Текст книги "«Треба знаты, як гуляты». Еврейская мистика"

Шинель Наполеона

Записано со слов р. Элиягу-Йоханана Гурари, главного раввина города Холон.

Потерпевшая поражение под селом Красное, армия Наполеона полностью утратила боеспособность и превратилась в аморфную толпу. Император передал командование Мюрату и во главе небольшого отряда поспешил во Францию. За ним, буквально по пятам, гнались казаки Платова. Так получилось, что отряд сбился с дороги. Счет шел на минуты, еще немного, и острия казачьих пик окажутся в опасной близости. Возок императора завернул в первый попавшийся дом.

Хозяином дома оказался Йосеф Лурия. Не узнать Наполеона было невозможно: он был одет в роскошную шинель из голубого сукна, украшенную золотыми галунами и шевронами. Стоит ли объяснять, как выглядела шинель императора всей Европы?

Лурия не успел и рта раскрыть, как в избу ворвался дюжий улан, с головы до ног запорошенный снегом.

– Ваше императорское величество, – обратился он к Наполеону, – казаки в пределах видимости, сотни две, не меньше.

Пока император собирался с мыслями, Йосеф Лурия предложил:

– Пусть уланы выйдут через заднюю калитку в заборе и схоронятся в лесу. С дороги их не заметят, а императора я спрячу в доме.

Времени на размышления не оставалось, десятку уланов ввязываться в бой с двумя сотнями казаков было равносильно самоубийству. Предложение пришлось принять, уланы поспешно ретировались через заднюю калитку, а императора Йосеф Лурия отвел в дальнюю комнату, уложил на кровать и навалил сверху все перины, которые смог отыскать.

Когда в дом ворвались казаки, они обнаружили мирно сидящего у стола еврея. Тот спокойно пил чай и читал толстую книгу в захватанном пальцами переплете.

– Император? – недоуменно поднял брови еврей. – Проезжал тут какой-то француз, но он уже полчаса, как умчался по могилевской дороге.

– Ты дурачка из себя не строй, – заорал есаул, – императора он не узнал! И какие еще полчаса, мы его почти в руках держали!

– А может, это был другой француз, – невозмутимым тоном предположил еврей. – Мало ли их этой зимой по дорогам шастает? Так вы говорите, сам Наполеон проезжал? Ой, как интересно, пойду, расскажу Циле.

– Какой еще, к черту, Циле? – загремел есаул.

– Циля, ваше благородие, это моя жена, – пояснил еврей, – она сейчас корову доит. В нашем народе издревле порядок заведен, сразу все рассказывать женам. В первую очередь им, а уж потом всем прочим. Вы же понимаете, если со мной что случится интересное, я сразу к жене поспешаю, а тут такая история, сам Наполеон…

– Обыскать дом и двор, – рявкнул есаул, перебивая Лурию. – Ну, смотри, еврей, если отыщем у тебя императора, это твой последний чай в жизни.

Лурия прищурился и невозмутимо отхлебнул из чашки.

– Ищите, где хотите.

Уверенный вид хозяина смутил казаков. Они быстро осмотрели небольшой домик и задержались возле кровати, накрытой высокой стопкой перин.

– Может, там он? – спросил есаула один из казаков.

– Вряд ли, видишь, как аккуратно застелено. Ну, на всякий случай, проверь шашкой.

Казак вытащил саблю, перекрестился и вонзил ее в самую середину постели. Клинок вошел до середины и остановился.

– Ишь, навалили, – проворчал казак, вытаскивая саблю, – любят жидки в тепле поспать.

И он принялся осматривать клинок.

– Что смотришь, – усмехнулся есаул. – Был бы там человек, он бы уже орал, как недорезанный. Пошли, видимо, еврей правду сказал. Надо гнать вовсю по могилевской дороге, может – нагоним.

Когда последний казак скрылся из виду, Йосеф отправился за уланами и лишь после того, как двое из них вошли в дом, принялся снимать перины.

– Все в порядке, ваше императорское величество, опасность миновала.

– Воткнись шашка на ладонь ближе к стене, – одергивая мундир, произнес император, – Франция сейчас стояла бы перед выбором, кого возводить на престол. Ты спас меня еврей, – обратился он к Йосефу Лурии. – Проси награду.

– Ваше величество, – ответил тот. – Больше всего на свете я хотел бы знать, что император чувствовал, когда казак пронзил шашкой перины.

Наполеон задумался на мгновение, а затем гневно свел брови.

– Ты мог попросить денег или почестей, но предпочел залезть мне в душу. А это не что иное как оскорбление императорского достоинства. Эй, – приказал он уланам, – вывести его во двор и расстрелять.

Йосеф глазом моргнуть не успел, как уланы скрутили ему руки за спиной, выволокли во двор и поставили возле стены сарая.

– Ваше императорское величество, – взмолился Лурия, – вы ведь сами сказали, что я спас вам жизнь! Неужели одно неосторожное высказывание способно перевесить чашу весов?!

– Заряжай! – приказал офицер, пятеро улан выстроились напротив приговоренного и стали заряжать ружья.

– Целься, – скомандовал офицер и пять уланов взяли на мушку Йосефа Лурию. Тот побледнел, точно снег, и зашептал «Шма Исраэль». Офицер поднял руку и уже открыл рот, чтобы выкрикнуть «пли», но тут раздался голос императора.

– Отставить!

Уланы немедленно опустили ружья.

– Ты хотел узнать, что я чувствовал? – произнес Наполеон, подходя к трясущемуся от страха Йосефу Лурии. – Именно то, что ты сейчас пережил. А теперь показывай объезд на Могилев, мы должны оказаться в нем раньше казаков.

Спустя несколько минут пришедший в себя Лурия вскочил в императорский возок и сам вывел отряд на окольную дорогу, знакомую только местным жителям. В знак благодарности Наполеон сбросил с плеч шинель и подарил ее Йосефу.

Кто знает, был ли этот подарок знаком искренней благодарности, или император хотел избавиться от вещи, слишком много говорящей о ее владельце? Домой Лурия вернулся, держа в руках шинель Наполеона.

Сразу возник вопрос – что с ней делать. Носить? Невозможно. Не по Сеньке шапка. Продать? Немедленно спросят – откуда он взял столь дорогую и уникальную вещь. И, конечно же, первое, что придет всем в голову – пособничество французам. А за это русские власти ох как не погладят еврея, ох-ох-ох, как не пожалуют.

И решил реб Йосеф сделать из шинели парохет – занавес для арон-акодеша, шкафа в синагоге, где хранят свитки Торы. Материал-то был самый, что ни на есть дорогой. И золота на нем было тоже немало.

Тут же возник вопрос: а можно ли «бытовую» вещь использовать для святости? Тем более вещь, принадлежавшую нееврею? Реб Йосеф бросился к святым книгам, в первую очередь к «Шулхан Аруху», сборнику законов и правил, охватывающих жизнь еврея от момента утреннего пробуждения до вечернего отхода ко сну.

Когда еврейский народ после выхода из Египта скитался по пустыне, одно из семейств колена Леви – Кегат – отвечало за переноску принадлежностей Мишкана. И у всякой вещи были чехлы. Смысл чехла состоит в том, что предметы, обладающие святостью не должны быть открытыми, доступными прикосновению руки или взгляда. Святость – вещь потаенная, укромная. Отсюда и берет свое начало обычай делать покрытия для тфиллин, свитков Торы, арон-акодеша.

«Шулхан Арух» приводит мнения двух комментаторов – самого Йосефа Каро, составителя книги, и ребе Мойше Иссерлиса, добавившего примечания для ашкеназов. Оба авторитета в один голос запрещают использовать бытовые вещи для святых целей. Но Йосеф Лурия много лет изучал еврейскую премудрость и знал, что искомый ответ часто содержится в маленьком примечании, набранном мелкими буковками. Хорошенько посидев над книжкой, он отыскал, что его случай подробно разбирается Маген Авромом и тот дает разрешение шить парохет из «бытового» материала, объясняя свое мнение следующими соображениями.

Во-первых, этот занавес вовсе не используется для покрытия святых вещей. Настоящим покрытием является чехол, которым укрывают свиток Торы, и его, разумеется, нельзя шить из шинели. Но занавес перед дверью в шкаф, где лежит свиток, прикрывает вовсе не «святость», а далекие к ней подступы. Поэтому для этой цели можно использовать даже шинель.

Второй довод Маген Аврома: перекраивая одежду в занавес, портной совершенно преображает вещь, так, что в ней уже невозможно опознать ее предыдущую форму, а, следовательно, и предыдущее предназначение.

Йосеф Лурия отнес императорскую шинель портному, и тот сшил из нее прекрасный занавес. Но даже в таком виде Йосеф опасался длинного носа русских властей и поэтому отправил парохет в Иерусалим. До 1949 года этот занавес показывали в синагоге «Минхат Цион», пока во время войны за Независимость иорданский легион не разрушил еврейский квартал старого города и не сжег синагогу вместе со всем ее содержимым.

Об орденах, стройках и сражениях

Записано на уроке раввина Цви Шварца, Реховот.

В прошлом веке жил в городе Двинске великий еврейский мудрец, Йосеф Розин. Его называли Рогачевер гоэн – гений из Рогачева – потому, что он переселился в Двинск, где прожил большую часть своей жизни, из белорусского городка Рогачев. Умер Рогачевер в 1936 году, и я, по вполне понятным причинам, никогда с ним не встречался. Но случилось в моей жизни удивительное пересечение с духовным наследием этого великого мудреца.

Когда двадцать пять лет назад я учился в реховотском ульпане для новоприбывших репатриантов, на занятия иногда приходил реб Мойше, очень пожилой еврей, недавно приехавший из Даугавпилса. Иврит он учил когда-то в хейдере, но за годы советской власти успел растерять все знания.

На одном из уроков учительница объясняла слово «хатуль» – кот. Поскольку преподавание велось по принципу – «иврит на иврите» то, вместо того, чтобы объяснить смысл слова на английском или русском, она, изображая изучаемое животное, выгибала спину, мяукала и осторожно ходила по классу на цыпочках. Все быстро сообразили, о ком идет речь, и только реб Мойше оставался в полном недоумении. Во время перерыва он спросил меня, какое слово объясняла учительница. Как раз в это время один из представителей хвостатых пробегал мимо, и я ткнул пальцем в его сторону.

– Какой же это хатуль! – вскричал возмущенный реб Мойше. – Это же хосуль! Хосуля я знаю, хосуль у нас в доме жил!

Через несколько дней я заманил реб Мойше на урок Торы. Он внимательно слушал, иногда кивая головой. После конца урока раввин Цви Шварц подошел к пожилому еврею и завел с ним разговор на идише.

– В детстве я тоже ходил в бейс-медраш, – сказал реб Мойше. – У нас в Двинске жил раввин, уж не помню, как его звали. Он был такой… волосатый и нас называл «сусим» – глупые лошадки.

– Волосатый? – раввин насторожился – В Двинске?

Он подскочил, словно юноша, и быстрым шагом направился в библиотеку. Спустя несколько минут, он вернулся с книгой и, показав одну из фотографий в ней, спросил:

– Он?

– Он! – воскликнул реб Мойше. – Так вы его знаете! А я-то думал, что кроме меня, его уже никто не помнит.

– Его знает и чтит весь еврейский мир! – ответил раввин. – А я и не представлял, что когда-нибудь удостоюсь встретиться с человеком, сидевшим на уроках у самого Рогачевера. Может быть, вы помните, что-нибудь из того, что он вам говорил?

Реб Мойше наморщил лоб.

– Э-э-э, – протянул он. – Много лет прошло. Все позабылось. Две войны, революция, стройки пятилеток…

Раввин сочувственно кивнул.

– Но одна история, – ободренный его сочувствием, продолжил реб Мойше, – запала мне в память.

В одном местечке умер еврей. Как все умирают, так и он умер. Ничего особенного, обычная житейская история. И оставил он своим трем сыновьям завещание, составленное весьма странным образом. Было у еврея семнадцать козочек, и разделить их между сыновьями он повелел так: половину отдать старшему сыну, две трети от второй половины среднему, две трети от оставшегося – младшему, а все остальное пустить на благотворительные цели. Причем козочек продавать запретил, то есть, делить нужно было не деньги, а самих ласковых, белошерстных животных.

Стали сыновья думать, как быть. Семнадцать на два не делится, на три тоже. Наверное, отец хотел научить их чему-то своим завещанием. Но чему? Думали, гадали, потеряли сон и аппетит, но так и не поняли, в чем дело. И решили тогда сыновья поступить, как принято у евреев в сложных ситуациях. Пошли они к раввину и рассказали все, как есть. Думал раввин, думал и, наконец, сказал:

– Я не знаю, чему хотел научить вас отец, но могу подарить вам одну козочку из благотворительного фонда. А дальше думайте сами.

Недоумевающие братья поблагодарили раввина, вернулись домой и снова принялись за подсчеты. О чудо – теперь все сходилось! Половину, то есть девять козочек, отдали старшему. Две трети от второй половины, – шесть козочек, – достались среднему. На две трети младшего пришлись ровно две козочки, и одну оставшуюся с величайшим почтением и признательностью вернули раввину.

Разделив наследство, браться призадумались. Как же так, количество козочек осталась тем же самым, но все сошлось наилучшим образом?

Реб Мойше поднял верх указательный палец.

– В этом месте Рогачевер остановился и долго нас рассматривал, словно видел в первый раз. А потом сказал:

– Вот вы, молодые люди, учите Тору. Это хорошо, это правильно. Но не думайте, будто ее постижение зависит только от прилагаемых вами усилий. Ваши труды – это семнадцать козочек, с которыми без восемнадцатой невозможно ничего поделать. Чтобы все сошлось, необходимо получить подарок от Всевышнего – понимание. А понимание даруется еврею не за блестящие познания и глубокий анализ, а за простое, цельное исполнение заповедей. Будьте бесхитростны со Всевышним, и тогда – о, чудо! – из самого безвыходного положения Он подскажет простой и понятный выход.

Обратно, в центр абсорбции, мы возвращались долго. Реб Мойше шел медленно, опираясь на тросточку. Он рассказывал мне про гражданскую войну, про стройки пятилеток, про ордена. Уже возле самого дома он остановился и произнес, дрожащим от волнения голосом.

– Ты знаешь, там, в ешиве, я ведь соврал, когда сказал, будто все позабыл. Ничего я не забыл. Мне просто было стыдно признаться, что всю свою жизнь потратил на глупости. Кто оценит сегодня мои ордена, где они, стройки пятилетки? А раввина из маленького городка оказывается, помнят! Как жаль, что восемнадцатая козочка пришла ко мне слишком поздно.

Он умер через полтора года. На его могиле долго и вдохновенно говорили об орденах, стройках и сражениях.

За что?

Записано со слов раввина Авраама Рубина, Реховот.

Отвлечемся на минуту от протестов «Общества защиты животных» и попробуем посмотреть, для чего приносились жертвы в Иерусалимском Храме, в чем их смысл и значение.

Предположим, житель галилейской деревушки реб Хаим, не про нас будет сказано – согрешил. И полагается ему в качестве искупления принести жертву в Храме. Самый разгар жатвы, или сева, а он должен бросать хозяйство и отправляться в Иерусалим. Два дня пути туда, два обратно, сначала с горы, а потом снова в гору.

Нечего делать, собирается реб Хаим, берет в котомку немного провизии, тфиллин, таллит и выходит из дому. У калитки встречает его сосед.

– И куда это вы собрались посреди страды, реб Хаим? – спрашивает он, увидев дорожную одежду и котомку.

– Да вот, в Иерусалим, – отвечает реб Хаим.

– А-а-а, – многозначительно протягивает сосед. – В Храм, значит?

– В Храм, в Храм, – потупившись, отвечает реб Хаим и выходит на дорогу.

Неудобно реб Хаиму, неприятно. Уже представляет он, что будут говорить соседки, как станут насмехаться мальчишки над его детьми, и тяжко, тяжко становится на сердце.

Два дня добирается реб Хаим до святого города. Дождь его поливает или жарит солнышко, спит он на лавке в дорожной харчевне, молится в непривычном миньяне. Но вот, наконец, Иерусалим. Спешит реб Хаим на рынок, покупать животное для жертвоприношения. А цены на рынке – ой-ей-ей! Кусаются цены! Долго ходит реб Хаим, пока не подыскивает подходящее животное, покупает его и берется за веревку. Но животное хоть и жертвенное, но не дурное. А жертвенным становиться оно и вовсе не желает, поэтому упирается всеми четырьмя ногами и старается наподдать реб Хаиму молодыми рожками.

Весь мокрый от пота притаскивает реб Хаим упрямую скотину к входу в Храм. А там уже выстроилась длинная очередь из таких же грешников. Неудобно реб Хаиму, неприятно. Всегда считал он себя достойным, уважаемым человеком, и вот в какой компании оказался.

А молодые коэны, – вот же мальчишки негодные! – так и норовят посмеяться над грешниками. Вопросы ехидные задают, рожи корчат. А один, взял да и полоснул ножом по веревке. Животное сразу шасть – и побежало. Уж бегал за ним реб Хаим, бегал, насилу поймал. Взял его покрепче за ухо, веревку затянул и обратно к воротам. А очередь уже прошла, опять в конец становись!

С языком на плече, усталый, голодный и обессилевший, добрался, наконец горемыка до ворот Храма, а там священник давай расспрашивать, что за грех, да как сделал, да что думал при этом. А потом на животное глянул и совсем рассердился.

– Ты что же это, – говорит, – человек нехороший, Всевышнему порченое подсовываешь?

– Как – порченое! – удивляется реб Хаим. – Я же самое лучшее покупал, непорочное!

– А это что? – тычет священник пальцем в порванное ухо. Видимо, не рассчитал свои силы реб Хаим, перестарался, животину удерживая.

Опять все с самого начала. А денег-то уже нет. На еду и ночлег не остается. Неудобно реб Хаиму, неприятно. И принеся жертву, спит он голодным на улице, и зарекается в жизни своей не совершать грешных поступков.

Я еврей

Записано со слов раввина Рафаэля Энтина, Бней-Брак.

Эта история произошла во времена царствования Александра Второго. В местечке Шумячи Смоленской губернии жил почтенный и уважаемый еврей Арон-Лейб. Молился он благозвучно и проникновенно, потому всегда на Йом-Кипур и Рош ѓа-Шана всегда занимал место кантора. Немало сладких слез было пролито прихожанами благодаря силе его голоса. А сколько правильных решений приняли они в своем сердце, слушая, как Арон-Лейб величаво и торжественно выводит грозные слова гимнов!

У Арона-Лейба была большая семья. Все дети, как дети, но один пошел по кривой дорожке. Не захотел, как нормальный еврейский юноша, сидеть в ешиве, разбирая проблемы талмудических споров, а подался в далекий Санкт-Петербург учиться на доктора. Как это у него получилось, откуда он раздобыл деньги на университет, на что сумел выжить в огромном и чужом городе – никто не знает. Известно лишь одно – доктор из него получился превосходный. Что же касается еврейских качеств – э-э-э-э, о них история умалчивает. Он не крестился, это точно, но к заповедям относился довольно прохладно. Еще бы! – жизнь в столице иная, чем Шумячах.

Евреи местечка, а они, как известно, все обо всех знают, нехотя произносили его имя. Ясное дело, такой успех в светской жизни и такой провал в духовной. Возможно, поэтому имя доктора до нас не дошло. Доктор – и все.

Раввин местечка не любил конфликтов и потому также старался не упоминать имя доктора. Но однажды вернувшийся из Петербурга еврей поведал историю, заставившую раввина изменить свое отношение к отступнику.

Великая княгиня, сестра императора – ее имя также выпало из еврейской памяти – рьяно занималась здравоохранением. Немалую часть своего времени она посвящала инспектированию больниц и госпиталей. Понятное дело, к приезду августейшей особы инспектируемую больницу приводили в порядок. Мыли заброшенные углы, снимали с потолков паутину, обновляли запасы лекарств. Правда, разгрести многомесячные завалы за одну уборку невозможно, но польза от таких инспекций налицо.

Великая княгиня хорошо понимала истинное положение дел и поэтому не жалела времени на поездки. Как-то раз она посетила больницу, главным врачом в которой был наш доктор. Так рассказывает предание. Мы не станем выяснять, каким образом еврей в царской России стал главврачом, да и мог ли он, не крестившись, занимать такой пост. Доверимся преданию и поплывем дальше по руслу истории.

Великая княгиня долго ходила по больнице. И чем больше она ходила, тем в больший приходила восторг. Все было в порядке: и лекарства, и отчетность. Полы были чисты не для показухи, а по-настоящему, основательно чисты – в этом великая княгиня знала толк. На пальцах, которые словно невзначай проходились по филенкам и подоконникам, не оставалось пыли. И главное – больные. Она давно не встречала таких довольных больных.

Великая княгиня несколько раз внезапно останавливалась посреди коридора, сворачивала в первую попавшуюся палату и принималась расспрашивать больных об уходе, питании, отношении медперсонала. Не то, чтобы ей хотелось обнаружить недостатки, но такое благополучие настораживало.

Инспекция затянулась вдвое дольше обыкновения. Все было замечательно. Секретарь княгини уже сделал по ее указанию несколько записей в дневнике посещения. Вечером, на семейном обеде у императора, она намеревалась рассказать о больнице, в которой – даже не верится – все делалось, как положено. И уж конечно, расхвалить главврача.

Главврач, молчаливой тенью следовавший за высокой гостьей, ни разу не помешал ей своими пояснениями, предоставляя возможность говорить сотрудникам. Это тоже очень понравилось княгине. Закончив обход, она остановилась в вестибюле и перед тем, как укутаться в шубу, обратилась к главврачу.

– Я очень, очень довольна! Сегодня же расскажу брату о вашей больнице. Вы, голубчик, просто молодец. Если бы все главврачи были такими… – она не закончила фразу, но тяжелый вздох и горькая улыбка не нуждались в пояснениях.

– Всего доброго, милейший, – княгиня приподняла золотой, осыпанный бриллиантами крестик, висевший на длинной цепочке, и протянула для поцелуя главврачу.

По вестибюлю прокатился шумок восхищения. Такой жест далеко выходил за рамки обычного благоволения. Судя по всему, главврача ожидало блестящее будущее. И тут… и тут произошло непонятное. Вместо того чтобы склонившись, почтительно прикоснуться губами к крестику, главврач замялся, покраснел, а потом тихо, но твердо произнес:

– Я еврей, ваше императорское высочество. Я еврей.

– Еврей? – презрительно приподняла брови княгиня. Она молча опустила крестик, слегка нахмурившись, надела шубку и покинула больницу.

Вот, собственно, и вся история. Дерзкий поступок главврача изменил намерения княгини, и вечером, обедая с венценосным братом, она даже не вспомнила о посещении больницы.

Выслушав рассказ до конца, шумячинский раввин пригласил к себе Арона-Лейба.

– Мне известно, что говорят в местечке о твоем сыне-докторе, – сказал он кантору. – Думаю, что эти разговоры причиняют тебе немало огорчения. Знай же, что его – «я еврей» – ценится на небесах дороже всех твоих замечательных молитв.