Читать книгу "О поэзии и науке, о себе и других…"

Поэтому не лишено смысла утверждать, что «Вселенная создана из ничего».

Вопрос о том, что было до возникновения Вселенной, по сути дела был решен еще раннехристианским богословом Августином, который учил, что время было создано вместе с миром. То есть, «нормальное» четырехмерное пространство-время возникло только после «акта творения». Каким при этом было пространство? Есть теория, что оно имело тогда десять измерений, но по шести измерениям оставалось свернутым в «трубочку» диаметром порядка планковской длины.

10. Таков реальный космос в глазах современной науки. Он, увы, не очень похож на предмет для поэзии. Допустим, некий будущий поэт примет участие в экспедиции на Марс и захочет написать об этом поэму. Независимо от того, на каком языке он пишет, перед ним встанет труднейшая проблема – как найти слова для описания того, что он видит? в его языке этих слов просто не будет, а все сравнения с земными пейзажами (даже с пустыней в Аризоне) покажутся крайне бледными. Поэзия опирается на «коллективное бессознательное», на генетически закрепленный опыт человеческого рода, причем на ту именно его часть, которая экспонировала себя в языке. Никакой информации о реальном космосе в этом «коллективном бессознательном» нет. А если бы была, наши предки испытывали бы к космосу чувства, подобные чувствам Паскаля.

Но над головами людей было звездное небо. И возникали такие стихи:

 
Выхожу один я на дорогу,
Сквозь туман кремнистый путь блестит,
Ночь тиха, пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит.
 

(М. Лермонтов)

Или:

 
На стоге сена ночью южной
Лицом ко тверди я лежал,
И хор светил, живой и дружный,
Кругом раскинувшись, дрожал.
 
 
Земля, как смутный сон немая,
Безвестно уносилась прочь,
И я, как первый житель рая,
Один в лицо увидел ночь.
 
 
Я ль несся к бездне полуночной,
Иль сонмы звезд ко мне неслись?
Казалось, будто в длани мощной
Над этой бездной я повис…
 

(А. Фет)

В этих примерах главное – коммуникация их авторов с пространством, непохожим на «чистое поле», – с «пустыней», с «бездной полуночной», с обителью звезд «живых и дружных». И там, конечно, обитает Бог, с его «дланью мощной».

С тех пор, как человеческий род отделился от животного мира, звездное небо стало волновать его. В известном фильме «Борьба за огонь», где очень тонко описан процесс очеловечивания прачеловека, в последних кадрах первая, уже человеческая, пара молча смотрит на сияющую в небе звезду.

Простой факт существования звездного неба всегда был одним из источников, питающих поэзию. О звездном небе во все времена на всех языках мира было написано множество прекрасных стихов. И, конечно, каждый поэт строил при этом образ космоса по своему усмотрению. Вот, у Лермонтова Демон вспоминает о временах:

 
Когда сквозь вечные туманы,
Познанья жадный, он следил
Кочующие караваны
В пространстве брошенных светил.
 

Заметим, у Лермонтова Демон – «познанья жадный», а вот космос Мандельштама:

 
Шевелящимися виноградинами
Угрожают нам эти миры
И висят городами украденными,
Золотыми обмолвками, ябедами,
Ядовитого холода ягодами —
Растяжимых созвездий шатры,
Золотые созвездий жиры…
 
 
Сквозь эфир десятично-означенный
Свет размолотых в луч скоростей.
Начинает число опрозрачненный
Светлой болью и молью нулей…
…
Аравийское месиво, крошево,
Свет размолотых в луч скоростей,
И своими косыми подошвами
Луч стоит на сетчатке моей..
 

(Стихи о неизвестном солдате)

Многое в этих стихах звучит как родное нам, физикам и математикам. Мандельштам был одним из немногих поэтов, который живо интересовался современной ему наукой, имел друзей в ученом мире и, вообще, относился к науке без высокомерия и раздражения, нередко присущего литераторам. Возможно, он даже знал о теории Большого взрыва. А может быть, я вообще неправ, считая что реальный космос не есть предмет для поэзии?

На самом деле совсем неважно, как много поэт знает о реальном космосе. Важно то, что есть в нашем «коллективном бессознательном». А там уже в древнейшие времена звездное небо, под которым выросло человечество, породило устойчивую парадигму существования иных, «неземных» миров. Конструировать эти миры есть одна из высших задач поэзии. И необязательно помещать их в наше физическое пространство. Они вполне могут быть нашему пространству трансцендентны. Например, находиться за «огненной рекой». Вот стихи Ходасевича на смерть кота Мурра:

В забавах был так мудр и в мудрости забавен –

 
Друг утешительный и вдохновитель мой!
Теперь он в тех садах, за огненной рекой,
Где с воробьем Катулл и с ласточкой Державин.
О, хороши сады за огненной рекой,
Где черни подлой нет, где в благодатной лени
Вкушают вечности заслуженный покой
Поэтов и зверей возлюбленные тени!
 

На этом нужно остановиться. Тема «иных пространств» и «иных миров» в поэзии настолько глубока и значительна, что это предмет для отдельной статьи.

«Иные миры» существуют в мифах всех народов мира. Об этом предмете можно справиться в известной и действительно замечательной энциклопедии «Мифы народов мира». Из нее мы узнаем, что кроме «верхнего мира» всегда был «нижний мир», и что проблема иных миров имеет и нравственное наполнение, что, впрочем, очевидно. Так же очевидно то, что все мифы сочинены конкретными людьми, и живи эти люди сейчас, они были бы поэтами. Поэтому и сегодня тема «иных миров» есть постоянный вызов каждому поэту. Отказывающийся откликнуться на этот вызов рискует оказаться ничтожнейшим «из всех детей ничтожных мира», и превратиться в скучного, мелкого честолюбца, живущего в коммунальной ссоре со всем по отношению к нему внешним.

Я хочу привести еще строки Бродского из «Большой элегии Джону Донну»:

 
Но этот груз тебя не пустит ввысь,
откуда этот мир – лишь сотня башен,
да ленты рек, и где, при взгляде вниз,
сей страшный суд почти совсем не страшен.
И климат там недвижен, в той стране.
Оттуда всё как сон больной в истоме.
Господь оттуда – только свет в окне
туманной ночью в самом дальнем доме.
 

12. Осталось вернуться в мир науки о космосе, который столь же романтичен, сколь и рационален, и задать себе деликатный вопрос. А вдруг эти «другие миры» в самом деле существуют? Не является ли наша Вселенная частью некоторого, гораздо большего мира? Не являются ли «черные дыры» ходами, пусть чрезвычайно узкими, в другие Вселенные? Не может ли еще раз произойти «акт творения», на этот раз уже внутри нашей Вселенной?

Что же, надо сказать, что профессионалы все чаще обсуждают – с некоторой стыдливостью и самоиронией – подобные вопросы между собой. Ставятся они иногда и в серьезных научных журналах. Вопросы это трудные, и ответов на них пока нет. Но остановить интеллектуальную любознательность невозможно. Еще более трудными являются вопросы типа «почему?» Почему наша Вселенная такая, а не какая-нибудь другая? Мы уже можем ответить на вопрос – почему пространство плоское (в результате расширения), но отнюдь не понимаем, как объяснить экспериментально найденные значения «мировых констант». С точки зрения любой из обсуждаемых ныне теорий, эти константы могли бы быть и другими. Одно из существующих остроумных объяснений (антропоморфный принцип): «Другие Вселенные, возможно, существуют, но в них не может существовать разумная жизнь. Поэтому их некому наблюдать».

А вот следующий вопрос вообще не имеет ответа ни с точки зрения науки, ни с точки зрения поэзии. Почему вообще существует пространство? Почему Господу Богу недостаточно было держать наши бестелесные души в своем идеальном мире, но потребовалось поместить их в пространство, дав им телесную оболочку? Нужно будет спросить у Ю.И. Манина и С.П. Новикова[5]5
  Сергей Петрович Новиков, академик РАН, почетный профессор Мерилендского университета, Вашингтон. В течение многих лет является президентом Московского математического общества.


[Закрыть]. Они ведь члены не только нашей, но и Папской академии наук в Ватикане. А там такие вопросы, надо полагать, обсуждают.

Осень, 1999 год

На смерть Кости Богатырева

 
Внезапно, милые глаза,
Вы мне напомнили о тех,
Кому весенняя гроза
Небытие вменяет в грех.
 
 
В вас есть и искорка, и суть,
Над вами – ясное чело,
Но бездны есть, куда взглянуть
И вам, я знаю, тяжело.
 
 
Вот печь, которая стекло
В грядущих грезах плавит дней,
Туда взглянуть не тяжело,
Но что увидится вам в ней?
 
 
Какие городища там
Из драгоценностей в огне!
Пойдет ли диадема вам
И раскаленный венчик мне?
 

Это стихотворение – последнее, шестое, из цикла стихов «На смерть К. Богатырева». Весь цикл был написан в один день, 21 июня 1976 года. Днем раньше на кладбище писательского поселка Переделкино состоялись похороны Константина Петровича Богатырева, замечательного человека, поэта, известного германиста, переводчика Рильке и других немецких поэтов.

В апреле того года, накануне пасхального воскресения, неизвестные убийцы несколько раз ударили Костю по голове тяжелым предметом, у дверей его квартиры, и 18 июня он умер в больнице, не выходя из комы. Причины этого злодеяния были всем очевидны – в последние годы жизни Костя был одним из самых независимых интеллектуалов Москвы. Выступавший на гражданской панихиде Владимир Войнович говорил, что был приведен в исполнение смертный приговор, вынесенный Богатыреву в 1951 году, за четверть века до этого.

Среди многочисленных друзей, знакомых и почитателей Богатырева, пришедших проводить его в последний путь, было немало известных всей стране лиц, среди них писатели, поэты, литературоведы. На фоне этой интеллигентной толпы резко выделялась группа мрачных громил, одетых в черное. Они стояли поодаль и наблюдали, потом сели в черную «Волгу» и уехали. Уверен, это были его убийцы, упыри, пришедшие насладиться результатом своего преступления. И сделать последнюю запись в завершенное дело.

Костя Богатырев родился в литературной семье. Его отец Петр Григорьевич Богатырев – автор ставшего классическим перевода с чешского «Похождений бравого солдата Швейка», очень популярного романа Ярослава Гашека. Место рождения Кости в 1925 году – Прага. Там его отец, известный лингвист и фольклорист, до войны работал переводчиком в советском полпредстве. Вернувшись в Москву, он стал заведовать кафедрой фольклора в МГУ, пока в ходе «борьбы с космополитизмом» не был уволен и послан на «ссылку» в Воронеж. Тогда же на Костю, в то время студента третьего курса филологического факультета Московского университета, поступил донос стукача, и он был арестован. Обвинение было фантасмагорическим – организация государственного переворота и убийства всех членов правительства. В 1951 году смертный приговор был заменен на двадцать пять лет лагерей.

Шесть из них Костя Богатырев провел в лагере под Воркутой. В 1956 году был реабилитирован, вернулся в Москву и все-таки окончил филологический факультет. И тогда же стал профессиональным переводчиком. Но документам в гэбэшных архивах нет срока давности. В них он остался как приговоренный к расстрелу по политической статье, навсегда под подозрением и пристальным наблюдением.

С Богатыревым меня познакомил Александр Шварцбург, физик-теоретик из ФИАНа. Константин Петрович был старше меня на четырнадцать лет. Но эта разница в возрасте чудесным образом нивелировалась его своеобразным – заинтересованным и ласковым – отношением ко мне, которое позволяло называть его Костей. Впрочем, таким он был и с другими своими многочисленными друзьями.

Костя искренне радовался тому, как я живо интересуюсь его переводами. Он жил в атмосфере двух языков – немецкого и русского, наслаждался ими, сводил их к общему, им самим найденному единению, к самой верной строке. Хотя в историю литературы Костя Богатырев вошел, в первую очередь, благодаря главному делу своей жизни – переводам Рильке, моменты, когда звучали стихи Рильке, мне почему-то не запомнились. Возможно, для нашего несколько богемного стиля общения они были слишком серьезными, в отличие от полных юмора произведений Эриха Кестнера. Помню, как мы пили вино и он очень звонко, поднимая голову и закрывая глаза, читал мне перевод стихотворения «Как умер Дон Жуан». Я слушал его с восхищением. Перед смертью Дон Жуану было видение – по комнате с визгом и скрежетом прокатился чудовищный шар, весь утыканный торчащими наружу лохматыми влагалищами – всеми теми, которыми он обладал в своей жизни. От этой жуткой картины Дон Жуан и умер.

Богатырев был и сам поэтом, однако своим стихам не придавал значения. Как-то раз со своей милой и очаровательной манерой шутить он заявил: «Володя, я должен ненавидеть тебя за то, что твои стихи лучше моих, но я люблю тебя за это!» Его доброжелательная открытость поэтическому слову была безгранична. Он знал и читал наизусть множество стихов самых разных поэтов, в том числе малоизвестных. Однажды был следующий эпизод. Я читал Косте свое шуточное стихотворение «Рыбаки»:

 
Рыбу палтус добывая,
Сельди траля косяки,
Море килем разрезая,
Всюду ходят рыбаки,
 

и так далее. Костя очень возбудился и сказал: Володя, ну ты же – Иван Приблудный! У него есть очень похожее стихотворение – называется «Монреаль»! И тут же прочитал мне его по памяти:

 
Предки лгали, деды врали,
я ль в наследье виноват…
Дело было в Монреале
года три тому назад,
 

и так далее, до самого конца этого длинного, полного чудесной мистификации и легкого юмора стихотворения.

В то время я слышал имя Ивана Приблудного, но совсем не был знаком с его поэзией – знал только, что он был другом Есенина в последние годы его жизни. Сейчас, из составленной Евтушенко и Витковским антологии «Строфы века», обнаружил, что стихотворение, которое мне в детстве читала мама и которое я с детства запомнил, было написано Иваном Приблудным:

 
Ой, чуй, чуй-чуй-чуй,
на дороге не ночуй!
Едут дроги во всю прыть —
могут ноги отдавить!
 
 
А на дрогах едет дед —
двести восемьдесят лет,
и везёт на ручках
маленького внучка.
Внучку этому идёт
только сто тридцатый год,
и у подбородка
борода коротка.
 
 
В эту бороду его
не упрячешь ничего —
кроме полки с книжками,
мышеловки с мышками,
столика со стуликами
и буфета с бубликами —
больше ничего!…
 

Милый, славный поэт. В 1937 году он был расстрелян по тому же обвинению, которое инкриминировалось Косте Богатыреву – замысел «убить товарища Сталина». Тогда к «террористической группе», готовившей покушение на вождя, приписали и талантливейшего Павла Васильева. Последняя строка Приблудного осталась на стене тюремной камеры: «Меня приговорили к вышке». Жаль, что сегодня этот поэт незаслуженно забыт, несмотря на то, что Михаил Булгаков сделал его прототипом своего Ивана Бездомного в «Мастере и Маргарите».

Почему убили Костю Богатырева? в двух словах: в несвободной стране он позволял себе жить как свободный человек. В своей способности жить естественной жизнью он не боялся ничего. Его связывали многолетние дружеские отношения и интенсивная переписка с Эрихом Кестнером. И не только с ним. Ему присылали книги и письма его многочисленные коллеги из Германии, Австрии и Соединенных Штатов. Он открыто встречался с «иностранцами» у себя дома и ходил на приемы в иностранные посольства. Именно Костя отвез Генриха Белля на встречу к А.Д. Сахарову, уже подвергнутому травле и осуждению. Несколько лет спустя Генрих Белль, лауреат Нобелевской премии по литературе 1972 года, одной из причин своего последнего визита в Советский Союз назвал желание посетить могилу своего друга Константина Богатырева.

Костю убили в назидание всем нам, кто еще не осознал до конца, что времена так называемой «хрущевской оттепели» давным-давно в прошлом.

Мои друзья переправили цикл «На смерть К. Богатырева» на Запад, где он попал в руки немецкого слависта Вольфганга Казака. Он захотел включить его в сборник, посвященный памяти Кости Богатырева. Через тех же друзей я получил от Казака очень теплое письмо (к сожалению, оно не сохранилось). Но я не ответил. Я был сам тогда диссидентом, имел напряженные отношения с властями, а в цикле были очень резкие строки, призывающие к отмщению. Сейчас я расцениваю свое тогдашнее поведение как недостойную слабость, о которой жалею. Сборник «Поэт-переводчик Константин Богатырев – друг немецкой литературы», составленный Казаком, вышел в двух книгах (на немецком и на русском языках) в 1982 году в Мюнхене.

Впервые цикл «На смерть К. Богатырева» был опубликован в моей первой, тоненькой книжке стихов в 1991 году. Немного позже – в ежегодном литературном альманахе «Встречи», редактором которого с момента его основания была Валентина Синкевич, удивительно обаятельная женщина, поэт. Подростком, в начале войны, она была депортирована в Германию из Украины, потом жила в лагере для перемещенных лиц, а с 50-х годов – в Филадельфии, где приложила много усилий для сохранения русского поэтического слова в русскоязычной среде самых разных волн эмиграции, вольных или невольных. Я встречался с нею несколько раз в Филадельфии.

В альманахе «Встречи» последнее, заключительное и самое спокойное стихотворение из цикла представлено с двойным посвящением: К. Богатыреву и В. Казаку. Несмотря на то, что я не решился публиковать стихи у Вольфганга Казака, его моральная поддержка имела для меня огромное значение. Оно, кстати, понравилось Казаку более всех остальных.

Август, 2000 год

Предисловие к сборнику «Российская научная эмиграция»

В тридцатые годы нашего века английский философ и историк Арнольд Тойнби предложил рассматривать глобальный исторический процесс как возникновение, расцвет, борьбу и упадок слабовзаимодействующих между собой локальных цивилизаций. Анализируя письменную историю человечества, Тойнби насчитал около двадцати таких цивилизаций. На извечный вопрос, принадлежит ли Россия Востоку или Западу, Тойнби давал ясный ответ: Россия находится в процессе создания собственной цивилизации, и эта цивилизация имеет большое будущее. Интересно, что данное мнение было сформулировано уже после революции и гражданской войны, во время самого разгара власти большевиков. Как видно, даже мрачные реальности тридцатых не могли зачеркнуть для Тойнби успехов, которых достигла Россия за предшествующие два столетия интенсивного культурного развития.

Тойнби умер в 1973 году. Доживи он до наших дней, его взгляд на Россию не был бы таким лестным для нас. Сегодня многие западные социологи видят в России редкий в истории пример общества, которое движется от цивилизации назад, к более примитивным формам социальной жизни. Признаками этого являются «деиндустриализация» – вымывание из сферы производства высоких технологий, превращение экономики в откровенно сырьевую, коррупция, общее огрубление нравов, падение интереса к культуре, расцвет всяческого шарлатанства. В этих условиях многие лучшие умы и таланты эмигрируют, а оставшиеся склонны впадать в уныние. Взгляни Тойнби на сегодняшнюю Россию, он скорее всего сделал бы вывод, что эта страна упустила свой исторический шанс, что российская цивилизация по большому счету не состоялась. Перешла в состояние упадка, миновав желанную фазу «цветущей сложности».

Сейчас трудно судить, насколько справедлив подобный пессимистический взгляд на будущее. Однако пессимизм сегодня полезен нам как горькое, но необходимое лекарство. Если что и противопоказано нам, так это бездумный оптимизм, жертвой которого наша страна как раз и стала в недавнем прошлом.

По мысли Тойнби, главной движущей силой каждой цивилизации является ее культурная элита – узкий слой людей, наделенных талантом и энергией. Эти люди владеют культурными ценностями своей эпохи и ясно осознают свою миссию. Каждый из них занимает собственное место в истории, каждый уникален и незаменим и стоит многих тысяч посредственностей. Возможность самореализации таких людей в качестве культурных и духовных лидеров общества есть необходимое условие возникновения цветущей цивилизации. К сожалению, Россия слишком часто обращалась со своими лучшими людьми с непонятной бесчувственной жестокостью. Предсмертные слова Блока «Россия съела меня, как глупая чушка своего поросенка» можно отнести к очень многим. Слишком часто на место подлинных «культурных героев», как кукушата в чужом гнезде, оказывались самоуверенные малообразованные полуинтеллигенты, равнодушные к собственному народу и всегда готовые простить себе собственные действия. Слишком часто подобные люди, чурающиеся серьезной работы и критической самооценки, предлагали стране в качестве панацеи от всех бед очередную утопию. Но данная книга – не об этом. Она как раз о тех, настоящих, лучших людях. О состоявшихся героях недосостоявшейся российской цивилизации.

Книга состоит из двадцати биографических очерков. Это статьи о выдающихся ученых разных специальностей, которые эмигрировали из России после революции и сделали себе крупные научные имена на Западе. Российская общественность мало знает об этих людях. В течение советского периода их имена не популяризовались или вовсе были под запретом. Казалось бы, историческая справедливость должна быть восстановлена после краха коммунизма и установления в России свободы выражения мнений. Однако ирония истории состоит в том, что когда это случилось, русское общество оказалось настолько погружено в политические игры и настолько увлечено идеей быстрого обогащения, что вообще потеряло интерес к науке и к ученым. Принято считать, что это издержки «переходного» периода, но более правильно видеть в этом явлении один из симптомов общего кризиса, поразившего наш социум.

Сегодня, кажется, перестала быть очевидной аксиома, утверждающая, что наука есть важнейшая, неотъемлемая часть каждой развитой цивилизации. Тем, кто сегодня сомневается в этом, следовало бы просто вспомнить, чьи лица изображены на денежных банкнотах основных европейских стран – Англии, Франции, Германии, Италии. Половина из них – портреты великих ученых: Гаусса, Фарадея, супругов Кюри. Это очень продуманный выбор.

Наука отличается от некоторых других видов культурной деятельности (например, от литературы) тем, что она формулирует высказывания на универсальном языке и плохо признает государственные границы. Кроме того, научный процесс исторически непрерывен. Он напоминает строительство огромного здания. Раз положенные камни не только остаются навечно, но и становятся опорой для новых этажей. Вне всякого сомнения, физика XX в. есть прямое продолжение Архимеда, а математика – продолжение Евклида. Подобное лишь с большими оговорками можно сказать об искусстве. Оценка культурных достижений любой конкретной страны по ее науке есть хотя и суженный, но верный критерий. Потому европейцы и помещают своих ученых на банкноты.

Мы же как всегда ленивы и нелюбопытны. Между тем российская наука – это уникальный культурный феномен. Она появилась благодаря реформам Петра, но к моменту его смерти, в 1725 г., науки в России еще не было, хотя была уже Академия наук. А ведь к этому времени Западная Европа имела в активе (если считать с Коперника) почти двести лет непрерывного развития по сути современной науки. Российская наука смогла преодолеть этот временной лаг, и в начале XX в. была уже вполне на уровне европейской. Конечно, несмотря на отдельные выдающиеся достижения (Менделеев, Павлов), она была еще на вторых ролях. Хотя не уступала американской науке, в это время достаточно провинциальной. Главное же состояло в том, что в российской науке того времени содержался колоссальный внутренний потенциал. Он был настолько велик, что несмотря на всю мясорубку гражданской войны, несмотря на все крайности большевистского режима, который подвергал гонениям и физически уничтожал многих выдающихся ученых, наука к середине 30-х годов сумела в основном восстановить свои позиции. Это и было одним из главных аргументов для Тойнби, который оценивал перспективы российской цивилизации в то время вполне позитивно. И хоть не хочется говорить банальности, но потом был и первый спутник, и первый человек в космосе. Был и лысенковский разгром биологии. Конечно, большевики придали развитию науки уродливый характер, стремясь поставить ее на службу идеологии и военно-промышленного комплекса. Это им удалось лишь отчасти. Наука научилась притворяться. Она прикидывалась служанкой режима, но стремилась жить по собственным законам. Кстати, наука так делала искони, во всех странах мира, и делает до сих пор. Несмотря на окончание холодной войны, наука в США до сих пор финансируется в существенной мере за счет военных.

Хорошо известно, что история не имеет сослагательного наклонения. Но все-таки интересно иногда пофантазировать, что представляла бы собой сегодня российская наука, если бы – даже после революции и гражданской войны – в стране установился более или менее нормальный политический строй. Это и есть сверхзадача предлагаемой читателю книги.

А прямая задача ее более скромна. Мы хотим рассказать о путях жизни и судьбах двадцати из множества российских ученых, покинувших свою страну из-за неприятия нового общественного порядка, из-за страха перед репрессиями или просто из желания иметь нормальные условия для работы. Первая российская эмиграция была огромным общественным явлением. Полное число эмигрировавших тогда составляло около двух миллионов человек. Среди них были сотни более или менее известных ученых. Полный список этих людей далеко не составлен. Даже в вышедшей в 1997 г. фундаментальной «Золотой книге эмиграции» (издательство «РОССПЭН») не упоминаются многие известные имена (например, основатель и директор Института физики в Турине Г.В. Ватагин). Поэтому двадцать – это случайное число.

Сегодня русская культурная общественность достаточно хорошо понимает масштаб вклада постреволюционной эмиграции в русское искусство и литературу. Сегодня имена Набокова, Ходасевича, Георгия Иванова, не говоря уж о Шагале, Кандинском, Стравинском, Шаляпине, Бунине и многих других, у всех на слуху. Гораздо хуже обстоит дело с пониманием масштаба успехов эмигрантской науки. Это можно объяснить не только равнодушием нашего общества к науке. Ученые, в силу специфики их деятельности, гораздо глубже погружены в узкопрофессиональную среду. В отсутствие такого института, как Академия наук, они вынуждены общаться главным образом с коллегами по специальности. Поэтому их успехи, даже весьма значительные, имеют меньше шансов стать известными широкому кругу интеллигенции.

Основную идею книги можно сформулировать следующим образом. Всем известно, сколь определяющую роль в советской науке сыграли такие ученые, как Капица, Ландау, Курчатов, Королев, Несмеянов. Однако люди отнюдь не меньшего масштаба ушли в эмиграцию. Там они, как это им и положено, стали признанными лидерами, основателями новых научных направлений и новых отраслей промышленности. О них мы и стремились написать. Еще раз подчеркнем, что набор персоналий, о которых пойдет речь в этом сборнике, далеко не полон и легко мог бы быть увеличен в два или три раза.

Приступая к перечислению героев книги, легче начать с тех, чью деятельность можно охарактеризовать очень кратко, буквально в нескольких словах. Тогда на первом месте должен стоять В.К. Зворыкин. Владимир Козьмич Зворыкин изобрел электронное телевидение. Да, именно так. Именно он создал передающую электронную трубку и дал ей знаковое название – иконоскоп. Он же создал в США в тридцатые годы первую в мире работающую систему телевидения, позволившую в 1936 г. начать там регулярные телепередачи. Если принять во внимание роль, которую телевидение сегодня играет в мире, Зворыкина можно по праву считать одним из людей, определивших лицо двадцатого столетия. Недаром на специальном приеме, который был дан в его честь президентом США, Зворыкина назвали «самым ценным подарком, который был сделан Россией Соединенным Штатам».

Другая, также культовая, фигура – Игорь Иванович Сикорский. Этот человек создал современное вертолетостроение. Свой первый летающий вертолет он построил в Киеве в 1910 г. в возрасте двадцати одного года. Его S-47 стал единственным боевым вертолетом, применявшимся во второй мировой войне. В промежутке между этими датами Сикорский построил множество самолетов – сначала в России («Илья Муромец»), а потом и в США. И он первым в мире начал строить серийные вертолеты. В известном романе В. Аксенова «Остров Крым» фигурируют «Сикоры», состоящие на вооружении армии республики Свободного Крыма. Реально «Сикоры» (около двадцати моделей) составляют основу вертолетного флота США.

Надо сказать, что авиация и авиастроение были в большой чести в предреволюционной России. Авиация привлекала сердца многих молодых людей. Часть из них осталась в России, чтобы создать в будущем отечественную авиационную промышленность. Другая часть закономерно оказалась за рубежом. Перелистывая «Золотую книгу эмиграции», мы находим имена авиационных инженеров российского происхождения, совершенно неизвестных в России. Среди них – Окерман, Захарченко, Исламов, Картвели, Корвин-Круковский, Сергиевский, Струков, Фандер-Флит.

Очерки об этих людях не попали в наше издание. Читатель найдет в нем, однако, статью о Дмитрии Павловиче Рябушинском. Один из восьми братьев в знаменитой семье промышленников и банкиров, он, увлекшись в молодости авиацией, отказался от карьеры финансиста и основал в своем имении Кучино под Москвой первый в мире прекрасно оснащенный экспериментальный Аэродинамический институт. Его научным руководителем стал Н.Е. Жуковский. За короткое время Институт получил широкую известность. Однако его основатель, директор и (выражаясь нынешним языком) спонсор в 1918 г. чудом избежал расстрела и эмигрировал за границу. Здесь он прожил долгую жизнь в качестве одного из ведущих профессоров Сорбонны. В России упоминание о нем тщательно изгонялось отовсюду.

Рябушинскому особенно не повезло с признанием на родине. Виной, конечно, его фамилия и семейные связи. Но и в целом отношение советской власти к ученым-эмигрантам было негативным. Худшим, чем к литераторам и музыкантам. Музыка Рахманинова исполнялась в Консерватории, пластинки Шаляпина можно было купить в магазине. Кое-что из стихов и рассказов Бунина издавалось и при Сталине. О Сикорском же (кстати, близком друге Рахманинова) всегда умалчивали. При этом власть достаточно хорошо понимала истинное значение этих людей. Зворыкину в тридцатые годы несколько раз разрешили посетить Советский Союз и даже делали предложения остаться. Зворыкин отклонил эти предложения.

Очень интересно проследить взаимоотношения ученых-эмигрантов с ведущей научной организацией страны – Академией наук СССР, прежде Императорской Санкт-Петербургской академией наук. Издавна в Академии были предусмотрены иностранные члены. Среди них можно найти крупнейших ученых мира, например Эйнштейна. Казалось, естественно было бы избирать иностранными членами ученых российского происхождения, живущих и работающих за границей. Однако такие случаи были чрезвычайно редки. Их буквально можно перечислить по пальцам. Причем из пяти известных случаев четверо избранников – это дети эмигрантов, родившиеся во время или после революции. Известен только один случай, когда иностранным членом академии был избран ученый-эмигрант, составивший себе имя в дореволюционное время. В 1928 г. иностранным членом АН СССР стал крупнейший специалист по строительной механике, сопротивлению материалов и теории упругости Степан Прокофьевич Тимошенко. До революции он был профессором сначала в Киеве, потом в Петрограде. В 1922 г. он, уже очень известный сорокалетний ученый, попал в США, где мало кого знал и где мало кто знал его. Америка в то время еще не была великой научной державой, ее уровень в области компетенции Тимошенко был по сравнению с европейским, да и российским, вполне провинциальным.