Текст книги "Случайная жертва"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sluchaynaya-zhertva-295295.jpg)
Автор книги: Яир Лапид
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
24
Когда утром я ехал в тюрьму «Римоним», даже мое дежавю испытывало дежавю. По земле стелился жаркий ветер, приползший с запада и притащивший с собой горсти песка, собранного в дельте Нила. У машин на шоссе был удивленно-раздраженный вид, впрочем, возможно, не более удивленно-раздраженный, чем обычно. Я припарковал «Вольво» у входа и направился к стеклянным дверям, которые подозрительно быстро открылись передо мной. На сей раз встречающая делегация выступила совсем в другом составе: Кравиц с Барракудой и два незнакомых полицейских. В стороне стоял Клаудио – рыжеволосый худощавый следователь, говоривший с южноамериканским акцентом, и долговязый надзиратель, смотревший на меня с чем-то вроде сожаления.
Командование взяла на себя Барракуда:
– Мы хотим, чтобы вся беседа записывалась.
– Нет, – ответил я.
– Прекрасно, – голосом, который наверняка отлично работает в суде, сообщила она. – Тогда встречи не будет.
Я ей улыбнулся. На мой взгляд, у меня замечательная улыбка. В ней бездна обаяния, и она способна согреть окружающих искренним теплом.
– Не будьте идиоткой, – сказал я ей. – Мне эта встреча нужна гораздо меньше, чем вам.
– Вы уже второй раз называете меня идиоткой! Не смейте больше так говорить!
– Хорошо.
– Что хорошо?
– Не буду больше называть вас идиоткой.
Клаудио издал какой-то придушенный хрип. Все на него обернулись, и он сделал вид, что закашлялся.
– Джош, – учительским голосом произнес Кравиц. – Мы знаем, что он был твоим клиентом, но закон есть закон. Ведется следствие, будет суд. Если он упомянет о своей причастности к убийствам, ваша беседа превратится в вещественное доказательство.
– Нет, не превратится, – возразил я. – По закону для содержания человека в одиночном заключении сроком более месяца необходимо судебное постановление.
– Да, и что?
– Что вы скажете судье? Что, ни у кого не спросив, нарушили правила изоляции, о которых сами же просили? Любой адвокат в две минуты даст вашей записи отвод.
Похоже, Клаудио страдал хронической астмой.
– Я могу заставить вас дать показания о содержании беседы, – сказала Барракуда.
– Конечно.
– Если вы солжете на свидетельском месте, это будет считаться воспрепятствованием правосудию.
– Я не собираюсь лгать на свидетельском месте! Наоборот, расскажу все, что знаю.
– Это будут секретные показания.
У меня возникло ощущение, что кашель Клаудио заразен.
– Секретность умерла в тот день, когда изобрели интернет. Мы живем в мире без тайн. Стоит мне рассказать о фальшивых терактах, ровно через семь минут любой ребенок прочтет об этом на пяти разных сайтах.
– Вам безразлична ваша страна?
Она задала этот вопрос очень серьезным тоном. Такие всегда разговаривают серьезным тоном. Наверняка Сталин говорил то же самое каждому товарищу за секунду до того, как пустить ему пулю в затылок.
– С каких пор вы – моя страна?
– Ну хватит! – рассердился Кравиц, но сердился он понарошку. Я не исключал, что их с Барракудой отношения находились на той стадии, когда он искал потайной лаз, чтобы сбежать из кроличьей норы ее спальни. Все романы Кравица протекали бурно, длились недолго и всегда заканчивались тем, что они с женой летели в Прагу, шли на Карлов мост, и там, держа ее за руку, он говорил ей, что она – его единственная любовь.
– Так мне идти или как? – спросил я.
Он сделал вид, что задумался, а затем кивнул. Барракуда скрипела зубами от злости. Долговязый надзиратель, больше не выглядевший таким уж угрюмым, сделал мне знак, и я последовал за ним. На этот раз мы направились не в особое крыло, а в официальную комнату для свиданий, расположенную у самого входа. Это было довольно просторное помещение с окнами из пуленепробиваемого стекла и длинными лампами дневного света в черных решетчатых намордниках. На стенах висели пробковые доски с прикрепленными к ним детскими рисунками – по всей видимости, творчество детей заключенных. Наверное, кто-то решил, что они добавят обстановке уюта, но он ошибся – с ними комната казалась еще более мрачной.
Кляйнман уже ждал меня. Он стоял у окна и смотрел на улицу.
– Видал? Лично я – никогда, – сказал он, когда я к нему приблизился. Окна комнаты свиданий выходили не во внутренний двор, и из них открывался вид на ведущую к тюрьме гравийную дорогу. Сейчас ветер носил по ней целые столбики пыли.
Я ничего не ответил и прошел к столу в центре комнаты. Он еще несколько секунд постоял у окна, а потом присоединился ко мне.
– Я проведу здесь немало лет, – сказал он.
– Насколько я понимаю, да.
– Что с нашим договором?
– С каким договором?
– Ты сказал, что найдешь его.
– Я его нашел.
– Кто он?
– Этого я сказать не могу.
– Почему?
– Потому что ты его убьешь.
– А он не должен умереть?
Законный вопрос, подумал я.
– В девяноста девяти случаях из ста я ответил бы: «Нет, не должен». Но его случай сложнее.
– Это не Авихаиль?
– Нет.
– Ты уверен?
– Что значит – уверен? По всем признакам это не Авихаиль.
– Ты с ним разговаривал?
– Да.
– И что он сказал?
– Он хочет, чтобы я организовал перемирие.
– Я ему не верю. – Он произнес это быстро, как будто давно обдумал подобную вероятность и пришел к определенному выводу.
– Какая разница, веришь ты ему или нет. Ты в тюрьме. Если начнется война, ты проиграешь.
– Он специально тянет время, чтобы лучше подготовиться.
– Вот и ты готовься.
– От меня начнут уходить люди. Перебегать к нему.
– Я сейчас заплачу.
Он снова уставился в окно:
– Все должно пребывать в равновесии. Так это работает в природе. Ты уничтожаешь каких-нибудь белок, а через двадцать лет вымирают все тигры, потому что ты разрушил пищевую цепочку. Равновесие полезно всем. У китайцев есть инь и ян. Тому же посвящена половина книги «Зоар»[11]11
«Сефер-ха-Зоар» – мистико-аллегорический комментарий к Пятикнижию Моисея.
[Закрыть].
– Для меня все это звучит странно.
– Это и для меня звучит странно.
– Что передать Авихаилю?
– Передай, что я согласен на перемирие. Я пошлю к нему человека. Пусть обсудят раздел зон влияния.
Мы дали этим словам немножко повисеть в воздухе и пообсохнуть.
– Человек, который ее убил… – прервал он молчание.
– Да?
– Зачем он это сделал?
– Он хочет, чтобы война между вами продолжалась.
– Но зачем?
– Не будем об этом.
– Так ты передашь Авихаилю?
– Не бесплатно.
Это его успокоило. Мы вернулись на его территорию. Ты – мне, я – тебе.
– Сколько?
– В Кфар-Саве есть один парень, который бьет жену. Мне кажется, его кто-то крышует.
– Что за парень?
– Его зовут Йоэль Меир. Он на паях с двумя партнерами торгует подержанными автомобилями.
– Не знаю такого.
– Ты спрашивал сколько. Это моя цена.
– Йоэль Меир, – тихо повторил он, запоминая имя.
Я сознавал, что только что спустил в унитаз принцип, согласно которому ни в коем случае нельзя смешивать два разных дела в одну кучу. Кляйнман притворился, что размышляет, хотя мы оба понимали, что он только что заключил крайне выгодную сделку.
– Когда ты скажешь Авихаилю?
– Когда смогу убедиться, что «крыши» больше нет.
– О’кей.
– У меня есть еще одно условие.
– Никто не диктует мне условий.
– Называй это как хочешь, но они должны делать то, что я скажу.
– Кто – они?
– Твои люди, твои дети, вся твоя организация. Мне надо, чтобы следующие два дня они делали, что я им скажу, и не задавали лишних вопросов.
– Мои дети?
– Рам пытался убить Авихаиля.
– С ним все в порядке?
– Да. Только рука сломана.
– Какая?
– Левая.
Он закрыл глаза.
– Он ее уже ломал, – не разжимая век, сказал он. – Когда ему было девять лет. Я нес его на руках от парка Ха-Яркон до больницы «Ихилов». Он не плакал. Не хотел плакать в моем присутствии.
Я промолчал – ничего умного не приходило в голову. Он еще немного посмотрел видное ему одному кино из воспоминаний и обратился ко мне:
– Что с полицией?
– Ждут меня на выходе.
– Что ты им скажешь?
– Это мои проблемы. Когда ты поговоришь со своими людьми?
– Они с тобой свяжутся.
Больше обсуждать было нечего, и я поднялся. Он встал вместе со мной и протянул мне руку. Я пожал ее, и тут он меня удивил, приникнув ко мне в неуклюжем полуобъятии. Полицейский начал постукивать дубинкой по стеклу, но мы уже отлепились друг от друга.
– Не доверяй ему, – сказал он.
– Не волнуйся. Я и тебе не доверяю.
Он снова направился к окну и уставился на улицу.
Вся делегация ждала меня в отделанном мрамором помещении с огромными окнами возле входной двери.
– Что он сказал? – спросил Кравиц.
– Ничего, связанного с вашим расследованием.
– Вы провели там двадцать минут, – зло отчеканила Барракуда. – Не может быть, чтобы он ничего не сказал.
Со мной происходило что-то странное. Одна часть меня была переполнена адреналином, другая валялась на полу, выдохшаяся до изнеможения.
– Я на вас не работаю, – ответил я. – Я ни на кого из присутствующих здесь не работаю. Кажется, даже на самого себя.
И ушел, оставив их гадать, что я имел в виду.
25
Я вернулся домой. Время как будто замедлилось. Ожидание – это своего рода искусство. Ты совершаешь рутинные повседневные действия, но каждому из них уделяешь особое внимание. Вместо того чтобы просто сполоснуть чашки, тщательно их моешь, вытираешь, ставишь на полку над раковиной, отступаешь на шаг и оцениваешь, насколько ровно их расставил. Когда я чего-то жду, вполне могу расставить дюжину чашек так, что ручки у них будут смотреть каждая в свою сторону. В такие дни ты даже дышишь по-другому. Как при медитации, насыщаешь мозг кислородом, а потом медленно выдыхаешь, чтобы вместе с воздухом из головы ушли все мысли.
Так продолжалось целых четыре минуты.
– Босс разговаривать с нами, – сообщил мне Сергей Первый. – Сказал говорить с тобой.
– Как по-русски будет «босс»?
– «Босс».
– Что он сказал?
– Что ты говорить, что нам делать.
– Где его сыновья?
– Один у мамы, второй – на учебе.
– Привези их в дом в Тель-Барухе.
– Когда?
– К трем.
Я положил трубку, и тут же телефон снова зазвонил.
– Доброе утро! – услышал я подчеркнуто дружелюбный женский голос и сразу напрягся. – Могу я поговорить с господином Ширманом?
– Даже и не знаю.
– Прошу прощения?
– С кем я разговариваю?
– Это адвокат Шенхар из офиса Бени Генделя.
– А имя у адвоката есть?
Мой вопрос ей не понравился, но она все же ответила:
– Меня зовут Дафна.
– Хорошо, Дафи, чем я могу быть вам полезен?
– Я предпочитаю, чтобы меня называли Дафна. У меня для вас сообщение от господина Кляйнмана.
– Сообщайте.
– Я бы предпочла не делать этого по телефону.
У Дафи наверняка было много других предпочтений, и я даже испытал минутное искушение немного ее подразнить, но потом решил, что тоже предпочел бы делать это не по телефону.
– Буду у вас через двадцать минут, – сказал я.
Она помолчала, якобы прикидывая, удобно ли ей это, и наконец сообщила, что ждет меня.
Я посмотрел, который час. Пять минут второго. Ровно в двадцать три минуты второго я уже стоял перед ней. Вблизи она мне тоже не понравилась. Возможно, это возрастное. В последнее время я стал слишком категоричен. Стоит мне узнать, что человек работает на международный преступный синдикат, который занимается наркотиками и проституцией, у меня сразу возникает против него предубеждение. Так и карму себе испортить недолго.
Внешне адвокат Дафна Шенхар подозрительно напоминала Мику Барракуду. Выше среднего роста, серый костюм, белая мужская сорочка, маленький носик, маленькие ушки, маленькие острые-преострые зубки и каштановые волосы, стянутые в такой тугой хвост, что он наверняка мешал ей моргать. В коридоре я заметил Генделя, который как раз выходил из кабинета напротив. Он преувеличенно радостно хлопнул меня по плечу и быстро исчез вместе со своей изящной лысиной. Я насторожился. Если такой тип, как Гендель, избегает общения с тобой, у него, как правило, есть на то веские причины.
– Присаживайтесь, – снисходительно, словно делая мне одолжение, предложила Шенхар.
– У меня нет на это времени. Так что за сообщение?
– Тут все не так просто.
– Я и сам очень непрост.
– Вы должны понимать, – медленно, чтобы бабуин, стоящий перед ней, успел вникнуть в суть каждого слова, проговорила она, – что юридическое представительство такого человека, как Кляйнман, часто связано с передачей сообщений, не имеющих юридической силы. Поскольку под определение конфиденциальности подпадают только отношения клиента с его адвокатами, все связи клиента с внешним миром должны осуществляться через его юридических представителей.
– Чего-чего? – не удержался я. Интересно, она сама верит в чушь, которую несет?
– Господин Кляйнман, – с терпением, которое ей, видимо, представлялось ангельским, добавила она, – находится в одиночном заключении. Он может разговаривать с вами только через меня.
– Я встречался с ним сегодня утром.
– С кем?
– С Кляйнманом. Я задал ему вопрос, а вы должны передать мне ответ.
– Этого не может быть!
– Дафи, – с теплотой в голосе произнес я, – вы и понятия не имеете, что может быть, а чего быть не может.
– Меня зовут не Дафи.
– Послушай, идиотка. – Я употребил это слово только потому, что оно чудесным образом действовало на Барракуду. – Ты не его юридический представитель, а девочка на побегушках. Это разные вещи.
– Я не обязана это выслушивать!
– Но все-таки слушаешь, правда? Можно задать тебе вопрос?
– Нет.
– Предположим, завтра ты решишь, что больше не желаешь заниматься делами Кляйнмана. Что ты будешь делать?
– Откажусь от дела.
– Ты уверена? Как его полномочному юридическому представителю, тебе наверняка известны многие подробности его жизни, которые ему не хотелось бы предавать огласке. Господин Кляйнман – самый недоверчивый человек в мире. Поэтому он до сих пор жив. Если ты откажешься от дела, сколько, по-твоему, пройдет времени, прежде чем он придет к мысли, что это, пожалуй, не самая лучшая идея – дать свободно разгуливать человеку, который знает о нем так много? И раз уж мы затронули эту тему, то ты – как его полномочный юридический представитель – очевидно, в курсе того, что случилось с людьми, которых господин Кляйнман счел угрозой себе?
Воцарилось очень долгое молчание. Настолько долгое, что я засомневался: может, я по рассеянности уже вышел из комнаты. Наконец адвокат Шенхар подняла на меня глаза. В них метался ужас. Даже ее хвост выглядел теперь не таким тугим.
– Это так не работает, – пробормотала она.
– А откуда, ты думаешь, у Генделя деньги на «Мерседес»? Он получил их не за то, что умеет работать языком, а за то, что умеет молчать.
– У него нет «Мерседеса». Он только что купил джип «БМВ».
– Прости, ошибся. Давай сообщение.
– Какое сообщение?
– Которое просил передать мне Кляйнман.
– Он сказал, что у Йоэля Меира больше нет «крыши».
– О’кей.
– Он добавил, что Йоэль этого пока не знает, поэтому тебе стоит поторопиться.
– Что-нибудь еще?
– Он просил напомнить, что в сделке участвуют две стороны.
– Как полагаешь, что он имел в виду?
– Я не знаю.
– Возможно, речь идет о его юридическом представительстве?
– Нет.
Когда мы прощались, она напоминала двенадцатилетнюю девочку, которая хочет к маме. Я не испытывал особой гордости за себя, но она сама напросилась. Я взглянул на серый экран своего телефона: без четверти два. Чтобы запугать человека, много времени не требуется, был бы талант. Я спустился на 32 этажа, миновал вестибюль, отделанный фальшивым мрамором, и поехал в спортзал. Полчаса бил по груше, издали косясь на весы, но не решаясь на них встать. Бывают такие ситуации, когда ты уверен, что весы тебя подведут.
В 15:00 я подъехал к дому в Тель-Барухе. Я не был здесь с того дня, когда Софи пытались убить в первый раз. Вот тротуар, на котором мы вместе стояли. Что там за пять стадий горя по модели Кюблер-Росс? Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие? Наверное, мы не были достаточно близки, чтобы я мог пройти все пять, поэтому застрял на гневе. Я постучал в дверь. Мне открыл Сергей Второй. Вид у него был мрачный, и, зайдя в гостиную, я понял почему. В воздухе вырвавшимся из бутылки джинном висел сладковато-острый запах марихуаны. Оба братца развалились на белом диване. На стеклянном столике стоял бонг из красноватого стекла и вовсю дымил. Братья смеялись – даже не смеялись, а давились хриплым рваным хохотом.
У старшего, Рама, левая рука была по локоть в гипсе. Не переставая смеяться, он поднял на меня глаза. Младший был совсем на него не похож. Худой, длинный, с костлявыми плечами. Кажется, Сергей говорил мне, что он где-то учится, но я не помнил, где именно. Я сделал четыре быстрых шага, подошел к ним, схватил младшего за волосы и влепил ему три сильные пощечины, одну внутренней, а две – внешней стороной ладони. Он завалился на бок, из глаз у него брызнули слезы. Оба Сергея дернулись было ко мне, но, увидев у меня в руке пистолет, замерли на месте.
Я сам не заметил, как выхватил его, но холод рифленой рукоятки доставил мне удовольствие. Я потрогал пальцем курок. «Глок-19» – небольшой пистолет, наверное поэтому я и забыл, что уже полдня таскаю его с собой.
– Больше не стоит меня бить, – сказал я Сергею Первому.
Мой голос звучал хрипловато, как будто я только что проснулся, но в смысле моих слов сомневаться не приходилось. Сергей послушно кивнул.
– Ты чего? – проблеял старший брат, но я навел на него ствол, и он с испуганным лицом зарылся в диванные подушки.
– Она умерла, – сказал я ему, – в двадцати метрах отсюда. Только из-за того, что была замужем за твоим отцом.
Он ничего не ответил, из чего я вывел, что он не такой идиот, каким кажется. И не такой уж обдолбанный.
Я сел на второй диван, все еще сжимая в руке пистолет, но уже ни в кого не целясь.
– Откуда он узнал? – спросил я Сергея Первого.
Он уставился на меня непонимающим взглядом.
– Убийца не мог полдня прождать на улице, – объяснил я, с трудом подавляя жалобные интонации в голосе. – Он должен был точно знать, когда она выйдет.
Сергей подумал и что-то быстро сказал по-русски Сергею Второму. Тот развернулся и вышел из комнаты.
– Куда это он? – спросил младший. К моему удивлению, у него оказался бархатный баритон, как у диктора на радио.
– Проверит телефоны, – ответил я. – Когда я проводил тут первый осмотр, вся распределительная будка была в жучках. Я их не тронул, потому что думал, что их поставила полиция. Но вчера вечером я узнал от офицера, ведущего следствие, что после ареста вашего отца они убрали прослушку.
– Убийца прослушивал наши телефоны?
– Да.
– Так надо срочно убрать все жучки!
– Нет. Пусть думает, что мы ни о чем не догадались.
– Но почему?
Я не ответил. Несколько минут я просто сидел и молчал. Братья занервничали, но я не обратил на них внимания. Младший опасливо потянулся к бонгу, но я обжег его взглядом, и он быстро отдернул руку. Вернулся Сергей Второй. Он встал в проходе и кивнул мне.
– Они останутся здесь на ночь, – сказал я, вставая. – Если один из них попытается уйти, врежь ему хорошенько. Кляйнман разрешил.
Кляйнман ничего такого не разрешал, но откуда им знать?
– Завтра вечером, – сообщил я братьям, – вы пойдете на вечеринку.
– На какую вечеринку? – спросил младший.
– Понятия не имею. Сами сообразите. В любой большой ночной клуб в Тель-Авиве. Лучше всего где-нибудь на набережной Яркона.
– Вдвоем?
– Можете взять с собой кого хотите.
Уже на пороге меня осенила еще одна мысль:
– Продолжайте разговаривать по телефону. Иначе он может что-то заподозрить. Позвоните своим подружкам. Пригласите их на вечеринку. Позвоните матери, скажите, что собираетесь к ней заглянуть. Потом еще раз позвоните и извинитесь, что не сможете прийти. Пусть ему будет чем заняться.
Они одновременно кивнули, напомнив игрушечных собачек, каких таксисты ставят перед лобовым стеклом. Я вышел на улицу. Пожилая соседка испуганно шарахнулась от меня, и только тут я сообразил, что по-прежнему держу в руке пистолет.
26
Садясь в машину, я чувствовал себя таким крутым, что даже умудрился не обделаться. Позвонил Эле. Пока шли гудки, я пытался вспомнить, когда ее номер оказался у меня на кнопке быстрого набора.
– Ты где?
– Дома. Работаю.
– Над чем именно?
– В данный момент трахаюсь со всем кварталом.
– Я ничего такого не имел в виду.
– А что ты имел в виду?
– У меня нет сил с тобой ссориться. Можешь поехать со мной?
– Куда?
– В Кфар-Саву.
На какой-то миг она потеряла дар речи, а когда заговорила, ее голос звучал глухо, словно доносился со дна глубокой заброшенной шахты:
– Я не уверена, что готова.
– Буду ждать тебя у подъезда через двадцать минут.
– Ты знаешь, где я живу?
– Да.
– Откуда?
– Я все знаю.
На самом деле я понятия не имел, где она живет. К несчастью, ее имя не значилось в телефонном справочнике. Пришлось обратиться за помощью к Кейдару, который заодно взломал офисную сеть компании спутниковой навигации и объяснил мне, как удобнее всего добраться до квартала Маоз-Авив.
Она жила на улице Кадеш-Барнеа, в двухэтажном доме под красной черепичной крышей, какие возводили в 1950-х для новых репатриантов из Болгарии и Греции. В 1990-х их дети, разбогатевшие на торговле недвижимостью и рекламном бизнесе, сделали в них капитальный ремонт и облагородили весь квартал. Перед домом раскинулся небольшой парк, за ним располагалась школа. Эла сидела на перилах ограды, как старшеклассница, под большим объявлением: «Вход в центр йоги через спортзал». Надо будет как-нибудь попробовать, подумал я. Сяду по-турецки, одну ногу засуну поглубже в задницу и буду ждать скорую, которая заберет меня в отделение травматологии.
Она опять была в джинсах и в майке, на этот раз приглушенного серо-лилового цвета. Когда она садилась в машину, я в очередной раз изумился гибкости ее движений. Есть такой тип людей, тело которых, получая указания от мозга, выполняет их с удивительным изяществом.
– Ты занимаешься йогой?
– От тебя и правда ничего не скроешь.
Я ткнул в объявление у нее за спиной. Она улыбнулась, но какой-то механической улыбкой, явно мыслями витая совсем в другом месте.
– Мы к ней?
– Пока нет.
– А куда?
– В полицию.
По дороге я объяснил ей, что она должна сделать. Она не задавала вопросов, просто смотрела в окно. Мы опережали вечерние пробки примерно на полчаса, но шоссе Геа уже наполнялось машинами. Недалеко от въезда в Кфар-Саву нас накрыло сильным дождем, который прекратился так же внезапно, как начался. В полицейском участке Ха-Шарона мне первым делом бросились в глаза признаки пересменки: шагающие по коридорам сотрудники с сумками на плечах, выключенные кондиционеры, тщательно вычищенные пепельницы. Эла спросила у дежурного, на месте ли следователь Авиви. На наше счастье, она еще не ушла. Нас провели к ней в кабинет. Она сидела за столом, рядом – сумка. Это была крепкого сложения женщина лет сорока с небольшим, со взглядом человека, повидавшего всякое. О том, что она родом из Триполи, говорили аристократический ливийский нос и смуглая кожа. Ради такой женщины ни один мужчина не бросит семью, зато муж и дети будут ловить каждое ее слово. При виде Элы ее лицо приобрело обеспокоенное выражение.
– Снова вы? – проговорила она. – Я же вас предупреждала!
Я попросил Элу подождать в коридоре и сел напротив следователя.
– Моя фамилия Ширман, – начал я. – Я пятнадцать лет прослужил в полиции, а теперь работаю частным детективом. Она наняла меня, чтобы я разобрался с ее мужем.
– Полиция сама в состоянии с ним разобраться, – вскинулась она.
Я промолчал, и через минуту она вздохнула:
– Ладно. Но мне совершенно не улыбается назавтра возбуждать против вас дело о нанесении тяжких телесных повреждений.
– Этого не будет, – успокоил я ее.
– Откуда вы знаете?
– Не в его интересах привлекать к себе внимание полиции.
– Так чего вы хотите от меня?
– Копию дела.
– Зачем она вам?
– Хочу показать его подельникам.
– Зачем?
– Рики должна исчезнуть. А я не хочу, чтобы его дружки помогали ему ее искать.
– Вам известно, что у него есть «крыша»?
То есть она знала об этом с самого начала.
– У него больше нет «крыши». Я об этом позаботился.
– Если дело дойдет до суда и его адвокат пронюхает, что я дала вам дело, меня вышвырнут из полиции.
– Не будет никакого суда.
– А если будет?
– Вы на минутку вышли из кабинета, и я его украл.
– Не понимаю, зачем мне это?
Я снова промолчал. Она минуту подумала, потом встала, подошла к сейфу у себя за спиной, достала картонную папку и действительно покинула кабинет. Я огляделся. Рассматривать тут было особенно нечего – приметы жизни, которая когда-то была и моей. Настольная лампа под зеленым пластмассовым колпаком, какие дарят сотрудникам к праздникам; обитый тканью стул, который можно достать, только если у тебя хорошие отношения с хозяйственным отделом; тайваньский аудиоплеер и компьютер, облепленный по краям желтыми стикерами. В общем и целом – смутное ощущение принадлежности к некой общности.
Она вернулась за секунду до того, как меня затопили депрессивные мысли, села и положила передо мной стопку листов, распечатанных на цветном принтере. Сверху лежала фотография Элы, которая не была Элой, с синяком под левым глазом, кожа над веком рассечена, над ссадиной – запекшаяся кровь. Под ней – другая фотография: шея со следами пальцев, как будто кто-то хотел ее задушить; еще одна: блузка задрана до груди, на боку, во всю длину ребер, цепочка черных и фиолетовых отметин.
– Он бил ее рукояткой швабры, – сказала следователь Авиви, и я в первый раз услышал в ее голосе гнев. – Тогда я почти уговорила ее подать заявление, но тут он явился в участок, и ему показали, где находится мой кабинет. Как только она услышала из-за двери его голос, тут же пошла на попятный.
– Спасибо, – поблагодарил я.
– Я делаю это не для вас. Рано или поздно он ее убьет.
– И все-таки спасибо.
– Будьте осторожны. Он здоровый, как лось.
– А я нет?
Она почти улыбнулась. Я собрал со стола листы с фотографиями. В коридоре тронул Элу за голое плечо и пошел к машине. Завел двигатель и направил струю кондиционера прямо себе в горящее лицо. Эла села рядом. Она не сводила с меня глаз.
– Как ты узнала?
– Что?
– Что у нее проблемы.
– Я же тебе объясняла.
– Ты говорила, что у тебя было предчувствие. Но так не бывает.
– Бывает.
– Мозги мне не компостируй. У вас одинаковая стрижка. Муж ее лупит, и ты приходишь именно ко мне.
– Ну и что?
– Каждый, кто обращается ко мне, знает, что я тот самый детектив, которого выкинули из полиции, потому что он избил подозреваемого.
– Я нашла тебя в справочнике! – крикнула она.
– Я упомянут в конце списка, на букву «Ш». Никто не начинает поиски с буквы «Ш».
– Я начала с конца. Там был Тамир-Штайн, потом Шехтер, потом ты.
– Почему же ты не пошла к ним?
– Я ходила. Они мне отказали.
– А я почему не отказал?
– У нас одинаковая ДНК.
– У кого?
– У меня и у нее. У каждого человека своя ДНК. У нас – нет.
– У близнецов одинаковая ДНК?
– Да. С точки зрения природы, мы один человек. Природа нас не различает.
– У животных такое встречается?
– Что?
– Однояйцевые близнецы.
– Нет. Только у человека.
Я протянул Эле фотографии и увидел на ее лице потрясение и боль. Дойдя до снимка со следами от швабры, она рефлекторно сжалась и прикрыла рукой левый бок.
– Я не знала, – сказала она. – Я чувствовала, что ей плохо, но не знала, насколько. Ты мне веришь?
Я ей поверил. Вопреки собственному желанию. Через десять минут я остановил «Вольво» перед домом ее сестры, но двигатель не глушил. Фотографии по-прежнему лежали у нее на коленях, и подбитый глаз смотрел на нас из-под красно-коричневого отека.
– Если хочешь ей помочь, – сказал я, – нам придется вытащить ее отсюда.
Она кивнула, не поднимая головы. Из-под темных локонов проглядывала светлая и нежная шея.
– А если он за нами погонится? – она спросила это таким тоненьким голоском, будто вместе с болью сестра передала ей и свой страх.
– Ты должна выписать мне чек.
– Сейчас?
– Да.
– Почему сейчас?
– Я собираюсь с ним побеседовать. Если что-то пойдет не так, я хочу, чтобы чек лежал в банке.
– Ты мне не веришь?
– Это не вопрос веры, это профессиональный принцип.
– Что за принцип?
Мне не понадобилось раздумывать над ответом. В своей жизни я повторял это много раз. Почти всегда имея в виду вполне конкретные вещи.
– Клиенты уходят.
– Куда?
– Когда у них проблемы, ты для них – весь мир. Но когда все налаживается, они хотят одного: поскорее забыть о том, что это вообще с ними было. И уходят.
– Ты хочешь, чтобы я исчезла?
– Я хочу получить чек.
Я достал с заднего сиденья сумку. Она заглянула в счет и, не споря, выписала чек.
– Я сделал тебе десятипроцентную скидку, – сказал я.
Она вопросительно подняла бровь.
– Клиенты, которых я оскорбил больше одного раза, имеют право на скидку, – объяснил я.
Ей не удалось выдавить из себя улыбку, но, по крайней мере, она больше не напоминала телохранителя премьер-министра во время визита в арабскую деревню. Я забрал у нее фотографии, вылез из машины и открыл ей дверцу. Она вышла и встала напротив меня. На моем месте кто угодно тотчас поддался бы ее чарам, но я, подобно папе римскому или Махатме Ганди, достиг слишком высокой степени духовности, чтобы меня посетило желание стиснуть ее в объятиях и пообещать, что все будет в порядке.
Это был очень долгий путь. Сначала двадцать метров до подъезда, потом лифт, который, останавливаясь на каждом этаже, подвергал ее пытке. Наконец мы оказались перед дверью с табличкой «Рики и Йоэль Меир». Не позволяя ей сбежать, я протянул руку и нажал на кнопку звонка. За дверью раздался голос Элы:
– Минуточку.
Голос Элы перед дверью произнес:
– Я сейчас задохнусь.
Дверь распахнулась. Как в замедленной съемке, я наблюдал за последовательной сменой стадий: вежливая улыбка, удивление, шок и безуспешная попытка понять, что происходит. Рики дважды беззвучно открыла рот, но только на третий раз ей удалось выговорить:
– Вы кто?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?