, от звериной жестокости фашистов»[214]214
  Вишневский Вс. Собр. соч.: в 5 т. Т.4. – С. 794–795.


[Закрыть]. Характерные для очень многих писем строки адресовал своим родным командир взвода Я. С. Балджи из поселка Сартана родным 12 сентября 1943 г.: «Чем дальше удаляемся от вас, тем больше не хватает мне тебя, Раиса, и детей. Я очень скучаю за вами! И такая ненависть появляется к фашистам за эту вынужденную разлуку, такая злость на гитлеровских головорезов, что не дождусь боя. Я буду убивать их, чтобы счастливо жили вы и все добрые люди на земле»[215]215
  Герои и подвиги: советские листовки Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. // АН СССР, Ин-т истории, Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, Гос. музей революции СССР, Центр. музей Советской Армии; Ин-т истории (Москва), Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, Гос. музей революции СССР / Сост.: В. Н. Евстигнеев, С. М. Кляцкин, В. Г. Вержбицкий и др. – М.: Госполитиздат, 1958. – С. 151–152.


[Закрыть]. Вскоре после этого письма Я. С. Балджи погиб. А будущий герой боя у станции Дубосеково политрук 1075 стрелкового полка 316 стрелковой дивизии В. Г. Клочков на обратной стороне последней совместной с дочерью фотографии 16 ноября 1941 г. написал: «И за будущее дочки ухожу я на войну…»[216]216
  Зима В. Ф. Менталитет народов России в войне 1941–1945 годов / В. Ф. Зима. – М.: Издат. центр Ин-та российской истории РАН, 2000. – С. 155.


[Закрыть].

В формировании образа ребенка-жертвы официальной пропаганде удалось четко артикулировать и тем самым усилить, встроить в идеологическую концепцию возникшие на основе опыта народные настроения. Член Общероссийской профессиональной психотерапевтической лиги, психолог Донецкого медицинского колледжа Н. В. Минаева считает, что с психологической точки зрения удалось решить очень сложную задачу поддержания высокого уровня мотивированности к сопротивлению врагу. Данная задача подразумевала продуцирование такой стратегии индивидуального и коллективного поведения в условиях опасности, которая выражается в стремлении противостоять угрозе, а не избегать ее.