Читать книгу "Кинжальщики. Орден низаритов без легенд и мифов"

В северных регионах Ирана, недалеко от южного побережья Гурганджского (Каспийского) моря, располагалась горная цепь, отдельные вершины которой были столь высоки, что касались доходящими до облаков. Тамошний горизонт окаймляли многочисленные скалистые пики, один из которых, однако, сразу привлекал к себе взоры, возвышаясь над окружающей местностью. Он прямо-таки возносился в небо и казался совершенно недосягаемым для живых существ, за исключением разве что горных орлов. Даже сегодня он чарует взоры, возвышаясь, по образному выражению очевидца, подобно кораблю, над горами, тянущимися на север. Другой очевидец, захваченный величественным зрелищем этого утеса (уже известный нам с уважаемым читателем историк Джувейни), сравнивал его с «подогнувшим передние ноги верблюдом, положившим голову на землю». Эта высокая скала близ одной из вершин западного Эльбурса – священной горы древних иранцев, на момент избрания Аламута Хасаном в качестве своей будущей штаб-квартиры, уже была овеяна множеством легенд. Население окружающей ее горной области, под названием Дейлем, расположенной к юго-востоку от Каспийского моря, давно уже сочувствовало шиитскому делу. Свободолюбивые, непокорные и всегда готовые отстоять свою независимость любыми средствами, дейлемиты традиционно предоставляли убежище гонимым суннитами шиитам, в особенности – зейдитского толка. Неудивительно, что проповедь Хасана пользовалась большим успехом среди дейлемитов. В представлениях дейлемитов (из чьей среды в свое время вышли, между прочим, и Буиды-Бувайхиды) официальный ислам (в первую очередь – суннизм) четко ассоциировался с господством чужеземных захватчиков – тюрок-сельджуков (так же, как ранее – с властью чужеземных захватчиков– арабов). Поэтому именно среди дейлемитов Хасан ибн Саббах, проповедовавший, что тюрки – не люди, а нечистые духи во плоти, искал базу для создания своего измаилитского государства. Тем более, что среди дейлемских горцев укрылись в свое время недобитые иранскими шахами-маздаяснийцами из династии Сасанидов сторонники коммунистического движения маздакитов (V–VI веков), продолжавшие тайно проповедовать свое учение до самого прихода в Иран арабов-мусульман (но также и после него). И потому дейлемиты оказались весьма восприимчивыми не только к «иранско-националистическому» и антитюркскому, но и к социал-революционному» аспекту проповеди Хасана, отрицавшего законность созданного на иранской земле эксплуататорами-тюрками «неправедного» государства.

Вообще следует заметить, что жестокость сельджукских правителей сама по себе приводила к народному брожению, которое, в свою очередь, эксплуатировалось и направлялось в желаемое русло низаритскими фанатиками-революционерами, стремившимися таким образом, к установлению своей собственной власти.

Подавляющая часть иранского населения была втянута в водоворот событий как бы против воли, самой силою вещей и логикой национальной, религиозной и социальной борьбы. Впрочем, довольно об этом…

Избранные Хасаном своей главной целью горный утес и стоявшая на нем крепость, расположенные недалеко от богатого западноперсидского города Казвина (примерно в ста километрах от современной столицы Ирана – Тегерана) носили название Аламут.

На основании старинных хроник, одна из которых была обнаружена историком Джувейни после сдачи крепости монголам, было принято считать, что первое укрепление на вершине горы Аламут было построено много столетий назад одним из местных царей по имени Ал-и-Джустан. Увидев севшего на вершину скалы орла, свившего там себе гнездо, этот царь дейлемитов сразу же понял стратегическую важность этого места. И повелел построить там укрепление, пришедшее, со временем, в ветхость, но восстановленное в 859 (а согласно историку Хамдаллаху Мостоури – в 840) году. В память об орле, наведшем царя на мысль о постройке на утесе крепости, гору и крепость назвали «Аламут», что означало якобы «Орлиный урок», «Орлиное наставление», «Орлиное поучение» или «Орлиная подсказка». Однако впоследствии название укрепления стали переводить иначе – «Орлиное гнездо», что, согласитесь, звучит не в пример романтичнее. В преображенном и романтизированном виде, это горное убежище вошло навечно в «черную легенду» об «ассасинах» как «замок Аламут».

Как и легендарный дейлемитский царь, «даис» Хасан с первого взгляда оценил выгодное стратегическое положение Аламута, словно самой природой предназначенного стать штаб-квартирой запланированного им иранского вооруженного восстания против тюркской власти – горным оплотом, откуда последователи единственного «правильного» толка ислама – избранники Всевышнего, пошедшие «светлым путем», «верной дорогой» измаилизма, могли начать это восстание, зная, что за его неприступными стенами пребывают в полной безопасности даже от самого могущественного врага. Конечно, на протяжении столетий множество крепостей считались неприступными и все же были взяты приступом. Но Аламут, удерживаемый низаритами, выдержал множество неприятельских осад, и не был взят штурмом ни разу. В конце концов, он склонился перед неприятелем, многократно превосходившим численно и материально низаритский гарнизон горной твердыни, осознавший безнадежность своего положения. Но взят приступом Аламут так и не был, сам отворив свои ворота перед обложившей его несметной ратью.

Кроме очевидной неприступности Аламута, имелось еще три причины, по которым Хасан выбрал именно его в качестве штаб-квартиры. Во-первых, Аламут находился достаточно далеко от столицы сельджукских султанов Исфагана. Во-вторых, в окружающих крепость селениях проживало немало приверженцев измаилитского учения. В-третьих, в крепости имелся источник питьевой воды.

«Орлиное гнездо» возвышалось над пропастью, на высоте примерно четыре тысячи метров над уровнем моря и более двухсот метров над основанием отвесной скалы, на которой было построено, которую как бы оседлало и в которую, казалось, уходило своими корнями. Крепость стояла в труднодоступной горной долине, крутые утесы по сторонам которой представляли собой дополнительные укрепления.

К воротам крепости вела только одна единственная, серпентинная, горная тропа, вившаяся среди огромных вертикальных скал, за которыми она часто не была видна. Небольшой гарнизон защитников «Орлиного гнезда» был способен, используя преимущества положения укрепления, успешно противостоять даже войску, превосходящему его численно в сто раз. В довершение ко всему, крепость располагалась в конце плодородной долины под названием Рудбар, с почвой, пригодной для сельскохозяйственной обработки, что позволяло производить и заготовлять, в мирное время, в большом количестве провизию для продовольственного снабжения крепостного гарнизона.

«Это была цитадель, входы и выходы которой, а также подступы и подходы были укреплены каменной стеной и покрытым свинцом крепостными валом» – писал Джувейни об Аламуте на момент его сдачи монголам. Справедливости ради, следует заметить, что таким он стал за столетия измаилитского владычества. Но ко времени появления под его стенами Хасана ибн-Саббаха, часть стен горной крепости заметно обветшала и нуждалась в ремонте..

Тем не менее, взять штурмом превосходно укрепленный, как людьми, так и природой, Аламут было практически невозможно. Если верить упомянутому нами выше иранскому летописцу Рашид ад-Дин Фазлуллаху ибн Абуль Хайр Али Хамадани, автору фундаментального исторического труда «Сборник летописей» («Джами ат-таварих»), монгольский хан Хулагу, после сдачи «Орлиного гнезда» изнуренными долгой осадой низаритами монголам в 1256 году, поднялся наверх для осмотра покорившейся ему твердыни, и «от величия той горы прикусил зубами палец изумления». Возможно, хан даже сказал своим спутникам, как впоследствии – соратник Наполеона генерал Каффарелли при сдаче французам главной крепости ордена иоаннитов-госпитальеров на острове Мальта: «Хорошо, что внутри были люди, чтобы открыть нам ворота!», или что-нибудь в этом роде. Но история об этом умалчивает…

Хасан был человеком умным, и понимал, что с имевшимися в его распоряжении силами крепость взять приступом не сможет. Однако даже самые мощные стены не устоят перед более изощренной тактикой. Хасан решил применить военную хитрость. Разработанный им план захвата Аламута был поистине шедевром стратегии. В 1090 году, за шесть лет др начала первго «вооруженного паломничества» западноевропейских «франков» в Землю Воплощения, «даис» начал приводить свой план взятия Аламута в действие. Первым делом он наводнил район, прилегавший к крепости, множеством «даисов», принявшихся усердно обращать в измаилизм тех представителей местного населения, которые до сих пор оставались незатронутыми измаилитской пропогандой. Сельджукский визирь – тот самый Низам аль-Мульк, который, согласно упомянутой выше легенде, якобы учился вместе с Хасаном в медресе, не на шутку встревоженный угрозой султанату, исходившей от Хасана (которого визирь считал «засланным казачком» – агентом египетских Фатимидов), разослал по державе грамоты-фирманы с приказом взять смутьяна под стражу. Однако Хасан бесследно исчез, как будто «растворился», и, добравшись неузнанным до Аламута, методично готовился овладеть этой горной твердыней.

Комендантом крепости Аламут был Алави Махду (а согласно Джувейни – Ал ид по прозвищу Махди – опять Махди!), назначенный на эту должность тогдашним сельджукским султаном Малик-(или Мелик-)шахом I. Поговаривали о его симпатиях и склонности к измаилизму. Так ли это было на самом деле, или нет, ведомо одному Аллаху. Скорее всего, нет. Но одного человека при всем желании недостаточно для удержания крепости, даже такой, как Аламут. Между тем, среди гарнизона подчиненной Алиду (чье имя одначает по-арабски «великодушный», «щедрый») крепости было немало измаилитов – «даисы» ибн Саббаха свое дело знали и даром хлеб не ели. Алави Махду был осведомлен об этом, но бессилен остановить процесс измаилитизации своего гарнизона. Хасан же, в соответствии со своим планом, внедрял в седу местного населения все больше своих проповедников-вербовщиков. Со своей стороны, это местное население явно симпатизировало измаилитскому делу. Во-первых, в надежде на успех этого дела, во-вторых – в надежде таким образом защитить интересы иранцев от поползновений тюркских захватчиков, завладевших иранскими землями. В сочетании с большими симпатиями населения региона к мусульманам-шиитам вообще, все вышеперечисленные факторы, в совокупности, не могли не обеспечить Хасану успеха.

Хасан перебрасывал в Аламутский регион все больше «даисов» из других частей Ирана, с каждым днем изменяя баланс сил все больше в свою пользу. Тем временем, распропагандированные им и его «даисами» воины аламутского гарнизона все настойчивей старались обратить в измаилизм и самого раиса-коменданта «Орлиного гнезда». Пытаясь как-то договориться с соблазнителями, комендант якобы сделал вид, что прислушался к их проповеди, но затем отправил всех соблазнителей из крепости вниз, в долину, закрыл за ними ворота и отказался впустить обратно. Но затем, поразмыслив, все-таки впустил выдворенных им незадолго перед тем измаилитов. Впущенные в крепость, они уже наотрез отказались покидать «Орлиное гнездо». Между тем, вместе с возвратившимися воинами 4 сентября 1090 года (по «франкскому» летоисчислению) в Аламут был тайно проведен Хасан ибн-Саббах. Какое-то время он скрытно прожил в Аламуте под именем Дикхуда. Пока не счел возможным раскрыть свое инкогнито. Поняв, какой опасный противник оказался в стенах вверенной ему султаном Малик-шахом I крепости, Алид-Алави обратился за помощью к воинам своего гарнизона. Но помощи от них не получил. Столь многие из них уже стали к тому времени измаилитами, что вряд ли горстка оставшихся невосприимчивыми к измаилитской пропаганде смогла защитить крепость от сторонников Хасана ибн-Саббаха. Измаилитским неофитом оказался даже заместитель коменданта. «Кругом измена, трусость и обман!»… Слишком поздно прозревший, Алид-Алави, оказавшийся во власти измаилитов, уже не мог ничего поделать. Отказавшись от какого бы то ни было сопротивления, Алави Махду сдал Хасану Аламут. Так неприступная твердыня перешла в руки назаритов без единого взмаха меча. Позднейшие историки изощрялись в описании ужасной казни, которой злополучный комендант был якобы подвергнут измаилитами. В действительности же все было совсем иначе. Злосчастному Алиду позволили покинуть Аламут с выданной Хасаном распиской – «чеком на предъявителя», адресованной видному султанскому военному чиновнику (и одновременно – тайному измаилитскому агенту) – раису (начальнику – В. А.) Музаф-фару Мустафи, коменданту расположенной в горах Эльбурса крепости Гирдкух (которой предпочитавший «поспешать, не торопясь», Хасан ибн Саббах овладел через шесть лет, в более благоприятной, по его мнению, для измаилитского дела обстановке) и одновременно – правителю североиранского города Дамгана. Явившись к раису, Алави Махду тотчас же получил, к своему удивлению, от раиса полагавшуюся ему за сдачу крепости плату в размере трех тысяч золотых динаров.

Существует, впрочем, и другая версия захвата Аламута, согласно которой семеро низаритских «даисов» (включая и Хасана ибн Саббаха) войдя в доверие к коменданту крепости, силой скрутили его, когда он угощал их (совершив тем самым возмутительное преступление, с точки зрения традиционного мусульманского гостеприимства, подняв руку на радушного хозяина, преломившего с гостями хлеб, то есть разделившего с ними трапезу), и впустили в крепость своих сторонников.

Как бы то ни было, Алид-Алави, в полном соответствии с двумя значениями своего имени, «великодушно» сделавший Хасану ибн Саббаху «щедрый» подарок в виде «поднесенного на блюдечке» вождю еретиков «Орлиного гнезда», был последним человеком на Земле, который видел Хасана ибн Саббаха переодетым, скрывающимся, гонимым и настороженным. Отныне тот стал «царем горы» (хотя и не «Горным старцем»).

Бескровное взятие Аламута стало впечатляющим началом организованного Хасаном ибн-Сабахом измаилитского движения сопротивления сельджукам, ознаменовавшим собой изменение политики, проводимой измаилитами в Иране. До сих пор они действовали подпольно и тайно, однако эффектное взятие Аламута придало измаилитам региона уверенности в своих силах и способности вступить в открытую борьбу с сельджуками. Однако Хасан полностью отдавал себе отчет в том, что резкая реакция со стороны тюрок не заставит себя долго ждать. Он направил все свои усилия на быстрое и энергичное укрепление фортификационных сооружений доставшейся ему без пролития крови твердыни, восстановление ее стен, во многих местах обветшавшие в предшествующий период заброшенности и упадка, а также налаживание водоснабжения, что было не менее (если не более) важно. Полностью сознавая, что будет вынужден, вместе со своими людьми, жить за счет прилегающей к Аламуту местности, он, с целью максимального увеличения объема сельскохозяйственного производства, позаботился о создании в простиравшейся у его подножия долины разветвленной системы орошения, и о посадке многочисленных плодовых деревьев. Затем он занялся созданием вокруг собственно Аламута внешнего оборонительного пояса. С этой целью Хасан овладел – аналогичным способом – целый ряд других крепостей, расположенных на высоких горных вершинах вокруг своей штаб-квартиры, а также построил ряд новых укреплений на других возвышенностях, представлявшихся ему неприступными. При выборе мест их постройки он руководствовался вполне определенными требованиями. Все они должны были располагаться на большой высоте, иметь внушительный, величественный вид и обеспечивать обороняющим их гарнизонам возможность держать оборону продолжительное время, даже перед лицом многократно превосходящего противника. Одновременно он продолжал свою миссию – успешно обращал, или, если угодно, вербовал все новых адептов к вящей славе измаилитского дела, расширяя социально-военную базу низаритского ордена и укрепляя свои позиции в регионе.

Как бесстрастно сообщал иранский летописец:

«Завладев Аламутом, Хасан напряг все силы, чтобы захватить округа, смежные с Аламутом, или места, близкие к нему. Он овладел ими путем обмана своей проповедью. Что же до тех мест, где не были обмануты его речами, он завладевал ими убийствами, войной и кровопролитием. Везде, где он находил утес, годный для укрепления, он закладывал фундамент крепости».

Вообще Хасан ибн Саббах вел себя совершенно непонятно для властей предержащих (как духовных, так и светских) тюркского султаната Сельджукидов. Так еще никто себя не вел в исламском мире. Обычно пророки нового толка (или подтолка) в исламе, включая измаилитских, странствовали из селения в селение, из города в город, скрываясь от властей, и проповедовали втайне. Хасан же засел в неприступной горной твердыне и с высоты ее грозных башен открыто и дерзко бросал вызов всем владыкам земным. Со всех концов не только султаната Сельджукидов, но и всего необъятного исламского мира к нему стекались все новые сторонники. Уходя в «Орлиное гнездо», человек становился неподвластным владыкам земным, будь то сам сельджукский султан или «опекаемый» им аббасидский халиф. Что же касается его загробного блаженства в лучшем мире, то заботу об этом всецело брал на себя Хасан ибн Саббах.

Не следует забывать, что для человека Средневековья (причем не только измаилита, не только шиита и не только мусульманина вообще!) рай и ад были понятиями не менее реальными, чем окружающая его земная действительность.

Короче говоря, число сторонников Хасана возрастало, но вместе с тем возрастали и опасения сельджукских властей.

Противники Хасана ибн Саббаха, подобно процитированному выше персидскому историку, обвиняли его в использовании недостойных истинного мусульманина приемов и уловок для заманивания в свои сети легковерных и невежественных поселян, а также в том, что селения, оказывавшиеся невосприимчивыми к его пропаганде, он подчинял себе военной силой, не останавливаясь перед кровопролитием и насилиями всякого рода, дабы устрашить непокорных и сломить их волю к сопротивлению. Как будто Хасан ибн Саббах был единственным, кого можно было во всем этом обвинить! Как бы то ни было, враги Хасана – в особенности сельджуки – были явно ошарашены его успехами. Они были обеспокоены тем, что мятежник-еретик, не удовольствовавшись захватом Аламута, строит, силами своих оказавшихся на удивление многочисленными приверженцев, новые опорные пункты. И понимали, что нанести ему эффективный ответный удар можно будет только достаточно крупными силами. Эмир Юрюн– (Юрун-) Таш, сельджукский правитель Рудбара, в свое время получивший захваченный Хасаном регион в пожалованье (или, как сказали бы «франки» – в лен) от султана Малик-шаха I, первым из тюркских властителей Ирана решил ликвидировать измаилитское «осиное гнездо», появившееся на подвластной ему территории. Для нападения на Аламут эмир собрал внушительное войско. Он прочесал районы, окружающие крепость, вплоть до основания горы, на которой она возвышалась, в поисках среди местного населения измаилитов. Выявленных еретиков он беспощадно истребил (но не мог быть уверен в том, что выявил и истребил всех).

Хасан ибн Саббах слишком поздно осознал, какую совершил ошибку. Он не рассчитывал, что эмир будет так оперативен, и не запасся вовремя зерном. И теперь ему нечем было кормить гарнизон и беженцев, заполнивших крепость.

Неустрашимый «даис» собрал защитников Аламута и сообщил им, что прошедшей ночью к нему явился скрытый имам и приказал крепость ни в коем случае не сдавать. И такова была сила убеждения Хасана ибн Саббаха, что наглухо отрезанные от внешнего мира низариты все как один поклялись умереть, но не уступить врагу.

Юрюн-Таш ничего не знал о бедственном положении гарнизона крепости. Ибо в осажденном тюрками Аламуте не нашлось ни одного изменника, который ввел бы тюркского эмира в курс дела.

Усилия Хасана по обеспечению создания необходимой базы продовольственного снабжения, по причине недостатка у вождя измаилитов времени, еще не достигли, поставленной цели. И перед гарнизоном окруженного плотным кольцом сельджукской осады «Орлиного гнезда» (а также – заполнившими крепость многочисленными беженцами из окрестных поселений) очень скоро замаячила угроза голодной смерти. Многие из недостаточно стойких и сильных духом осажденных были готовы сдаться и униженно вымаливать у эмира Юрюн-Таша пощады и милосердия. Тем не менее, Хасану всякий раз удавалось силой своего ораторского таланта и убеждения уговорить их проявить стойкость и еще немного потерпеть. Согласно Джувейни, ибн Саббах уверял их, что узнал из послания, полученного им от самого фатимидского халифа аль-Мустансира, отца «скрытого имама» Низара, что Аламут – счастливое, удачное место, и пребывающим в нем верным последователям измаилизма всегда будет сопутствовать удача. Поэтому им не следует унывать и падать духом. Воины гарнизона в очередной раз дали Хасану убедить их своим красноречием и решили держаться в «Орлином гнезде» до конца. В конце концов, Юрюн-Таш потерял терпение, снял осаду и увел свое воинство от Аламута. С того самого дня Аламут был прозван измаилитами (да и не только ими одними) «балдат аль-икбал» – «городом удачи».

Между тем, измаилитский мятеж приобретал все большие масштабы. Особенно успешно антисельджукское восстание развивалось в области под названием Кухистан, на границе между современным Ираном и Афганистаном. Его не слишком многочисленное население было сосредоточено в основном в ряде оазисов, разбросанных по обширной соляной пустыне. Изолированное расположение, суровая жизнь, тяжелые условия существования всегда способствовали независимости Кухистана, населенного гордыми и вспыльчивыми по натуре людьми, особенно остро и болезненно воспринимавшие всякую неправду и несправедливость, но вынужденными, скрепя сердце, смиряться с ними, при отсутствии харизматичного вождя, способного поднять их на борьбу. В описываемое время область находилась под жестоким гнетом властолюбивого и агрессивного сельджукского владыки. Вдохновленный проповедью направленного Хасаном ибн Саббахом (чья харизматичность не подлежала сомнению) в Кухистан опытного и красноречивого «даиса» по имени Хусейн Каини (или Хусейн из Каина), весь изнывавший под сельджукским гнетом, регион буквально взорвался, подобно вулкану. Всегда склонное и восприимчивое к эзотерическим религиям (Кухистан даже под властью Арабского халифата продолжал хранить верность иранской маздаяснийской вере, пока не стал сферой успешной шиитской проповеди), население региона поднялось на борьбу с оккупировавшими его тюркскими захватчиками. Под влиянием успехов восставших кухистанцев сельджукское иго было свергнуто местным населением и других частей Ирана. Так в огне и крови рождалось новое, орденское измаилитское государство.

Хасан своими проповедями затронул самые сокровенные душевные струны своей паствы, искусно взывая к глубоко укоренившейся ненавистью иранцев к сельджукской власти. Эта ненависть имела не только религиозные (иранцы-шииты против сельджуков-суннитов), но и социальные, а также «националистические» корни. При желании можно видеть в Хасане ибн Саббахе проповедника «теологии ненависти», предтечу «ариософов» и других расистов более поздних эпох. Однако, прежде чем произносить над ним свой приговор, не помешало бы учесть, что подобные взгляды были распространены среди иранцев издавна – еще древний арийский пророк и основатель маздаяснийской веры Заратустра-Зердешт-Зардушт именовал в своих «Гатах» кочевников-туранцев (с которыми иранцы, а за иранцами – и арабы впоследствии стали, по созвучию, ассоциировать тюрков-турок), нападавших на праведных земледельцев Ирана (Арианы, то есть «страны ариев») порождениями злых духов – дайвов (дэвов, дивов) и самого Князя Тьмы, духа Лжи и Зла – Ангхро-Майнью (Аримана). Мало того! «Вредными демонами» («демонами-вредителями») и «порождениями Аримана» оседлые иранские маздаяснийцы называли кочевые скотоводческие племена не только тюркского происхождения, но и, например, парфян или арабов-бедуинов – тайев.

Аналогичные упоминания содержатся в разных частях священной книге ариев-маздаяснийцев древнего Ирана – «Авесте». После грехопадения первого (согласно авестийским книгам «Видевдат», 2 и «Яшт», 13.130) или третьего (согласно остальным авестийским текстам) земного правителя Йимы (у мусульман его именовали Джамшидом), в мир пришло Зло. Высшее творение Духа Добра и Правды Ахура-Мазды (Оромазда, Ормазда, Ормузда) – род людской – стал несовершенен духовно и телесно, люди не только утратили земное бессмертие, но и приобрели физические недостатки (которые считались «печатью» Аримана»). Появились целые «народы-храфстра» («храфстра» означает по-авестийски «мерзость», «скверна», «нечисть», «злодать»), целые «дэвовские (демонические, бесовские) расы»: «Говорят, что Йима, когда величие (то есть «Хварно – Божественная Благодать», а по другому толкованию – разум) покинуло его, из страха перед дэвами (демонами, бесами) взял дэва женского (пола) в жены, а Йимак, которая была (его) сестрой, отдал в жены дэву; и от них пошли…люди-обезьяны, и… другие всяческие уродства; к «народам-храфстра» в «Авесте» причисляются, кстати, и негры.

Примеры такого рода можно было бы приводить до бесконечности – и проще всего ссылаться при этом на «дремучее невежество и суеверие» древних обитателей Земли. Готский историк Иордан в своей «Истории» именовал гуннов (между прочим, тоже родственное тюркам племя) плодом совокупления колдуний-алиорун со злыми духами. Средневековые летописцы христианской Европы именовали напавших на нее в XIII веке татар Бату-Хана (с легкой руки французского короля-крестоносца Людовика IX Святого) «тартарами», то есть «исчадиями ада», «сынами преисподней» (по античному названию глубочайшей части подземного мира, в которой мучились самые страшные грешники, например, богоборцы-титаны – Тартару; от слова «Тартар» происходит также наше выражение «провалиться в тартарары»), а монголов – опять же по созвучию – ассоциировали с ветхозаветными «магогами» (которым надлежало напасть на народ Божий в конце времен). Как бы то ни было, Хасан ибн Саббах, используя давнее предубеждение иранцев («арийцев») против всех не иранцев («неарийцев») вообще (не случайно шиизм, как течение, резко оппозиционное по отношению к «неправедным», «неверным» арабским халифам Дамаска, Самарры и Багдада, хотя и возник первоначально в арабской среде, но укрепился и развился именно в иранских областях) и против «туранцев» (в описываемое время ассоциируемых однозначно с тюрками) – в частности, привлек на свою сторону всех, обиженных этими тюрками (в данном конкретном случае – сельджуками). В этой связи автор настоящего правдивого повествования считает уместным лишний раз напомнить уважаемым читателям о том, что не кто иной, как второй «праведный» халиф, соратник самого пророка Мухаммада, основателя ислама, знаменитый Омар, повелитель правоверных, отнявший у христиан Дамаск, погиб при входе в мечеть от шести ударов кинжала, направленного в его грудь не кем-нибудь, не каким-нибудь арабом, иудеем, сирийцем или греком, а именно новообращенным в ислам иранцем – персом Абу Лаулу Перозом. Да и о том, как пал под кинжалами убийц (по некоторым сведениям – египетского, но по другим – иранского происхождения) и третий «праведный» халиф – Осман ибн Аффан – «один из десяти, обрадованных раем» – в собственном доме в Медине. Факт, что и говорить, многозначительный. Что ни говори, а традиции – великая вещь…

Следует заметить, что своеобразный «иранский национализм», или даже «иранский шовинизм», проповедуемый Хасаном ибн Саббахом на территории Персии и сопредельных земель, был специфически ирано-измаилитским явлением, не характерным для «западного» измаилизма, распространенного в Миере, Ифрикии, Сирии, Йемене или Индии.

В тяжелые периоды истории угнетенные всегда ждут харизматического учителя, наставника, ждут несущего им освобождение (пусть даже иллюзорное) спасительного слова вдохновенного проповедника и «всегда правого» вождя. Проповедуемая Хасаном ибн Саббахом своеобразная революционная «теология освобождения» была настолько проста, что ее мог понять даже самый неграмотный и темный земледелец или же ремесленник (собственно говоря, именно на этих «нищих духом», «простецов» она и была рассчитана). Эта программа освобождала адептов нового учения от необходимости думать и самим принимать решения. Утверждая, что вождь и пророк знает абсолютную и окончательную истину. Она облачала эту истину в темные покровы аеличайшей тайны и обещала «верным, претерпевшим до конца», безоговорочное спасение и вечное блаженство.

В общем и целом, проводимая иранскми измаилитами политика во всех своих аспектах вполне соответствовала чувствам и настроениям угнетенных классов Ирана. Многое в подходе и практике измаилизма (как и карматства, отчего их порою и путали) весьма напоминало позднейшие уравнительские социальные модели. В измаилитской иерархии не было место сословным, или классовым, различиям. Все члены низаритского «сообщества равных» относились и обращались друг к другу, как к «товарищам» (или, по-арабски, «рафикам»)[10]10
  Наряду с этим общим употреблением слова «рафик» («товарищ»), в качестве формы обращения всех измаилитов друг к другу (как впоследствии – членов коммунистических партий), в иерархии учрежденного Хасаном ибн Саббахам низаритского ордена существовала степень «рафика» («товарища», «компаньона»), стоявшего ниже «даиса».


[Закрыть]. Руководящие должности в ордене они занимали в зависимости от своих заслуг перед измаилитским «общим делом», а не в зависимости от своего социального статуса или происхождения. Сменивший Хасана ибн Саббаха, после его смерти, в должности главы ордена – «худжи» (о значении данного звания будет подробней рассказано далее), перс-простолюдин Кийя Бузург-Умид, сын простого земледельца Кийя Мухаммеда, служил ярким примером низаритского «функционера», добившегося высшего положения в иерархии, выбившись «из грязи в князи». Лидер измаилитов уделял большое внимание общественным работам или, выражаясь сегодняшним языком, «коммунальным проектам» (вроде строительства крепостей, дорог, плотин и дамб, прокладки ирригационных сооружений или совместной обработки земли), отражавшим стремление увековечить скорее совместные, коллективные усилия и достижения всех ее членов, чем заслуги отдельных ее представителей, какими бы выдающимися они ни были (освободив своих приверженцев от уплаты «даней-выходов» сельджукским султанам, Хасан ибн Саббах мобилизовал их на безвозмездные строительные, оросительные и полевые работы). Кроме того, измаилитское движение носило ярко выраженный иранский характер, поддерживая сохранение и усиление национального духа иранцев, населявших регионы, подпавшие под влияние низаризма. В качестве религиозного языка подчиненного ему движения Хасан предпочитал использовать не арабский, а персидский – и это резко отличало его от предшественников на стезе измаилитского «построения светлого будущего» – взять хотя бы тех же Фатимидов. В результате всех перечисленных выше обстоятельств, возглавляемые Хасаном иранские повстанцы (порой их называют «восточными измаилитами», в отличие от «западных измаилитов» Магриба и Миера) смогли обеспечить себе непререкаемую поддержку значительной части народа, безмерно угнетенного жестокими сельджукскими налоговиками (в большинстве своем, между прочим, иранского происхождения, как и вообще большинство чиновников возглавляемого тюрками, как правящим слоем, султаната – такая вот диалектика!) и чужеземными, да вдобавок недисциплинированными и своевольными, местными тюркскими беями, чей произвол делал бремя иранских земледельцев, городских ремесленников и торговцев еще тяжелее. Все это помогало Хасану улавливать в свои сети и поднимать на борьбу с сельджуками все больше простолюдинов. Причем – и это важно отметить! – к измаилитскому движению присоединялись не только шииты.