Читать книгу "О поэзии и науке, о себе и других…"

До революции в России все интеллигентные люди, тем более профессиональные ученые, знали иностранные языки – немецкий, французский, но знание английского считалось обязательным только для моряков. Поэтому Тимошенко (как и многие другие) попал в Америку «без языка» и вначале испытывал трудности. Как он их преодолел, можно судить по следующему эпизоду. В 1992 г. я встретился в США с президентом университета в Кларксоне, который тогда был признанным центром нелинейной математической физики. На банкете президент заявил мне, что он ученик Тимошенко и что таковыми считают себя большинство специалистов по прикладной теории упругости и строительной механике в США. Дело в том, что Тимошенко написал в эмиграции, уже по-английски, несколько фундаментальных учебников по своему предмету. Их, к счастью, потом переводили на русский язык и печатали у нас. Они и подняли уровень этой области в Америке на новую ступень. По ним до сих пор учатся американские (да и русские) студенты.

Степан Прокофьевич прожил долгую жизнь и умер в 1972 г. в возрасте 94 лет. К этому времени он стал живой легендой и был, по крайней мере, известен в России. Этого нельзя сказать о нескольких других ученых, пользовавшихся в США и в мире сравнимой известностью. В их числе – Отто Людвигович Струве, последний в семье знаменитых в России астрономов, правнук основателя Пулковской обсерватории. В отличие от Тимошенко, он приехал в США не известным профессором, а недоучившимся студентом, прошедшим гражданскую войну в качестве офицера белой армии. Также без английского языка. В 1963 г. он умер, будучи уже более десяти лет президентом Международного астрономического союза. Статья об О.Л. Струве – одна из особо заметных в предлагаемой читателю книге.

Замалчивание славы Струве в России можно объяснить его политической ориентацией. Это, конечно, не единичный случай. В России очень мало известно имя историка Михаила Ивановича Ростовцева. Между тем он много лет избирался президентом Американского исторического общества. Это был специалист по истории античности, сравнимый по известности, например, с Моммзеном. Перед революцией он был активным членом партии кадетов. Статья о Ростовцеве – «Скифский роман» – с блеском написана академиком Г.М. Бонгард-Левиным, инициатором настоящей книги. В случае с Ростовцевым мы снова касаемся взаимоотношений ученых-эмигрантов и Академии наук. Ростовцев был избран полным академиком после Февральской революции, летом 17-го года. Конечно, это было признанием его выдающихся заслуг. В 1925 г. он получил кафедру истории в Йельском университете, одном из самых престижных в США, тем не менее в 1929 г. его торжественно исключили из Академии вместе с другим известным ученым, экономистом и историком П.П. Струве.

Тема исключения из Академии ученых-эмигрантов заслуживает особого разговора. В момент революции Академия была маленькой, весьма аристократической организацией, включавшей 47 полных членов. Большинство из них встретили революцию без всякого энтузиазма. Академия наук традиционно пользовалась в России авторитетом, и большевики некоторое время не особенно вмешивались в ее дела. Престарелые академики умирали, и своим чередом, очень вяло, шли выборы. После революции часть академиков оказалась за границей. Некоторые уехали туда и после, официально – в командировку или для лечения. До поры до времени их никто не трогал. Один из героев нашей книги, опять основатель целой научной дисциплины, почвенной микробиологии, Сергей Николаевич Виноградский, член-корреспондент с 1894 г., после эмиграции в 1923 г. был переведен в почетные члены. Это звание, ныне не существующее, было по сути ниже звания член-корреспондента и никак не соответствовало уровню этого выдающегося ученого. Все же в этом качестве он пробыл до конца своей долгой жизни (Виноградский скончался в 1953 г. в возрасте 97 лет). Другие были менее удачливы.

Советское государство всерьез заинтересовалось Академией наук в 1929 г. Прошли беспрецедентно широкие выборы. Академия почти удвоилась в размере. Тогда же из нее были «вычищены» эмигранты, оставшиеся к тому времени в живых, в том числе Ростовцев и Петр Струве. С этого момента Академия стала важным элементом советской государственности. Выезды за границу, хотя и не прекратились, но стали строго регламентироваться, и эмиграция приобрела характер уже не драмы, а подлинной трагедии.

В нашей книге даны краткие биографии трех выдающихся ученых, членов Академии, эмигрировавших после 1929 г. На первом месте здесь стоит колоссальная фигура В.П. Ипатьева. Крупнейший химик, технолог, организатор химической промышленности, он был еще дореволюционным академиком и генералом старой армии. Сразу после революции перейдя на сторону большевиков, он сделал чрезвычайно много для советской власти. Он сделал очень много и для науки и технологии вообще. Фактически он был одним из отцов современной химической промышленности. Ипатьев уехал за границу в 1930 г., будучи уже в очень немолодом возрасте. В отличие от Струве и Ростовцева, он был абсолютно лоялен к большевикам, и покинул страну, испросив отпуск для лечения. Тем не менее и его вскоре исключили из Академии. Несмотря на солидные годы, этот могучий человек прожил в США фактически новую жизнь. И умер в глубокой старости профессором университета в Чикаго, весьма уважаемым и состоятельным. Очень жаль, что среднему интеллигенту в России его имя сегодня ничего не говорит.

О двух других «невозвращенцах», исключенных из Академии, известно больше. Я имею в виду Алексея Евгеньевича Чичибабина и Георгия Антоновича Гамова. По учебнику органической химии Чичибабина училось несколько поколений студентов, а ярчайшая фигура Гамова, соперничавшего по таланту с Ландау, известна всем физикам и биологам. Но, может быть, здесь следует остановиться. Предисловие не должно заменять собой основной текст книги.

Следует еще раз заметить, что представленный в книге набор персоналий никак не исчерпывает темы послереволюционной эмиграции русских ученых.

Вообще, наша наука – наши богатство и слава. Мы создаем ее, и мы же ее растрачиваем. По иронии истории это богатство постоянно оказывается в руках самоуверенных недоучек, которые твердо знают одно – они могут с наукой делать все, что хотят. Такими были большевики, таковы и нынешние реформаторы. История покажет, кто из них был более безжалостен к науке.

Осень, 2000 год

В журнал «Отечественные Записки»

Я рад, что ваш журнал опубликовал рецензию на нашу книгу «Двадцать портретов». Рецензия скорее кислая, чем сладкая, но это лучше чем ничего. Хочу высказать вам два замечания.

1. Книга не была собрана из статей, опубликованных в «Природе». Статьи возникли в процессе написания книги. Сначала был создан коллектив авторов, а потом им было разрешено и рекомендовано для получения дополнительных (хотя и небольших) гонораров опубликовать уже готовые статьи в журнале «Природа». Они появились в журнале быстрее, чем удалось опубликовать книгу. В частности, было опубликовано и мое введение (не только в «Природе», но еще и в журнале «Знание – Сила», по их просьбе).

2. Последняя часть рецензии (об «идейном крене») написана в лучших традициях политического доноса. Но на моем вороте эта брань не повиснет. В конце шестидесятых я был одним из активных диссидентов в стране. Я организовал подписание известного письма сорока шести в Академгородке. Если вам нужны свидетели, спросите Юрия Орлова или Владимира Буковского. Я был невыездным 25 лет, категорически отказываясь вступить в партию. Что же касается так задевшей рецензента фразы о «самоуверенных недоучках», то поверьте, я знаю, о чем говорю.

В 1992–1995 гг., видя прогрессирующий развал науки, я много походил по коридорам новой власти, общаясь с самыми высокими ее представителями. Пользуясь своим научным авторитетом и своими, тогда еще работавшими диссидентскими связями, я пытался сделать хоть что-нибудь, чтобы остановить бегство умов и сохранить в России научную молодежь. Удалось сделать очень немногое. Я был участником организации РФФИ и инициатором создания «Программы научных школ». Но это – капля в море.

Конечно, мы получили свободу слова и свободу выезда за рубеж. Это огромные ценности. Но, как это не звучит цинично, с технической точки зрения сделать это было очень легко, и даже с сокращением государственных расходов. Нужно было лишь прекратить платить зарплату тем, кто осуществляет цензуру и ведет политическую слежку за отъезжающими. А вот совершить позитивные шаги – отделить хороших ученых от посредственных, сохранить высокую зарплату квалифицированным ученым, обеспечить их оборудованием для работы, обеспечить научную молодежь квартирами – это задачи совсем другого плана. Для их решения требовались такие качества, которые у наших молодых реформаторов начисто отсутствовали. И, прежде всего – у них отсутствовало желание вообще что-либо делать для сохранения науки в стране.

Я постепенно заметил, что наши реформаторы-демократы, в большинстве своем бывшие комсомольские и партийные деятели, в глубине души науку сильно недолюбливали. Объяснить это можно лишь тем что, будучи сами непрофессионалами в области экономики, юрисдикции, политики и так далее, они испытывали неприязнь к профессионалам любого рода. И они, в конечном итоге, учинили науке разгром такого масштаба, который можно сравнить только с разгромом Гитлером и Гиммлером великой немецкой науки в тридцатые годы прошлого века.

Когда этот вопрос будет объективно изучен, окажется, что в девяностые годы Россию покинуло много больше (не только в абсолютном, но и в процентном отношении к числу оставшихся) выдающихся ученых, чем после революции и гражданской войны.

С уважением, В.Е. Захаров

2001 год

Письмо В.В. Путину

Глубокоуважаемый Владимир Владимирович!

Я обращаюсь к Вам в связи с арестом известнейшего писателя и поэта Эдуарда Лимонова (Савенко). Несколько месяцев назад он был одним из самых вероятных кандидатов на премию «Национальный бестселлер». Сейчас он в заключении.

В конце шестидесятых – начале семидесятых годов Лимонов был одним из лидеров российского поэтического андеграунда, затем он эмигрировал в США и с тех пор пишет главным образом прозу. Не приняв Америки, он написал несколько очень резких антиамериканских романов. Вернувшись в Россию, он занялся политической деятельностью, сочетая ее с активной литературной работой. Он всегда был эпатирующей и, тем не менее, знаковой фигурой нашей культуры. Даже многочисленные недруги Лимонова не отрицают его таланта и литературного мастерства. Он широко известен на Западе.

Я совсем не разделяю политические воззрения Лимонова, но тем не менее, считаю своим безусловным долгом выступить в его защиту. В деле Дрейфуса, самом знаменитом политическом процессе конца прошлого века, Эмиль Золя защищал офицера французского Генерального штаба, не разделяя его монархических убеждений.

Да, в настоящее время Эдуард Лимонов исповедует крайне левые, маргинальные политические взгляды. И чем дольше он находится в заключении, тем больше укрепляется мнение, что именно эти его убеждения, а не конкретные деяния, являются тому причиной, что он – «политический заключенный». А этого Россия не может себе позволить. Против этого вопиет вся наша история и миллионы жертв сталинского режима. Только недавно впервые был показан по телевидению бывший секретный объект «Лоза», упрятанные в подмосковных лесах братские могилы сотен тысяч расстрелянных невинных жертв. Еще река Обь вымывает из песка под Колпашевым пробитые пулями черепа. Мы хорошо, слишком хорошо помним, что такое преследование по политическим мотивам. А преследование выдающихся деятелей культуры? Уничтожение Мандельштама и Мейерхольда, опала Шостаковича и Булгакова, Зощенко и Ахматовой – это незажившие раны нашей истории. Менее всего на свете страна хочет возобновления подобного.

Художникам надо давать возможность идти своими путями, какими бы странными они не казались. Каждое вмешательство властей в их судьбу – это эпизод, который общественное мнение никогда не забывает. Каждое такое вмешательство дискредитирует власть, оно воспринимается обществом как наступление на демократические свободы. В развитых демократических странах, на которые мы ориентируемся, например во Франции или в Германии, очень давно никого не преследуют за убеждения, в том числе крайне левые.

Сегодня наша интеллигенция финансово зависима и потому осторожна. Но ее молчание в деле Лимонова не следует воспринимать как знак согласия. Уверяю Вас, очень многие следят за этим делом с настороженным вниманием и страхом и задают себе вопрос: не есть ли дело Лимонова поворотный пункт во взаимоотношениях творческой интеллигенции и властей? Ведь если сегодня можно посадить в тюрьму за крайне левые убеждения, то завтра можно будет преследовать просто за любое мнение, отличное от позиции властей. Мы знаем, каким быстрым может быть этот переход.

За последнее десятилетие Россия прошла ускоренным маршем большой отрезок истории. Многое, очень многое получилось не так, как мы ожидали в начале этого пути. Однако в одном мы, казалось бы, убеждены – мы обрели свободу слова и убеждений. У нас больше не будут преследовать за взгляды и больше не будет «политических заключенных». Страшно представить, что нам придется расстаться с этим важнейшим достижением наших демократических преобразований.

Глубокоуважаемый Владимир Владимирович! Я очень прошу Вас вмешаться в дело Лимонова и добиться его освобождения. Это очень серьезный вопрос.

С искренним уважением,

Владимир Захаров,

Действительный член Российской академии наук,

Лауреат Государственных премий СССР и Российской Федерации,

Поэт.

10 июня 2001 года

Проект: «История в зеркале русской поэзии»

Сегодня, в начале третьего тысячелетия, Россия переживает период реформ, который есть выбор страной исторического пути на десятилетия вперед. Россияне, традиционно «читающий народ», как никогда ранее нуждаются в литературных изданиях, призванных укрепить духовную силу народа и осознание им своей исторической ответственности.

Осмысленный выбор будущего невозможен без осознания прошлого. Поэтому так повышен сейчас интерес к исторической литературе в самом широком смысле этого слова, в том числе к мемуарам и к историческим романам. Даже нелегкие для чтения сочинения классиков исторической науки находятся в списке активно издающихся и успешно продающихся книг. Однако профессиональная историческая литература не может дать полной информации, необходимой для постижения российской истории и осознания взгляда российского общества на происходящие в мире события. Хотя бы потому, что это общество значительную часть своей истории находилось в состоянии политической несвободы, и произведения как историков, так и беллетристов подвергались цензуре, внешней и внутренней.

Существенно более свободна была поэзия. Поэзия, вообще, благодаря компактности своей формы и возможности устного распространения, есть наименее поддающийся цензуре вид искусства. Кроме того, поэты – как признанные литераторы, так и безымянные авторы произведений фольклора, – очень чувствительны к духу времени и его веяниям. Поэт есть историк по самому своему существу. Этот тезис, высказанный А. Шопенгауэром, особенно применим к России. «Поэт в России больше, чем поэт». Можно привести один пример. Такое немаловажное событие как падение Л. Берии летом 1953 г. до сего дня отражено в нашей литературе только в виде нескольких частушек, которые однако в свое время распевала вся страна. Изучение поэзии прошлого весьма полезно и для осознания настоящего. Сегодня, в дни Второй чеченской войны, очень поучительно перечитать стихи Лермонтова, например, его поэму «Валерик». Это географическое название снова постоянно звучит в военных сводках.

В настоящее время мы предлагаем осуществить проект подготовки к изданию фундаментального сборника лучших русских стихов, так или иначе отражающих исторические события, диахронические авторам или предшествующие им. Подобная книга никогда в России не издавалась. Подготовленная к изданию под эгидой Российской Академии Наук и на средства Академии, она лишний раз подтвердит важнейшую роль РАН в деле культурного и исторического самоосознания россиян. Учитывая интерес российского общества к истории, мы можем высказать надежду, что она будет иметь успех не только в академических кругах, но также и коммерческий успех. Поскольку вся русская поэзия проникнута чувством истории, книга, о которой идет речь, будет представлять собой антологию русской поэзии от «Слова о полку Игореве» до наших дней.

Как это ни странно, сколько-нибудь полная антология русской поэзии никогда не издавалась. В дореволюционное время издавались хрестоматии, достаточно аморфные по содержанию и не отличавшиеся высоким художественным вкусом. Большие достоинства имеет изданная в 1925 г. «Русская поэзия XX века» Ежова и Шамурина. Однако эта книга охватывает небольшой период русской поэзии (1891–1925 гг.) и перегружена стихами «пролетарских поэтов», большая часть которых сегодня малоинтересна. Издававшиеся позднее антологии советской поэзии (в СССР) и антологии русской эмигрантской поэзии (за рубежом) существовали как бы в параллельных мирах и не замечали существования друг друга. Попытка объединить обе ветви русской поэзии двадцатого века была предпринята Е. Евтушенко и Е. Витковским в капитальном издании «Строфы века». Но эта субъективно-честная книга имеет свои недостатки: для нее характерен уклон в публицистику и чрезмерный объем при отсутствии ряда важных авторов (например, А. Величанского). Гораздо более неудачна антология русской поэзии XX в., составленная под руководством В. Кострова. Это расчетливое издание сонма номенклатурных авторов. Единственной в новое время попыткой составить поэтическую антологию всей русской лирики был сборник Н. Банникова «Три века русской поэзии», казавшийся в застойные времена более или менее приемлемым. И все-таки составитель был недостаточно объективен, стеснен цензурой, да и сама книга, рассчитанная на массового читателя, мала по объему и недостаточно представительна.

Антология «История в зеркале русской поэзии» представляется большим томом, в который войдут стихи 700–800 авторов, а также лучшие образцы фольклора (былины, исторические и другие народные песни, избранные частушки). Начало книги – в XII в., когда впервые появились явные элементы динамической поэтической речи. Сюда войдут образцы старинной поэзии, в том числе стихи поэтов-силлабиков XVII в. Затем – избранные шедевры трех последних веков. В отборе должны быть устранены исторические несправедливости (иногда многовековые). Необходимо дать подобающее место не печатавшимся в советское время произведениям религиозного содержания, важным для понимания настроений современного поэту общества. Хотя основной критерий отбора будет эстетическим, необходимо будет представить произведения поэтов, имеющих самые разные политические взгляды. Две ветви русской поэзии XX в. – российская и эмигрантская – должны окончательно соединиться.

Подборки стихов каждого автора будут расположены в хронологическом порядке и снабжены краткими библиографическими сведениями о поэте. В книгу будет включена подробная хронология событий российской и отчасти всемирной истории, необходимая для «привязки» поэтических текстов к историческому материалу. Избранные стихи на исторические темы будут снабжены комментариями. При составлении антологии стихам на историческую тему будет отдаваться предпочтение, хотя избранные образцы лирики, как памятники своего времени, будут включены. Общий объем антологии составит 150–170 авторских листов. Это позволит издать ее впоследствии в виде одного тома форматом 60х84/8 с выразительным и вечным переплетом. Издание не должно быть чрезмерно дорогим (более скромным, например, чем «евтушенковский» том). Оно должно быть выдержано в стиле благородной классической простоты.

Подготовка антологии предполагает выполнение огромного объема работы. Тем не менее, подготовку издания нецелесообразно поручать большому коллективу. Опыт мировой литературы показывает, что лучшие поэтические антологии создаются либо одним человеком, либо небольшими группами под руководством одного лидера (составителя). Только в этом случае антология имеет внутреннее единство и ясно выраженное собственное лицо. Лучшие антологии создают не профессиональные филологи. Таковы, например, антология английской поэзии, составленная поэтом Уистеном Оденом или антология французской поэзии, собранная Жоржем Помпиду, президентом Франции.

Я предлагаю поручить составление антологии «История в зеркале русской поэзии» небольшой (3–4 человека) группе под руководством известного поэта М. Синельникова (составитель). Кроме него, в группу войдут помощники составителя: поэт В. Бойков, М. Борщевская, долгое время работавшая в отделе поэзии «Нового мира», и технический секретарь, вооруженный компьютером. При необходимости составители будут пользоваться помощью профессиональных текстологов и библиографов. Группа составителей заключит контракт на подготовку антологии с руководством Института всеобщей истории РАН, сотрудники которого будут консультировать составителей в качестве профессиональных историков. Договоренность с директором этого института, академиком А.О. Чубарьяном имеется.

Работа группы составителей будет проходить под наблюдением консультативного совета, который будет, по существу, «приемщиком» работы. Сопредседателями совета будут академики Г.М. Бонгарт-Левин и В.Е. Захаров. В состав совета войдут также академик А.О. Чубарьян и ряд ведущих сотрудников его института, несколько уважаемых филологов (по рекомендации Г.М. Бонгарт-Левина), работающих в институтах РАН, а также один или два поэта из числа наиболее известных в стране (предположительно, Олег Чухонцев и Александр Кушнер). Группа составителей будет регулярно, не реже четырех раз в год, отчитываться перед консультативным советом, предъявляя на его рассмотрение готовые разделы антологии.

Финансовая поддержка, необходимая для реализации проекта, составляет 1.5 млн рублей в год, в течение трех лет. В эту сумму войдет оплата труда составителей, «оверхед» Институту всеобщей истории, покупка компьютера, аренда помещения, а также выплаты периодически нанимаемым консультантам: историкам, библиографам и текстологам. Учитывая очень большой объем работы, данная сумма не представляется чрезмерной.

В заключение я хотел бы высказать убеждение, что предлагаемый проект есть проект национального масштаба, осуществление которого станет важнейшим культурным событием в стране и которое в том числе укрепит престиж Российской Академии Наук. Сейчас еще рано обсуждать механизм издания данного тома (я имею в виду выбор конкретного издателя, детали полиграфии и т. д.). Однако имеется убеждение, что появление книги «История в зеркале русской поэзии» будет с энтузиазмом воспринято нашим читающим обществом. Оно будем способствовать углублению нашего национального сознания и росту нашего национального самоуважения.

4 октября 2002 года