Читать книгу "Красное Село. Страницы истории"

Завершая рассказ о содержании лагерей и маневров, хочется привести описание военного поля, оставленное П. Н. Красновым. Он разделил свои воспоминания на две части: «военное поле днем» и «военное поле ночью». Окунемся же и мы вместе с безусым юнкером в атмосферу лагеря, увиденную глазами дневального:

«Я любил дневалить на передней линейке. Заступишь в двенадцать часов, после смены, в рубашке, подтянутой ремнем, с лопатой, в бескозырке, повесишь шинель под гриб, станешь на фланге линейки и смотришь на военное поле.

Сейчас оно пусто. Лагерь обедает. Слышно, как от соседей стрелков, с задней линейки доносится грубое, в унисон солдатское пение: „Очи всех на Тя, Господи, уповают…“ Им вторит нотное пение юнкерского батальона: „И Ты даеши нам пищу во благовремении…“ Снова перебивает мужской, немного угрюмый хор стрелков: „Отверзаеши Ты щедрую руку Свою и исполняеши всякое животное благоволение“. Загудели сзади, снизу солдатские голоса, а на военном поле – тихо. Звонкий июльский ветер завевает пыльные смерчи по вытоптанной земле. От Лабораторной рощи отделился какой-то предмет, точно там по полю ползет большая букашка. Постепенно становится видно, что это зарядный ящик, определились два уноса, ездовые на них, впереди фейерверкер гарцует на гнедом коне. Легкая пыль вьется от него. Ее относит в сторону. Ящик свернул к Красному Селу и исчез в балке. По серому Гатчинскому шоссе, спускаясь с Кавелахтских высот, у самой батареи, несется тройка. В коляске сидят офицеры в белых фуражках – кирасиры спешат на ученье. Тройка проносится совсем недалеко от нашей линейки. Легкая серая пыль курится за нею. Уже и тройки не видно, она скрылась в садах Красного Села, а пыль все стоит длинной полосой над шоссе. Левее меня, под грибом, сладко зевает дневальный второй роты, дальше стоят дневальные Константиновского училища, еще дальше за оврагом виден орудийный парк Михайловского училища, и вдоль него тихо шагает часовой-юнкер с обнаженной шашкой. Перед лагерем Николаевского кавалерийского училища, как скелет какого-то допотопного животного, высится продолговатое, яйцевидное хитрое сплетение тонких деревянных балочек, металлических скреплений; это строится и никак не может достроиться – денег нет – воздушный корабль инженера Костевича – прообраз грядущих немецких „Цеппелинов“. Второй час дня. Из-за Гаргина вьется легкая прозрачная пыль; показались всадники и длинными колоннами по три, синея сосновыми крашеными пиками, блистая их копьями, на военное поле эскадрон за эскадроном выходит Л.-Гв. Атаманский полк – мой полк. Еще год!..

„Мой полк“ вытянулся длинной кишкой, построил взводную колонну, прошел вдоль шоссе и у 2-й версты заехал и стал тылом к лагерю четырьмя линейками развернутых эскадронов. На правом фланге стали на серых конях трубачи, и заблистали на солнце золотые трубы. Голубые фуражки, темно-синие мундиры, с белыми ремнями амуниции слились в однообразно красивую линию. Ветром донесло веселые звуки бодрого марша, и видно, как скачет к полку командир на соловом жеребце. Вихрем разлетелись по местам трубачи, зазвучали, запели трубы сигналы, им завторили команды командиров – началось полковое ученье.

Далеко к лаборатории ушел полк, зашел плечом, и было видно, как стлались по земле на карьере лошади заходящего эскадрона, когда ось заезда стояла неподвижно. Полк скрылся в складке поля и совсем неожиданно показался у Красного Села. Там он повернул кругом и вдруг рассыпался жидкою „лавой“. Поскакали по всему полю казаки, снимая на скаку винтовки. „Тах… тах“, – постукивали выстрелы, протяжный гик несся по полю. Белые дымки выстрелов таяли в воздухе. Лава захватила наш овраг. Голубые фуражки скатывались к дубкам в овраг, проносились мимо наших редутов и люнетов и взлетали, минуя кегельбан, на нашу площадку перед бараками. В двух шагах от меня проскакал красавец, черноусый казак, на буром сытом коне. Голубой вальтрап (толстое суконное покрывало под седлом. – В. П.) развевался, на скаку колыхалась заброшенная за плечо пика, казак скинул винтовку с плеча, приложился назад в воображаемого противника и выстрелил на скаку. Какая это была красота, какая удаль и молодечество! „Неужели – еще год – и я буду в этом полку, и это будут мои люди – мои казаки?“

Год!.. Целый год ожидания… Вечность!

Где-то далеко в две трубы протрубили сбор, и полк собрался в тесную резервную колонну и спешился… Вправо, у Красного Села, из длинной взводной колонны, алея шапками и пиками, развернулись четыре эскадрона Лейб-Гвардии Казачьего Его Величества полка, там величественно и гордо затрубили трубачи поход, сверкнули выхваченные из ножен шашки, пики склонились долу, все шире и машистее становится рысь, и вот сорвались, понеслись карьером… Кто устоит перед этим мощным скоком коней, перед молчащим грозным строем?!

Воспоминания уроков тактики и военной истории, страницы прочтенных описаний сражений встают в памяти. Вот он – какой был наш казачий Лейпциг… Вот она, масса, помноженная на квадрат скорости, – сила!

Сильно, сильно бьется сердце.

Свалил полуденный зной. Время – к четырем часам. Наши роты строятся на ученье. Меня подменил очередной дневальный, но я не ушел с линейки. Я сижу на скамеечке на лицевом крыльце барака и смотрю на военное поле, кипящее войсками. Дежурный по роте портупей-юнкер Абхази дал мне бинокль, и я вижу в него, как из Красного Села на военное поле выходят кирасирские полки в белых фуражках. На гнедых лошадях – Кавалергарды, на вороных – Конная Гвардия, на караковых – Кирасиры Его Величества, и на рыжих – Кирасиры Ее Величества. Там сверкают трубы, скачут на серых конях трубачи за своими полковыми и эскадронными командирами, и полки то сожмутся в тесную колонну, то станут строгими линиями эскадронов. Шаг, рысь, немного тихого галопа и опять шаг… шаг… шаг…

Кавалерия доживала свой век. Ждала встряски. Мимо училища, спускаясь к озеру, направляясь к Кавелахтам, в свои стоянки в Мурьела, Варикселева и Пикколова тянутся эскадроны лейб-казаков. Впереди широким строем на жмущихся друг к другу лошадях едут песельники. Бунчуки (бунчук – древко с привязанным хвостом коня), увешанный мохрами и лентами, звенит колокольцами и бубенцами, гудит бубен, и звонок голос запевалы. Тонкой флейтой вторит ему подголосок:

 
– Ах ты, сад ли мой сад,
Сад – зеленый виноград…
 

Заглушая пение, гремит навстречу пехотный оркестр. Гулко бьет турецкий барабан, бодро поют трубы и валторны – Лейб-Гвардии Финляндский полк, рота за ротой, всеми шестнадцатью ротами вытягивается в отделенной колонне на поле. Как подобраны круто у них винтовки!.. Так ли носим их мы? Загорелые, черноусые молодцы широким машистым шагом идут мимо нашей линейки. Темные фуражки с черным околышем лихо сдвинуты набекрень, реют зеленые флажки жалонеров, за каждой ротой идут фельдфебели с рукавами, расшитыми золотыми и серебряными шевронами. На груди Георгиевские кресты за Горный Дубняк, за Плевну, за переход через Балканы – они знают то, чего мы еще не знаем. И за каждой ротой с деловым видом идет собака. Эти солдатские Шарики, Барбосы, Кабыздохи удивляли всех своею верностью роте и исполнительностью выхода на ученья.

Пахнет дегтярной смазкой сапог, пахнет кожей, махоркой, хотя никто и не курит, крепко пахнет солдатом. Не знаю – военная ли косточка во мне, как однажды сказал про меня преподаватель естественной истории в корпусе, но мне этот крепкий солдатский дух не противен, но приятен.

Полк идет так легко, будто невидимая сила несет эти две тысячи человек на опустевшее военное поле. Полк прошел овраг, построил резервный порядок – передние батальоны стали поротно в две линии, и широко раскинулись цепи… Под вечер я снова под грибом на передней линейке. Потянуло вечерней прохладой. Финляндцы проходят обратно с песнями, и звучит, звучит в ушах:

 
Гремит слава трубой.
Мы дрались, турок, с тобой,
По горам твоим Балканским
Раздалась слава про нас…
 

Эту песню сменяет такая же о турецкой войне:

 
Балканские вершины,
Увижу ль я вас вновь,
Софийские долины —
Кладбище удальцов…
 

В третьем батальоне пели свою финляндскую:

 
Мы помним дядю Коренного —
Он в нашей памяти живет…
 

А четвертый пел полковую песню:

 
Финляндцы, вы стяжали славу
Повсюду, где ходили в бой… —
В сраженьях видели забаву,
Там – каждый был из вас герой…
 

И пока не улеглась поднятая полком пыль, все слышал я торжественный напев и величавые слова полковой песни. Уже кричат по линейкам дневальные от дежурного по Авангардному лагерю:

– Деж-журным, дневальным, кар-раульным одеть шинели в рукавы…

И я кричу, надрываюсь от крика, хотя вот он, шагах в ста стоит, мой сосед, дневальный второй роты. На караульной площадке горнист играет повестку к зоре. С шумным говором выстраиваются на линейке наша и вторая роты. Юнкера в шинелях без ремней. Взводные стоят против своих взводов.

– Рота, равняйсь… Рота, смир-рно!

В вечерней тишине отчетливо слышно, как вызывает по фамилиям фельдфебель и как ему отвечают юнкера.

…Запели певучую, красивую кавалерийскую зорю трубачи в артиллерии и кавалерии, и, перебивая ее, затрубил горнист трескучую пехотную зорю: „Та-та-таратата… тати… та-та… та-та-ра-та-та“.

– На молитву! Шапки долой!

День кончен. Свежая северная ночь спускается над Красносельским лагерем.

<…>

Военное поле ночью

Еще долго горит алым полымем румяная заря за Лабораторной рощей. Вытягивается в узкую полосу, становится краснее и погасает задвигаемая лиловыми длинными тучами. Становится совсем темно. В бараках затихли, уснули юнкера. Неподвижно стоит часовой у знамени – не шелохнется. Где-то далеко идет воз и долго слышно, как скрипят плохо смазанные колеса, и веет оттуда запахом свежего душистого сена.

Сильно вызвездило. Широким котлом раскинулись семь звезд Большой Медведицы, и над самым Красным Селом ярко блестит наша родная Полярная звезда. Алмазами играют пучком собравшиеся веселые звездочки Плеяд… Глаз ищет Марса и Венеру. Венера уже ушла за горизонт. Марс горит алым пламенем. На военном поле ночная тишина. Низкий туман ползет из оврага. Белесыми волнами он постепенно заливает военное поле. Вправо чуть мигают редкие желтые огни фонарей у полковых гауптвахт. Впереди сумрак и серые волны тумана.

Батарея на маневрах. Красное Село, 2 августа 1913 г.

В эти ночные часы призраки двухвековой солдатской службы наполняют военное поле. Нижегородские драгуны Петра Великого встают из забытых, осыпавшихся, безкрестных могил и галопом скачут по военному полю. Рейтары и карабинеры Елизаветы, Екатерининские кирасиры „Наследника Павла“ с Паниным во главе, гусары Александра I несутся белыми видениями по полю. И мерно шагает с Семеновскою ротою маленький Суворов… Ходят волны тумана. Реют в них призрачные знамена с Императорскими орлами. Ночною таинственною жизнью призраков живет военное поле… Меня подменили, и, отдохнув в бараке, я снова заступил на линейку. Все поле было в белом тумане. Оно было точно уснувшее под утро спокойное море. Еще было темно, но ночь уже прошла. В темноте стучали колеса, тяжелые подводы ехали в туман – артиллерия везла на полигон мишени. За подводами шли солдаты. Они хриплыми утренними голосами говорили о чем-то. Попыхивали в тумане папиросы-крученки. Потом еще в темноте долго двигалась, погромыхивая металлическим стуком, батарея, и, когда стало светать, гулко и громко, будя день, ударила пушка на полигоне.

И пошла, перекатываясь эхом, отражаясь о скаты Дудергофа, артиллерийская учебная стрельба.

Горнист на гауптвахте играл повестку.

Все больше и слышнее становились голоса в бараке. В кавалерийском училище красиво играла труба утреннюю зорю. Ей отвечали из конюшен лошади дружным ржанием. От барака потянулась длинная, еще не яркая тень. Солнце взошло.

Лагерный день наступил»[67]67
  Краснов П. Н. Памяти императорской русской армии. С. 94.


[Закрыть].

Завершив описание всей разнообразной деятельности солдат и офицеров на маневрах, стоит заглянуть «внутрь» лагеря, познакомиться с бытом, увлечениями, жизнью тех людей, что составили славу Российской гвардии. Нужно отметить, что историки последние годы все больше и больше обращаются к бытовым картинам, справедливо считая, что войны, социальные конфликты, смена властителей – это далеко не вся история. Эта сфера новых интересов получила название «истории повседневности». В ней, в этой, казалось бы, обычной человеческой жизни, как в зеркале, отражаются тенденции развития всего государства. А иногда «снизу», из быта, из стратегий успеха или выживания конкретного человека или группы людей вырастают значимые социальные явления – революции, контрреволюции, общественные движения. Поэтому, несомненно, нам стоит обратиться к быту и жизни гвардейского лагеря, тем более что воспоминания, оставленные участниками маневров, в большей части посвящены именно им и предоставляют много материала для размышлений и наблюдений. Именно по такой схеме – сначала фрагмент воспоминаний, а потом комментарии к нему, мы и построим наш рассказ о быте красносельских лагерей.

Офицеры императорской конной гвардии за игрой в карты во время маневров в Красном Селе в 1912 г.

Яркое описание быта пажеского корпуса в лагере оставил О. А. Хазин:

«Мы жили дружно со всеми училищами, за исключением Павловского пехотного. Со времен давным-давно забытых, антагонизм между пажами и павлонами традиционно передавался из поколения в поколение. Они нас презрительно называли „пижами“ и „шаркунами“, а мы их „павло-нами“ и другими менее благозвучными именами. Их было 600–700 человек, нас всего 60–70. Физическая сила явно была на их стороне и, пользуясь ею, они часто притесняли нас. Много было столкновений с павлонами, и главной ареной этих столкновений являлось Дудергофское озеро. Если во время катания в нашей единственной лодке мы не были начеку, то могли быть уверены, что она очень быстро будет окружена многочисленными лодками павлонов и перевернута в воду со всеми сидящими в ней пажами. Мы мстили их грубой силе как могли. Павлоны, идя на стрельбище, должны были пересечь парадную линейку у нашего барака и пройти по дороге, отделяющей нас от Лейб-гвардии Финляндского полка. Как только раздавался крик дневального: „Павлонов несут!“, мы были готовы к их встрече. Если они шли под командой офицера, то – увы, для нас все проходило спокойно. Если же офицера не было, то мы вооружались всевозможными причудливыми медицинскими аппаратами, в том числе огромным, специально для этого заготовленным пульверизатором. Пропустив павлонов через переднюю линейку, мы, предшествуя и следуя за ними, „дезинфекцировали“ какой-то невероятно плохо пахнущей жидкостью дорогу их прохождения. Великолепно дисциплинированные и во всех отношениях блестящие павлоны, свято сохраняя неприкосновенность своего строя, ничем не могли реагировать против наших выходок, и только их озлобленные взгляды высказывали их душевное состояние.

Когда наши отношения с павлонами обострялись настолько, что рисковали вылиться наружу и впутать в наши „семейные дела“ начальство, мы взаимно искали исхода к успокоению темпераментов. Таков был случай во время инструментальных съемок в 1912 г. Павлоны стали вытаскивать наши триангуляционные вехи и переставлять их на другие места. Мы, конечно, не остались в долгу и последовали их примеру. Такое положение вещей не могло продолжаться, так как оно лишало возможности как нас, так и павлонов продолжать съемки и отозвалось бы весьма плачевно на наших учебных успехах. Инцидент, к счастью для обеих сторон, был скоро улажен. Наш фельдфебель Безобразов и фельдфебель павлонов встретились где-то на нейтральной почве и пришли к соглашению, по которому павлоны обещали сохранять неприкосновенность наших вех, а мы, со своей стороны, обещали не „дезинфекцировать“ дороги при их прохождении мимо нашего барака. Компромисс этот строго сохранялся, но это не мешало тому, что потопление нашей лодки продолжалось, как и раньше, а мы вместо „дезинфекции“ нашли много других каверз, чтобы изводить павлонов. Так, например, мы завели огромные монокли на широких желтых лентах, подзорные трубы и бинокли не меньших размеров (приобретенные у Пето на Караванной), через которые мы свысока смотрели на павлонов при их прохождении мимо нашего барака. К сожалению, некоторые из наших каверз были лишены остроумия и иногда выходили из рамок приличия. Подчеркну, что наш антагонизм с павлонами был основан на традиционных, а не на личных чувствах, и являлся исключительно „групповой“, а не стихийной необходимостью. Единичных павлонов мы не затрагивали, так же как и они не затрагивали единичных пажей. Юнкер Павловского училища производящий, например, съемки на нашем лагерном участке, считался нашим гостем, и мы всегда приглашали его как в наш барак, так и к нашему обеду или завтраку.

Во время съемок мы пользовались довольно большой свободой. После утренней молитвы и переклички мы собирались в столовой для раннего завтрака. Со дня выступления в лагерь казна отпускала нам только чай, кофе, какао, сахар и по одному горячему блюду к обеду и завтраку. Поэтому нам представлялась возможность официально дополнять наш скудный казенный рацион собственными средствами. Каждый класс разбивался по собственному выбору на артели человек по 10–12 в каждой. Из этого числа каждая артель выбирала своего заведующего, обязанности которого заключались в снабжении нас всевозможными кулинарными деликатесами. Каждая артель старалась превзойти другую в тонкостях своих гастрономических вкусов, и потому при месячных расчетах наш пай намного превышал заранее установленную плату в 15–20 руб. в месяц. Для удобства в этих случаях мы забывали наши неограниченные аппетиты и капризные требования и, ни чем не стесняясь, обвиняли заведывающего артелью в его хозяйственных неспособностях. Последнему ничего другого не оставалось делать, как покрыть из собственного кармана недоимку или, во всяком случае, часть ее. Это было необходимой лептой за „честь“ быть нашим артельщиком. Ввиду этого своеобразного положения, последние выбирались только из имущих и из таких, которые не очень сопротивлялись остальным членам артели.

Заведующим нашей артелью был Дмитрий Ахлестышев, по прозвищу „Хлестаков“. В течение трех лагерных сезонов он исполнял эту обязанность, и мы не могли пожаловаться на наш выбор.

Казарма в Авангардном лагере. Из альбома Николаевского военного училища

После завтрака мы отправлялись на свои участки, как и когда хотели. На ближние участки шли пешком, а на более дальние ехали или на извозчиках, или на подводах. Если была скверная погода, мы по желанию могли оставаться в бараке. Все, что от нас требовалось, – это выполнение съемки в назначенный срок, а как мы подразделяли время для нашей работы, мало интересовало наше начальство.

Скорее для проформы и весьма редко нас посещали на участках курсовые офицеры и наш профессор топографии подполковник Орлов, по прозвищу „Алеха“. Для проверки наших знаний постоянным и неизменным последнего был: „Укажите ваше сегодняшнее место нуля (техническое выражение)“. Если начальство не находило нас на наших участках, это оставалось без последствий.

Наш участок лежал верстах в 2–3-х к востоку от Дудергофа, который в мае месяце еще пустовал. Сезон дачников и „жуков“ (дам легкого поведения) начинался только в июне, по пребыванию полков гвардии в лагерь.

Маркитантская в лагере. Из альбома Николаевского военного училища

Во время съемок мы нанимали на окраине Дудергофа небольшую дачу, где мы могли и отдохнуть, и поесть, и, при желании, выпить. Начальство, конечно, знало о нашей даче, но смотрело на это сквозь пальцы, только бы не было бы скандалов и пьянства. На даче, как и на участках, маркитанты снабжали нас всем необходимым: и питьевыми, и съедобными припасами. Нашими частыми гостями там были юнкера других училищ, главным образом Николаевского кавалерийского, с которыми мы особенно дружили.

Часов в 5–6 вечера мы возвращались домой и, сдав наши планшеты одному из специально назначенных для этого „дядек“ (забыл его имя), мы опять собирались в столовую к обеду (или, вернее, к ужину). Затем опять перекличка, вечерняя молитва и наш рабочий день окончен. И так в продолжение трех недель»[68]68
  Хазин О. А. Пажи, кадеты, юнкера. С. 107.


[Закрыть].

Лейб-гвардии Кирасирский Его Величества полк. Красное Село. 1902 г.

Из фрагмента становится ясно, что в конце XIX в. пажи на маневрах пользовались достаточной свободой, и так как происходили из знатных и состоятельных семейств, могли позволить себе достаточно комфортное существование. Впрочем, ни в гвардии, ни в училищах простое «сорение деньгами» и любые другие проявления заносчивости офицерским и юнкерским сообществом не поощрялись. Об этом говорит и В. С. Трубецкой в своих «Записках кирасира». Кстати, его воспоминания также начинаются с топографических съемок, которые для юнкеров были обязательны.

Маневры «начались с полуинструментальных мензульных съемок и каждому из нас был отведен в окрестностях Дудергофа отдельный участок местности, который мы должны были очень точно нанести на план с масштабом в 200 сажен в дюйме. В помощь нам давали малых деревенских ребятишек, которые таскали базисную цепь и помогали расставлять вехи. Мне попал довольно трудный участок, куда входил один из крутых и причудливых склонов дудергофской горы, усеянной дачными строениями.

Помимо этого склона знаменитой горы, в мой участок входил старинный Павловский редут, пашня, огороды, кустарники и кусочек железнодорожной линии Балтийской дороги, пересекаемый широким проселком. Склоны и вообще весь рельеф нужно было тщательно вычертить на плане горизонталями. Работу я должен был выполнить в недельный срок. С раннего утра и до вечера проводил я на своем участке у треноги с планшетом, визируя отдельные вехи, телеграфные столбы, шпили на дачах и составляя на бумаге причудливую и путаную триангуляцию. (Офицер), верхом на коне, дважды в день объезжал участки, проверял нас. Изредка на наших участках появлялся и сам генерал… на прекрасном гнедом коне.

Оригинальнее всех приспособился к съемкам некий Пр-в, сынок известного Московского миллионера фабриканта, попавший по протекции великой княгини Елизаветы Феодоровны вольнопером (вольноопределяющимся. – В. П.) в Лейб-гвардии конный полк. Этот увалень, женившийся перед службой на миловидной дочке известного думского деятеля и богача, работать теперь никак не хотел. Он выписал из Петербурга опытного землемера, для которого снял под Дудергофом отдельную дачу. Выписанный землемер и выполнял за Пр-ва всю работу, а сам Пр-в ограничивался лишь тем, что сидел на отведенном ему участке в кустиках, где наслаждался с молодой женой прелестями деревенской идиллии. Пр-в нанял в Дудергофе также особых махальных, на обязанности которых было следить, не едет ли начальство. И когда последнее появлялось на горизонте – махальные тотчас же сигнализировали об этом, как Пр-ву, так и его землемеру. В таких случаях из кустов проворно выскакивал Пр-в и становился у своей треноги с видом человека, поглощенного работой, а землемер со всех ног скрывался в канаву или в те же самые кусты, где таилась миловидная жена Пр-ва. Когда начальство, расписавшись на планшете Пр-ва, удалялось, землемер снова выползал из кустов и принимался за свою прерванную работу, а Пр-в возвращался к своим прерванным удовольствиям. Стоит ли после этого говорить, что Пр-в сдал топографию лучше всех нас?.. Пр-в, хотя и отбывал повинность в одном из наиболее „дорогих“ полков гвардии, однако, несмотря на высокую протекцию, офицером туда принят не был, и вышел в один из гусарских армейских полков. На самом деле, нужно сказать, что Пр-в держал себя несколько бестактно, всячески афишируя свое миллионерство, и хвастал богатством, демонстративно швыряясь деньгами, что в его положении было неумно, ибо расценивалось как известный признак довольно-таки дурного тона богатого выскочки. В гвардии это не прощалось. Сорить деньгами можно было там иной, более приличной манерой и стилем.

У нас, вольноперов, проводивших весь день с утра до вечера на своих участках, вопрос с довольствием разрешался при помощи так называемых шакалов… Шакалами назывались специальные торгаши, рыскавшие с большими корзинками на голове по Красносельскому военному полю во время кавалерийских учений и шнырявшие в окрестностях Красного и Дудергофа, поставляя пажам, юнкерам и вольноперам, производившим съемки, всевозможную закуску. Во вместительной корзинке шакала можно было найти какой угодно деликатес – сыры и колбасы всех сортов, вкусные пирожки, копченого угря, зернистую и паюсную икру, консервы из омаров, паштет из дичи, шоколад, нарзан, лимонад, водку, коньяк и даже заграничное шампанское. Шакалы прекрасно учитывали, что имеют дело со здоровыми молодыми людьми, у которых желудок тощ, но зато кошелек туг, и поэтому драли они с нас втридорога, охотно предоставляя неограниченный кредит.

Профессия шакала, по-видимому, была очень выгодной, ибо шакал после нескольких лет своей деятельности обычно приобретал где-нибудь в окрестностях Красносельских лагерей дачу, которую летом пускал в эксплуатацию.

Братья Шуваловы, продавцы мороженого и фруктов, в Авангардном лагере. Из альбома Николаевского военного училища

Мой шакал был почтенный и хитрый мужичок с окладистой русой бородой. Звали его Гаврилычем. Он передавал мне приветы от моих товарищей с соседних участков и любил с критическим видом знатока заглянуть на мой планшет, делая почтительные замечания по поводу моей работы и даже давал советы: за многие годы своей шакальной деятельности он научился кое-что смыслить в науке топографической.

Особенно наживались шакалы на офицерах во время учений на Красносельском военном поле. Впрочем, об этом речь будет еще впереди»[69]69
  Трубецкой В. С. Записки кирасира С. 98–99.


[Закрыть].

В этом фрагменте ярко показано, как местное население (и, кстати, видимо, пришедшие на заработки крестьяне из других губерний) активно влилось в дело создания инфраструктуры лагеря, неформального снабжения его продуктами питания и даже дачами на съем.

Продолжим изучение воспоминаний В. С. Трубецкого, в котором мы видим и описание шалостей, на которые решалась гвардейская молодежь, и характерные портреты воинских начальников:

«Другой раз, помню, как-то в праздник, загуляв… в Питере, мы вернулись в Красное в сопровождении духового оркестра Лиговской пожарной команды, который мы случайно перехватили на Балтийском вокзале. Нанятые и напоенные нами трубачи услаждали в вагоне наш слух до самого Красного к большому удовольствию молодых дачниц, любимые вещи которых мы приказывали исполнять, и к великому возмущению степенных дачных старичков, которые пытались составить на нас протокол, для чего приводили даже жандарма. К нашему счастью, г.г. офицеры в третьем классе не ездили, и весь этот тарарам сошел для нас благополучно, несмотря на то что на свою дачу мы с треском заявились под громоподобные и торжественные звуки фанфар, прославивших на все Красное Село нас, двоих загулявших гвардейских унтеров. До сих пор не понимаю, как это все сошло для нас благополучно! Впрочем, не перечислить всех штучек, какие мы… выкомаривали в этот шальной период топографических съемок и тактических задач в Красном. <…>

Вахмистр Баздырев любил проявить заботу и о нравственности нижних чинов третьего эскадрона. Хорошо помню его речь, которую он из года в год повторял в казармах накануне выступления полка из Гатчины в Красносельские лагеря. Речь эта произносилась им перед фронтом после вечерней переклички. Говорил он очень торжественно, причем его речь кое-где добавлялась короткими комментариями и справками стоявшего рядом с Баздыревым взводного Курятенко, большого вахмистрова друга – тоже „шкуры“ из сверхсрочных. „Ребята, – вкрадчиво гнусавил вахмистр, щурясь глазками, – завтра выступаем в Красное Село. Массыя в Красном соблазну… но и начальства в Красном тоже страшная массыя. В Гатчине – одно. В Красном – совсем другое. Возьмем, к примеру, женскую часть. Ежели ты в Гатчине женщину какую обнимешь или поцелуешь вечерком – здесь это тебе с рук сойдет. В Красном – другое. В Красном не женщины – а стервы: обнимаешь ли ты в Красном женщину, поцелуешь ли – она докажет на тебя, будто ты грех над ней совершил. Женщина разговаривать с тобой в Красном не станет. Куда она пойдет? – прямо к командиру полка пойдет, стерва! Ну, а ты, куда ты, дурачок, пойдешь тогда? (Пауза.) – В дисциплинарный батальон – вот куда ты пойдешь за свою ласку. Теперь насчет водки. В Красном шинков массыя, ребята, и опять скажу: в Гатчине – одно, в Красном – совсем другое. Коли случится тебе в Гатчине в праздничек выпить косушку вина, и дыхнешь ты ненароком вином на своего офицера – он за это губить тебя не будет, разве что наряд не в очередь даст или упрячет на сутки в полковую гаупвахту. В Красном – другое. Попробуй, дыхни там вином на чужого офицера! Он разговаривать с тобой не будет. Куда он пойдет? – прямо к командиру полка пойдет чужой офицер! Ну, а ты, куда ты, дурачок, пойдешь тогда? – (Пауза.) – В дисциплинарный батальон – вот куда ты пойдешь за стаканчик вина“.

Тут в речь вахмистра вмешивался бас взводного Курятенко: „Василий Григорьевич, про малину не забудьте сообщить“.

„В Красном огородов и садов массыя, – продолжал гнусавить Баздырев, – случится тебе днем или вечером мимо огорода идти – ты лучше за версту такой огород обойди: ты одну ягодку-малинку там, может быть, сорвал – на тебя хозяйка докажет, будто ты весь огород обобрал, потому как в Красном не женщина, а стерва. Она с тобой разговаривать не будет. Куда она пойдет? – прямо к командиру полка пойдет хозяйка огорода. Ну, а ты, куда ты, дурачок, пойдешь тогда?.. – (Пауза.) – В дисциплинарный батальон – вот куда ты пойдешь из-за одной ягодки-малины! Да, ребята, и что бы я насчет этой малинки, или насчет вина в Красном – и слова бы не слыхал. Но пуще всего, ребята, – женщинов, женщинов опасайтесь в лагерях! Поняли?“ – „Так точно, господин вахмистр, поняли“, – тихо и нестройно отвечало несколько голосов. „Расходитесь!“ – тенором командовал вахмистр. „Расходитесь!“ – как эхо повторял бас взводного Курятенко, и, громко звякая шпорами, расходились умудренные вахмистром кирасиры.

Собственно говоря, в Красном Селе, где полк размещался по квартирам, на частных дворах, солдатам жилось гораздо вольнее и веселее, нежели в Гатчине. Благодаря этому дисциплина в Красном ослабевала. В предвиденье этого хитрый вахмистр нарочно авансом запугивал молодых солдат, рисуя им про Красное Село всякие ужасы, которых там на самом деле не было. Ведь это именно Баздыреву чаще всего приходилось там выслушивать от хозяек жалобы на солдат и улаживать небольшие солдатские скандалы с хозяйками из-за ягодки-малинки и приставаний к бабам и девкам. До полкового командира такие мелочи, конечно, не доходили – разве в исключительных случаях. Баздырев был большим дипломатом и самолично прекрасно улаживал подобные конфликты. Хороший вахмистр обходился тут даже без помощи эскадронного командира, которого никогда не считал нужным беспокоить из-за пустяков»[70]70
  Там же. С. 104.


[Закрыть].