Читать книгу "Красное Село. Страницы истории"

Есть в воспоминаниях Трубецкого и описание маневров на Военном поле, где на общей сцене, явно имеющей черты театральности, появляются герои, которые уже замечены были в части описания съемок под Дудергофом – «шакалы» – торговцы съестным из местных, которые исполняют свою роль с не меньшим мастерством, чем другие участники великолепного спектакля под названием «маневры»:

«В каждой складке огромного военного поля, под каждым чахлым кустиком его, таится по шакалу, ни на минутку не теряющему из вида нашу конницу. Шакалы по своему долголетнему Красносельскому опыту уже знают, когда и куда завернет вся эта масса галопирующих всадников. Знают они не хуже самого Николая Николаевича, где и когда прикажет он своим полкам спешиться, оправиться и передохнуть на несколько минут. Этого момента они только и ждут, со всех сторон окружая нас, все время передвигаясь вслед за нами, и когда мы действительно спешиваемся для отдыха – шакалы уже тут как тут со своими корзинами. Вокруг каждого шакала уже кучка офицеров. Всякий торопится наспех выпить бутылку ситро, проглотить бутерброд с сыром или ветчиной. У шакала словно десять рук, с поразительным проворством он успевает обслужить каждого. Тут нельзя терять ни минуты, ибо вот уже раздается команда: „По к-о-о-ням!“ – и офицеры бегут к своим вестовым, державшим в поводу лошадей, дожевывая на ходу бутерброды.

– Эй, дядя, сколько с меня? – нетерпеливо спрашивает усатый поручик сангвинического вида, протягивая шакалу розовую десятирублевую бумажку. Тут уже шакал из разбитного малого вдруг превращается в какого-то придурковатого мямлю.

– Сее минуточку, вас сиаство… пять пирожков по пять пятачков… рубль двадцать пять копеек. Шоколаду не изволили брать? Рубль семь гривен… теперича нарзан…

– Да ведь я не брал нарзана!

– Извините, вас сиаство: запамятовал маленько. Сее минуточку подсчитаю…

И шакал задумчиво прищуривает глаза, словно вычисляет в уме сложную математическую формулу.

– Са-а-дись! – командуют сзади эскадронные командиры…

– А ну тебя, плут, к чертовой матери! – в сердцах кричит сангвиничный поручик, проворно присоединяясь к эскадрону, так и оставив свою десятку в руках шакала.

Добрая половина офицеров так и не успевала получить сдачи с шакала. Конечно, каждый обычно переплачивал гроши, но в общем итоге шакалы на этих учениях за несколько минут торговли делали прекрасные дела»[71]71
  Там же. С. 107.


[Закрыть].

Как обычно, талантливо и ярко описывает «шакалов» П. Н. Краснов:

«Осторожно, озираясь по сторонам, по топким полям спешит, согнув ноги, ярославский мужик-торговец с большим лотком, укрученным розовым ситцем на голове, – „шакал“. „А вот лимонад, зельтерска, бутерброды, сыр, колбаса, шоколад, апельсины, не пожелаете ли чего, господа юнкаря?“ – распевно говорит он, приподнимая лоток над головой. В заветном углу просторного его лотка есть у него припрятанная водочка и коньячок… Все это, впрочем, преимущественно для пажей и кавалеристов. Нам, Павлонам, живущим на копейки, не по карману лакомиться у „шакалов“… Разве кто-нибудь получил из дома на поддержку зелененький билет. И угощает товарищей Ланинской водой с коньяком и апельсинами. Кутит вовсю…»[72]72
  Краснов П. Н. Памяти императорской русской армии. С. 96.


[Закрыть].

Бытовые детали маневров описаны А. А. Игнатьевым в книге воспоминаний «Пятьдесят лет в строю». Как и в мемуарах Трубецкого, мы видим также портреты начальства, но, впрочем, куда более высокого, чем вахмистр Баздырев:

«Изо дня в день вся русская кавалерия меняла свое лицо. Стих „вой“ команд, передававшихся когда-то хором всеми начальниками до взводных командиров включительно, и взамен этого, по простому знаку шашкой, не только эскадрон, а целые дивизии развертывались веером в строй эскадронных колонн, производили заезды в любом направлении в полной тишине и на полном карьере – слышался лишь топот тысяч копыт. Но не нужно думать, что это произошло без затруднений. Дикий ужас охватывал всех старших кавалерийских начальников при появлении на поле долговязого всадника в гусарской форме, Николая Николаевича. Генерал-инспектора сопровождал скромный генштабист с рыженькой бородкой Федя Палицын; старый пехотинец, он выучился галопировать на своей рыженькой кобылке. Лукавый, как прозвала Николая Николаевича вся кавалерия от генерала до солдата, – заимствовав это прозвище из слов молитвы: „Избави нас от лукавого“, – взирал на учение, бросив поводья на шею своего серого коня. Федя при этом что-то нашептывал.

Но вот сигнал: „Сбор начальников отдельных частей“, и через минуту стек в руке Лукавого образно дополняет разнос подчиненных. Едкие фразы кажутся еще более ядовитыми от шипящего сквозь зубы голоса. Под конец стек взлетает резко в воздух, и слышится истерический крик:

– Я вам покажу, ваше превосходительство! Я вас выучу командовать! – Или же попросту: – Вон с поля! Не хочу видеть моих гусар!

Некоторые командиры „с положением“ при этом не робели, а командир гусар, недалекий, но невозмутимый князь Васильчиков, после крика: „Вон с поля!“ – спокойно отсалютовал, повернул коня и тут же при Лукавом скомандовал:

– Полк, по домам! Песенники, вперед!

В другой раз, на кавалерийском учении, заранее точно отрепетированном в честь приезда Вильгельма II, я со своим взводом в непроницаемой туче пыли изловчился занять в резервной колонне по сигналу „Сбор“ точное место в затылок одному из эскадронов 2-й кавалерийской дивизии. Каков же был мой ужас, когда через несколько секунд во фланг моего взвода врезался эскадрон желтых кирасир с вензелями императора на погонах. Зная свою правоту, я твердо решил не уступать им этого места, но тут же из облака пыли передо мной выросла фигура Николая Николаевича, который, оценив положение, взвизгнул на кирасир: „Живо, живо, желтяки!“ – и закончил фразу в рифму матерным ругательством. Немцы, слава богу, из-за пыли этого заметить не могли, но командир кирасир, явившись в тот же день после учения к Николаю Николаевичу, заставил его извиниться перед офицерами полка.

Главным нововведением был полевой галоп, который в насмешку называли „палевым“. Для него был введен специальный сигнал, а офицеры подобрали подходящие к мотиву слова:

 
– Сколько я раз говорил дураку:
– Крепче держись за луку!
 

Эту песенку относили не столько к слабым ездокам из новобранцев, сколько к пузатеньким генералам, полковникам и ротмистрам: многих из них этот „палевый“ галоп довел не только до одышки, но даже до отставки.

Тот же сигнал заставил в конце концов всех кавалерийских офицеров запастись часами-браслетами с секундомерами, по которым надо было точно регулировать скорость галопа: две минуты двадцать секунд – верста, пять минут – две версты, десять минут – четыре версты.

Весь нажим при внедрении новых требований Лукавый направил на старших начальников и на офицеров, выстраивая нас без частей по трое в ряд и заставляя скакать полевым галопом четыре-пять верст по хертелям, сохраняя равнение.

Проходя ежедневно на Военное поле мимо двухэтажного здания красносельской гауптвахты, расположенной как раз вблизи дворца Лукавого, мы постоянно видели в окнах арестованных офицеров – и все из кавалерийских полков; каждый из нас гадал, когда придет его черед.

Реформы генерал-инспектора встретили сопротивление со стороны вахмистров, отрастивших по традиции дородные пуза на „экономии“ от фуража. Эти полуграмотные приказчики при помещиках – эскадронных командирах – устраивали Лукавому настоящий саботаж, доказывая ему наглядно, что он губит кавалерию: русские лошади ходить, мол, как иностранные галопом не могут. Обязанные выводить на учение девять рядов во взводе, они выстраивали по девять всадников только в первых шеренгах, задние же делались „глухими“, то есть с пропусками: объясняли это хромотой большого числа коней. Или наполняли по вечерам мутную Лиговку конями всех мастей, демонстрируя этим, что непосильные требования новых уставов переутомляют ноги коней.

Одним из нововведений был вызов из строя во время учений постепенно всех начальников, с заменой их в строю младшими. И вот оказалось, что частенько, когда полком командовал какой-нибудь лихой корнет, а на взводе вместо „господ“ становились унтер-офицеры, то полк маневрировал не хуже, а порой и лучше.

После учений на Военном поле нашему полку приходилось возвращаться шагом по пыльному шоссе, которому, казалось, и конца не было. Офицеры выезжали из строя и, едучи по мягкой обочине, беспечно болтали, а солдаты по команде: „Песенники, вперед!“ затягивали песни, к которым большинство офицеров относилось совершенно равнодушно: любителей русской песни среди нас было мало, и когда я иногда выезжал за запевалу, товарищей это явно шокировало.

Впереди полка, тотчас за трубачами, везли штандарт в сопровождении ассистента из офицеров, с шашкой наголо. Никому из нас не нравилось сопровождать штандарт. Офицеры прозвали эту „полковую святыню“ – Эрнестом, по имени модного петербургского ресторана; под этим псевдонимом штандарт фигурировал в наших спорах, и солдаты не могли поэтому догадаться, о чем мы торгуемся после вопроса – кто едет сегодня к Эрнесту?! Нельзя же всегда было говорить по-французски, чтобы скрывать от своих солдат то, что мы хотели скрыть от них.

Лагерный сбор заканчивался большими корпусными маневрами в царском присутствии. Для господ офицеров это являлось большим событием, связанным с отлучкой из насиженных за лето красносельских дач. Появлялись на сцену комфортабельные собственные офицерские палатки, устилавшиеся подчас драгоценными персидскими коврами. Главной заботой полка была перевозка офицерской артели – с буфетчиками, поварами, посудой и тяжеловесным полковым серебром. Все это тянулось на крестьянских подводах. Полковой обоз разбухал до невероятных размеров, особенно из-за подвод, нанимаемых офицерами на собственный счет для перевозки их палаток и чемоданов.

Места биваков были известны заранее, и потому, подойдя к месту ночлега, мы находили уже палатку-дворец, в которой при свете канделябров подавался изысканный ужин с винами и шампанским, совсем как в городе. Лакеи и денщики стлали в палатках походные постели для „господ“, и только длинные ряды коней на коновязях напоминали ржанием о нашем военном ремесле.

Мне, впрочем, редко удавалось пользоваться всем этим комфортом, так как я попал в число тех четырех-пяти офицеров, которых заранее предназначали в начальники разъездов. Самыми опасными противниками в этих случаях считались казаки, которые на своих легких конях пробирались в ночное время по пересеченной местности с большей легкостью, чем наши тяжеловесные разъезды.

Если для нас, молодых офицеров, все эти полурусские названия, как Хейдемяки, Кавелахты, Парголовы, все эти угрюмые леса и приветливые на первый взгляд, а на самом деле – непроходимые, болотистые луга представляли собой действительно незнакомую и интересную обстановку, то для нашего начальства, изъездившего эти места вдоль и поперек в течение добрых двух или трех десятков лет, все это было хорошо известной частью Военного поля. Такую-то возвышенность всегда полагалось атаковать с юга, а вот X. попробовал обойти ее с востока, ну и осрамился перед самим великим князем – главнокомандующим.

Этим людям было все наперед известно, и я никогда не забуду, какой был конфуз, когда казачья бригада под командой генерала Турчанинова, получив, как и мы, свободу действий с девяти часов вечера, решила после хорошей попойки не ожидать, как было принято, рассвета, а двинулась против нас ночью на рысях и, не дав опомниться сторожевому охранению, застала всю первую дивизию мирно спящей на биваках.

– Нахальство. Где же это видано, – ворчал наш вахмистр Николай Павлович, возвращаясь с этого позорного маневра и делясь со мной впечатлениями. – Жаль щей и каши, что эти разбойники вывернули из походной кухни…

Последние два-три дня маневров все от мала до велика мечтали лишь об „Отбое“ и заранее гадали, где бы он мог состояться. Прошли уже времена, когда „Отбой“ обязательно должен был быть подан на Военном поле у Красного Села. В мое время намечался известный прогресс, и царь выезжал на тройке за несколько верст от Красного Села, где после „Отбоя“ он лично присутствовал на разборе маневров, не решаясь, однако, проронить при этом ни единого слова.

Царский приезд на несколько дней обращал лагерный сбор в сплошной великосветский праздник. Здесь еще оставались в своем неприкосновенном виде красносельские скачки, описанные в „Анне Карениной“. Вспоминая Вронского, я одно лето готовил под руководством англичанина-тренера своего красавца Лорд-Мэра; увы, он был побит чистокровным рыжим Чикаго, напоминавшим своим экстерьером и мастью того Гладиатора, с которым соревновалась лошадь Вронского.

Красносельские маневры. Дежурный офицер пробует пищу. 1907 г.

Тут же у трибун скачек царь раздавал призы лучшим стрелкам, ездокам и даже кашеварам. Между кашеварами ежегодно устраивались состязания в варке щей и каши, для чего котлы врывались заранее в один из склонов Дудергофской горы; судьями были фельдфебеля, и призы присуждались тайным голосованием.

После скачек все неслись на тройках, парах и извозчиках в Красносельский театр, где самую видную роль на сцене балета играла Кшесинская, которой любовались сразу все три ее последовательных августейших любовника – сам Николай II, его молодой дядя Сергей Михайлович и совсем еще юнец, младший брат будущего претендента на престол Кирилла, Андрей.

На другой день все то общество, что было в театре, незадолго до заката солнца собиралось у церкви главного лагеря, где должна была происходить „зо́ря с церемонией“.

Перед парадной палаткой выстраивался сборный оркестр от всех гвардейских полков, около тысячи человек, исполнявший заранее отрепетированные музыкальные произведения. Впереди него и в нескольких шагах от царя стоял старейший барабанщик, барабанщик Семеновского полка, с большой седой бородой. Он взмахивал палками барабана, и музыка стихала. Старик, четко повернувшись к оркестру, командовал: „На молитву. Шапки долой!“, после чего, при последних лучах заходящего солнца, внятно и раздельно читал „Отче наш“.

Присутствовавшая на „Зо́ре“ петербургская знать, штабные карьеристы и блестящие гвардейцы, толпившиеся у трибун для дам, смотрели на нее как на обязательную служебную церемонию, давно потерявшую свой внутренний смысл. Едва успевала она окончиться, как все они спешили удрать в тот же Красносельский театр или на веселые ужины с наехавшими из Питера разряженными дамами всех рангов.

Лагерь был кончен, поезда, набитые до отказа, увозили в столицу все офицерство, а Красное Село замирало до следующей весны»[73]73
  Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. С. 41.


[Закрыть].

Культурная и общественная жизнь Красного Села в XIX – начале XX вв. подчинялась природным ритмам: летом с приходом гвардии все оживало, осенью – замирало. У гвардейских офицеров сформировался специфичный образ жизни, стереотипы поведения, не характерные для армии и штатских людей. Гвардейцы часто жили раздольно, шумно, не по средствам. Жалованья не хватало даже на экипировку и лошадей. Дворяне, служившие в гвардии, часто тратили личные средства на дела службы. Пиры, кутежи, попойки сочетались со смелостью, культом офицерской чести и решительностью в бою. Перемещаясь в гвардейские лагеря, офицеры не меняли привычек (что видно по сохранившимся фотографиям).

Вид на театр и Дудергоф. Красное Село. Начало XX в.

Царствовавшие особы заботились о гвардейцах и думали об организации их досуга. Согласно исследованиям краеведа Е. Е. Морозова, именно наследнику престола Александру Николаевичу (будущему императору Александру II) принадлежит идея организовать культурный отдых офицеров, а полковнику Н. П. Синельникову – идея строительства театра. Далее мы подробно расскажем о Красносельском театре и его роли в жизни офицеров, пребывавших на маневрах. А пока отметим, что это было одно из немногих мест, где дозволялось бывать представительницам женского пола.

Следует отметить, что пребывание на сборах женщин, в частности жен офицеров, достаточно строго регламентировалось. Так об этом пишет Ю. В. Макаров:

«В лагерное Собрание попасть было легче. Там на втором этаже было две комнаты, устроенные наподобие ресторанных кабинетов. Туда офицеры могли приглашать свои семьи или просто знакомых. Этим пользовались главным образом тогда, когда офицер сам не мог уехать из лагеря. По праздникам известное число по наряду не имело права отлучаться из лагерного расположения. Но ни в нижний большой зал, ни на нижнюю террасу, ни в сад, дабы не стеснять свободу холостых в их царстве, дамский элемент не допускался. Принимать дам в лагерях у себя в бараках офицерам тоже не рекомендовалось. Единственное исключение был командирский барак, где было несколько комнат. Но я опять-таки не помню, чтобы жены командиров приезжали туда больше, чем на несколько часов, исключительно по праздникам.

Все эти мудрые правила, отсутствие обязательного общения, обязательных семейных увеселений и сравнительно очень замкнутая жизнь огромного большинства женатых офицеров сделали то, что за все время моей близкой связи с полком (с 1904 по 1917 г.), я не помню у нас ни одной дуэли, ни одного развода и вообще ни одной романической истории. Не все полки Петербургского гарнизона могли этим похвастаться. В качестве корпорации, жены офицеров выступали только один раз в году. Когда полк справлял полковой праздник в Царском Селе, дамы туда не ездили. Но если торжество происходило в Петербурге, в Михайловском манеже, и на молебне, и параде вместе с государем присутствовала и государыня, то получали приглашения и дамы. На молебне они становились вместе с ней, несколько позади. Форма одежды им была: белая шляпа, белый суконный или шерстяной костюм „tailleur“, белые перчатки и на шее мех. Те, кто имел шифры, фрейлинские или институтские, или медали, должны были их надевать. Перед молебном жена командира подносила царице большой букет белых роз, с широкими синими, полкового цвета, лентами.

Было еще два случая, когда дамы могли принимать участие в официальной полковой жизни, но это уже по желанию. Они могли приходить на всенощную в Собор накануне Введенья и становиться в офицерскую загородку, а летом, в конце лагеря, приезжать в Красное Село на „зо́рю с церемонией“. Так как и зо́ря, и церемония происходили в расположении нашего же полка, они имели возможность приятно кончить вечер, поужинав с мужьями и их приятелями на верхнем этаже Собранья»[74]74
  Макаров Ю. В. Моя служба в Старой Гвардии. С. 104.


[Закрыть].

Впрочем, конечно, общение с женским полом не ограничивалось только офицерским собранием, что мы еще увидим в других воспоминаниях.

Глазами молодого юнкера смотрит на происходящее в лагерях П. Н. Краснов:

«По мере того как кончался курс стрельбы – все более становилось у нас свободного времени. Развлечений было мало. У оврага стоял старый кегельбан, но он был один, а юнкеров четыреста, и потому им пользовались немногие. Был еще катер, но на катере было разрешено кататься только с офицером, и это отнимало главную прелесть катанья – чувство свободы от надзора. Нам завидно было смотреть, что у юнкеров Михайловского Артиллерийского и Николаевского Кавалерийского училищ по озеру ходили целые флотилии гичек, двоек, байдарок и даже маленьких парусных финок с выдвижным килем, а мы гребли, как каторжные, тяжелыми распашными веслами на неуклюжем катере.

У кого водились деньжонки – сидели свободное время внизу, в заросли цветущего жасмина за столиками юнкерской чайной. Большинство же усаживалось на краю оврага и часами смотрело на военное поле, где, как стекла калейдоскопа, непрерывно меняясь, пестрея то густыми колоннами, то редкими строями, появлялись и исчезали войска. Там гремела музыка, раздавались песни и мерно, непрерывно за Лабораторной рощей, на Артиллерийском полигоне бухали пушки. Юнкера часами сидели по краю оврага, слушали и смотрели, и было что посмотреть»[75]75
  Краснов П. П. Памяти императорской русской армии. С. 119.


[Закрыть].

О спортивных соревнованиях в Красном – футбольных матчах и других деталях жизни юнкеров и офицеров рассказывает Ю. В. Макаров:

«Начался матч, и что это был за „матч“ – не поддается описанию. Первые десять минут, пока не разогрелись, все шло еще прилично, но потом пошла писать губерния… Мы все трое, „рефери“, как бешеные носились по полю и то и дело оглашали воздух свистом. Иногда и свисток не действовал. В пылу азарта, для приведения в чувство, некоторых игроков приходилось хватать за плечи и трясти… Не обошлось и без потерь. Одному кавалергарду повредили колено, а одному нашему свихнули руку. Тому, что на поле битвы не осталась половина бойцов, команды обязаны исключительно нашему самоотвержению. Свою команду мы постарались выбрать из небольших людей, но кавалергарды были сплошь верзилы. Наша команда, как более ловкая и подвижная, забила гостям восемь голов. Все же, в качестве любезных хозяев, мы позволили и кавалергардам забить нам два гола.

Часа через два этот, с позволения сказать, „матч“ кончился. Команды пошли пить чай с булками и с колбасой, (а мы), охрипшие и уставшие, как собаки, взяли кавалергарда в уже опустевшую палатку и допили с ним оставшуюся „виску“. А когда кончили бутылку, послали в Собрание за второй.

Недели через три к нам пришла играть Конная Гвардия… Матч вышел еще скандальнее, т. к. конно-гвардейский офицер понимал в футболе еще меньше нашего. Не очень по душе пришлись матчи и самим нашим действующим лицам, которые в игре находили не много удовольствия, а смотрели на дело с узко-патриотической точки зрения, „набить ряшку“ долговязым гостям и тем поддержать честь своего полка. Для нас… эти матчи были форменный зарез. У каждого были свои „делишки“ и в городе, и на дачах, а из-за дурацких матчей половину праздников приходилось торчать в порядочно уже надоевших лагерях. Офицеры наши их также терпеть не могли, так как из-за них порядочному числу приходилось сидеть в воскресенье „без отпуска“. А когда (полковник) находил, что офицеров мало, он самолично устраивал на уезжающих облавы, и тогда наблюдались такие сцены. Едет по средней линейке на рыжем извозчике на Красносельскую станцию какой-нибудь жених-поручик. На душе у него приятно и радостно. И вдруг в самом опасном месте, до поворота на открытое шоссе, из-за куста, где он стоял в засаде, выходит (командир).

– Извозчик, стой! Вы куда едете?

– Я, Ваше Прев-во, еду по очень важному делу…

– Вы знаете, что сегодня в тги часа очень интегесный матч… Я Вас пгошу остаться…

– Ваше Прев-во, мне…

– Я Вас пгошу остаться, как личное одолжение!..

– Ваше Прев-во…

– Я Вам, наконец, пгиказываю остаться!

– Слушаюсь, Ваше Прев-во.

Несчастный поручик, сжимая кулаки, слезает с извозчика и идет домой в свой опостылевший барак. Единственно, кажется, кто получал удовольствие от матчей, это был сам (полковник). Он молодецки гладил усы, по-старинному, по модам Александра II, ухаживал за дамами и разливался соловьем.

Не знаю, по какой причине, поняло ли начальство, что игру в футбол нужно вводить иначе, или что-нибудь другое, но в следующие лагери „матчей“ у нас уже не было.

Лагери 1907 года были действительно трудные. Начальство на нас наседало… До половины июня стоял собачий холод. Ингерманландский дождь моросил с утра до вечера. Чины дрожали в насквозь промокших палатках, укрываясь сырыми шинелями. Мы дрожали в наших бараках и в огромном Собрании, где никаких печек, конечно, не водилось. Согревались главным образом изнутри.

Военный лагерь в Красном Селе

Водку, настоянную на березовых почках, так называемую „зеленую водку“, потребляли в изрядном количестве даже те, которые вообще к вину относились с осторожностью. Как правило, водку в Собрании себе к прибору нельзя было требовать. Пей, не отходя от закусочного стола. А если отошел, водки больше не получишь. Если хочешь, пей вино. За ужином в лагерях делалось исключение, и маленькие пузатые графинчики с изумрудной влагой стояли почти у каждого прибора. Водка эта не покупалась, а изготовлялась в Собрании своими средствами. Кроме отменного вкуса, она отличалась еще небесным запахом. Нальешь, бывало, в рюмку, понюхаешь и почувствуешь аромат весны. А потом проглотишь, и станет тепло, сухо и на душе весело…

Почти каждое утро с шести часов была стрельба и чаще всего под дождем. Стрельбище мокрое, трава хлюпает под ногами. Сойдешь с травы на дорогу, ноги разъезжаются в грязи. Офицеры и фельдфебеля в клеенчатых накидках. Некоторые офицеры надели длинные резиновые сапоги. Но большинство их не одобряет и месит грязь в обыкновенных, „черного товару“, которые сырость как угодно пропускают. По их мнению, резиновые сапоги имеют „нестроевой вид“, что, конечно, и правда. Стрельба идет плохо. Уж где тут на шестьсот шагов попасть в „головную“, когда и соломенный мат, на котором лежишь, и сама „головная“, и прорезь прицела, и вершина мушки – все покрыто тонкой мокрой сеткой, поминутно застилающей глаза. Все ходят злые. Скверное настроение начальства передается на линию огня, вследствие чего стрельба, разумеется, идет еще хуже.

Обыкновенно командиры полка являлись на стрельбу только в исключительных случаях. (Полковник) торчал на стрельбище постоянно и всем мешал. Иногда он приезжал туда верхом на обозной лошади, которую ему специально подобрали за кроткий нрав. Как сейчас стоит перед глазами его мало воинственная фигура, под дождем в клеенчатой накидке, в смокшей фуражке и с обвисшими усами. Надо полагать, по причине застарелой болезни, приобретенной долгой сидячей жизнью, нормально верхом он ездить не мог, и на седло ему клался надувной резиновый круг, точь-в-точь такой, какие употребляются в больнице.

В таком виде он ездил по ротам, делал замечания и требовал, чтобы ротные командиры обращали специальное внимание на то, в каком положении у лежащих стрелков лежат ноги. А когда в какой-нибудь роте, сразу же после сигнала „отбой“, раздавался одиночный выстрел, (полковник) свирепел, поднимал своего скакуна в галоп и с протянутой рукой, как на Фальконетовом памятнике, летел на место преступления, истошным голосом вопя: „Кто стрельнул?“.

На том же стрельбище, но на этот раз уже в отличную погоду, стрельба как-то раз производилась днем. Когда все роты отстреляли, часов около 7 вечера, приступили к офицерской стрельбе, стоя, на сто шагов, в круглые призовые мишени. Каждая смена по десять человек, по старшинству, полковники, капитаны и т. д. Призовикам… вестовые подали их собственные винтовки, где все ложе было залеплено золотыми и серебряными накладками в память взятых призов. Мы, все прочие, взяли винтовки из рот, те, из которых стреляли обыкновенно. Выбили, как полагалось, „сверх отличного“. Со стрельбы чины уходили обыкновенно одиночным порядком. Отстрелял свое и ступай. На этот раз довольно много народу осталось посмотреть, как стреляют „господа“, и все они наблюдали за офицерской стрельбой с живейшим интересом. От удачной стрельбы настроение у нас у всех поднялось. Длинный Лоде, который, несмотря на свой капитанский чин, был необыкновенно молод душой и, как скауты, „всегда готов“ на все не совсем обыкновенное, неожиданно предложил:

– Давайте пойдем в Собрание водку пить строем и с песнями.

– Очень хорошо, отлично, давайте пойдем!»[76]76
  Макаров Ю. В. Моя служба в старой гвардии. С. 106.


[Закрыть]