Текст книги "«Треба знаты, як гуляты». Еврейская мистика"

Где только я мужа ни искала, куда ни обращалась – да все напрасно, точно в воду канул. Пока не посоветовали мне к Бааль-Шем-Тову обратиться. Это было совсем не просто, жили мы далеко, а он все время разъезжал с учениками. Но мне повезло, нашла я ребе. Рассказала свою историю, попросила о помощи, заплакала, конечно. Я тогда все время плакала.

Уронил Бааль-Шем-Тов голову в ладони, посидел минут десять, а потом поднял голову и сказал мне грустным-грустным тоном:

– Увы, дочь моя, я ничем не могу тебе помочь. Твой муж погиб, а свидетелей его смерти уже нет в живых. Придется тебе всю жизнь оставаться «соломенной вдовой».

Я зарыдала в полный голос. Мне ведь тогда шестнадцать исполнилось, жизнь только начиналась, а тут такой приговор.

Помолчал Бааль-Шем-Тов, дал мне вволю поплакать, а когда я успокоилась, сказал так:

– Если ты пообещаешь до конца дней хранить верность пропавшему мужу, я тебе обещаю, что ты станешь богатой, и твои потомки до пятого поколения будут жить с тобой до самой смерти.

– Я уже потеряла счет годам, – сказала хозяйка, завершая рассказ. – Все вокруг словно потускнело, и люди точно охладели. Нет ни той яркой веры, с которой мы относились к праведникам, ни радости, с которой ждали праздников. И горе тоже стало мелким и ненастоящим.

Я живу в этой гостинице долгие годы, ни в чем не испытывая нужды. Детей я пережила, вместе со мной живут внуки, правнуки и дети праправнуков. То, что ребе пообещал, исполнилось в точности. И я, – хозяйка снова вздохнула, – я тоже исполнила то, что пообещала ребе.

– Ну, что ты теперь скажешь? – спросил реб Велвл у Кейлы, когда они вернулись в свою комнату.

– А что, что, по-твоему, я должна сказать? – огрызнулась Кейла, но в ее голосе уже не было ни прежней уверенности, ни прежнего запала.

Помнить и не забывать

Записано со слов раввина Авраама Рубина, Реховот.

Забывчивость – благодатное свойство человеческой памяти. И хоть мы часто ругаем самих себя за эту забывчивость, но если бы не она, жить было бы куда как тяжелей, а зачастую просто невозможно. Каждый человек иногда попадает в тяжелые ситуации, помнить о которых тягостно. Даже простое оскорбление, нанесенное пьяным хулиганом на улице, обязано осесть в глубину памяти и раствориться в небытии, иначе жизнь станет невыносимой.

Особенно тяжело было бы постоянно скорбеть о мертвых. Уходят из жизни самые близкие нам люди: родители, друзья, жены, не про нас будет сказано, дети. В первые часы, дни, недели горечь кажется непереносимой. Жить невозможно, немыслимо. Но проходит время и острота боли стирается.

Пребывание в горести делает жизнь невыносимой, поэтому Всевышний и наделил нас даром забывания. Есть разница между понятиями «помнить» и «не забывать». Помнить – значит постоянно держать что-то перед мысленным взором. Не забывать – иногда возвращаться к этой мысли или понятию.

Про внука Бааль-Шем-Това, ребе Аарона из Тетиева, рассказывают следующую историю. В юности жил он в посаде Константинов, все время свое и силы отдавая постижению премудрости Торы. Отличался реб Аарон величайшей скромностью и с таким усердием скрывал свои познания, что евреи быстро забыли, чей внук молится с ними в синагоге. Тем временем семья реб Аарона жила в глубокой нищете. Как-то в субботу реб Аарон не выдержал и вскричал после окончания молитвы:

– Евреи, евреи! Как же вы позволяете умирать с голоду семье внука Бааль-Шем-Това?!

Тут же назначили комиссию и постановили после окончания субботы собраться и решить, чем помочь реб Арону. Но лишь только прихожане разошлись по домам, реб Арон раскаялся в своих словах.

– Что я наделал? – шептал он. – Всю жизнь я уповал только на милость Всевышнего, а теперь отбросил свое упование, словно износившуюся одежду!

Бросился реб Аарон к шкафу со свитками Торы, прижался лицом к бархатному покрову и взмолился:

– О, Владыка Мира, сделай так, чтобы жители Константинова забыли о своем обещании. Засчитай им его, как уже выполненное, а мне позволь надеяться только на Тебя и на милость Твою.

Молитва реб Аарона была принята, и прихожане начисто забыли о субботнем разговоре.

После того, как мы воздали должное хорошим свойствам забывчивости, стоит все-таки напомнить о том, что в жизни существует много хороших и нужных вещей, про которые не следует забывать. О том, как бороться с забвением, рассказывает следующая история. Произошла она 150 лет назад, в небольшом еврейском местечке, располагавшемся где-то между Слонимом и Барановичами.

В этом местечке жил один-единственный слонимский хасид, все остальные евреи придерживались законов раввинского иудаизма. Как-то раз проезжая через те края, Слонимский ребе остановился на ночь у этого хасида и утром отправился в микву. Она ему очень не понравилась, и ребе попросил хасида обратиться в совет общины с предложением перестроить микву. Хасид в тот же день исполнил поручение, но в ответ услышал лишь насмешки и подковырки. Миква вполне устраивала миснагдим[15]15
  Миснагдим – на иврите «противники». Так называли приверженцев ортодоксального течения в иудаизме, сопротивлявшихся хасидизму. Центром миснагдим была Литва, в особенности ее столица Вильна.


[Закрыть], живших в местечке, и они вовсе не собирались тратить деньги на ее ремонт и благоустройство.

Спустя несколько месяцев хасид оказался в Слониме и поведал ребе о своей неудаче.

«Ничего страшного, – успокоил его ребе. – Прошу тебя только об одном, после окончания вечерней молитвы в субботы, поднимайся на биму, ударяй по ней рукой и говори всего три слова. Сначала «гут шабес», а потом «миква».

Хасид так и поступил. Ни к чему рассказывать, сколько насмешек, кривых ухмылок, презрительных взглядов и сочувственно-соболезнующих вздохов выпало на его долю. Но вот раввин местечка объявил о свадьбе своего сына. На «шабес-хосн»[16]16
  Суббота перед хупой, по обычаю жениха – хатана-хосна – и его родственников вызывают к чтению Торы, а после молитвы устраивается праздничное угощение.


[Закрыть] собрались гости со всей округи. Старший сын раввина подошел к хасиду и попросил его в эту субботу воздержаться от выкриков.

– Мы-то тебя уже знаем, а вот нашим гостям ты можешь испортить праздничное настроение.

– Ну-ну, – улыбнулся в этом месте рав Рубин. – У хасида есть прямое указание от ребе, разве его может отменить просьба какого-то юноши? В тот вечер хасид с удвоенной силой ударил по биме и закричал в два раза громче.

На выходе из синагоги к нему подскочил старший сын раввина и, не говоря ни слова, залепил пощечину. Что тут поднялось! Суматоха, балаган, неразбериха. В конце концов, по окончании субботы собрался совет общины и после долгих обсуждений решил… перестроить микву. Здание простояло в местечке до начала второй мировой войны, и эта была последняя миква, которую закрыли большевики во всем Слонимском округе.

– О святых вещах, – закончил свой рассказ рав Рубин, – еврей должен напоминать себе каждый день. Для этого существуют молитвы, ежедневное учение Торы. Нужно сосредоточить свои мысли на хорошем и правильном, а то, что должно позабыться, уйдет само собой.

В круге пятом

Записано со слов р. Элияґу-Йоханана Гурари, главного раввина города Холон.

– Да, – сказал раввин, отирая лоб платком, – такой странной свадьбы мне еще не доводилось видеть.

А ведь поначалу все шло, как обычно: банкетный зал, набитый разряженными гостями, веселая и, пожалуй, чересчур громкая музыка, официанты с подносами, уставленными соблазнительной снедью. В общем – свадьба как свадьба. Пока не дошло до хупы.

Поскольку пара была ашкеназийской, невесту, по бытующему в этой общине обычаю, должны были семь раз обвести вокруг жениха. Семь – число, символизирующее нормальный, естественный ход событий, а кружение вокруг суженого должно показать, что с этого момента муж становится центром интересов девушки, и вся ее жизнь, также как и его, будет вращаться вокруг новой оси именуемой «семья».

До четвертого круга невеста вела себя обычным образом: нервно улыбалась, то и дело поглядывая из-под фаты на красного от смущения жениха. Обе мамы тоже смущались под взглядами сотен гостей. Нормальная, вполне знакомая мне ситуация. За тридцать лет раввинской деятельности я провел тысячи таких церемоний и хорошо знаю, что чувствуют ее участники.

Под хупой, на пятом круге невеста слегка замешкалась и вдруг разразилась громкими рыданиями. Не просто плачем – слезы для невесты тоже вполне нормальное явление – а горькими, раздирающим сердце рыданиями. Я взглянул на жениха и обомлел: из его глаз тоже заструились слезы. Зарыдали обе мамы, и многие из гостей, стоявших возле хупы. Что-то тут было не так, но что именно я не мог сообразить. Впрочем, плач не препятствие для проведения обряда, и я, сделав вид, будто ничего не замечаю, уверено провел корабль хупы по знакомому руслу.

Когда все благословения были произнесены, и жених, вернее, уже молодой муж одним ударом каблука расплющил обернутый в фольгу стакан, я отошел в сторону и принялся терпеливо поджидать возможность выяснить, что же тут произошло. Пару, с еще не высохшими слезами на щеках, без конца поздравляли; гости выстроились в длиннющую очередь, каждый хотел лично пожелать счастья и радости. Наконец молодожены вышли из-под свадебного балдахина, и я, провожая их в комнату для ритуального уединения, не удержался и спросил молодожена – Ронена, чем вызваны всеобщие рыдания.

– Видите ли, уважаемый раввин, – пустился в объяснения счастливый муж. – Это ведь наша вторая свадьба. Первая была два года назад.

– Что значит вторая? – удивился я. – Разве вы уже женаты? Тогда для чего вся эта суета, – и я махнул рукой в сторону гостей, с шумом усаживающихся за столы.

– В первый раз, – тяжело вздохнул Ронен, – мы просто не успели пожениться. Дело было так… – он снова тяжело вздохнул, как видно, возвращаясь к неприятному переживанию.

– Когда улыбающуюся Тали в пятый раз вели вокруг меня, она поскользнулась, упала и потеряла сознание. Мы были уверены, что это просто легкий обморок от наплыва чувств, но когда через пять минут, несмотря на все наши усилия, Тали не пришла в себя, вызвали «скорую помощь». Карета примчалась почти мгновенно, невесту прямо в свадебном платье уложили на носилки, внесли в машину, подключили к приборам и… – Ронен горестно махнул рукой.

– Обширный инсульт, – сказал врач. – Нужна немедленная госпитализация.

Так ее, прямо в фате, и увезли. Я, конечно, помчался следом, в амбулансе нашлось только одно место, для матери Тали.

Бедняжка пролежала без сознания почти неделю. Все это время мы не отходили от ее постели.

– Выход из комы – очень важный момент, – объяснили врачи. – С чем больная проснется, с тем и будет жить дальше. Поэтому важно, чтобы она в первое же мгновение увидел знакомые лица.

Но оправдались самые худшие прогнозы. Очнувшаяся Тали могла только чуть-чуть шевелить кончиками пальцев, моргать и едва двигать головой. Самое ужасное, что при этом она все понимала; мы это видели по отчаянию, наполнившему ее глаза.

Так прошли полгода. Я приходил в больницу каждый день, разговаривал с ней, рассказывал новости, читал книги, газеты. Месяцев через шесть после инсульта меня остановил в коридоре лечащий врач.

– Послушайте, Ронен, – сказал он, отводя глаза в сторону. – Мы все восхищаемся вашим поведением. Вы очень достойный и преданный юноша. Именно поэтому я хочу, чтобы вы знали правду. Тали больше не поднимется с больничной койки. Никогда. Понимаете, никогда. Шансы на ее выздоровление ничтожны. И проживет она в таком состоянии недолго: отек легких, пролежни, инфекция мочевых путей, мало ли что… Вы не должны приковывать себя к больнице. Думаю, нужно потихоньку возвращаться к нормальной жизни и… – тут он запнулся, – и искать себе другую девушку.

Нельзя сказать, что его слова меня огорошили. Нет, я хорошо понимал, куда все движется. Но одно дело – подозревать и надеяться, и совсем другое – услышать приговор.

– Извините, уважаемый раввин, – прервал Ронена отец Тали. – Молодые должны завершить церемонию. Позвольте мне досказать, что произошло дальше.

– Конечно, конечно, – я был так увлечен рассказом Ронена, что совсем позабыл о том, ради чего мы остановились на пороге комнаты для уединения.

– Ронен пришел к нам через день после разговора с врачом, – продолжил отец Тали, когда двери комнаты были плотно затворены, и мы, вместе со всем миром, остались снаружи, пропустив внутрь только молодоженов со своим счастьем.

– Он пришел и объявил, что будет ждать Тали, сколько бы на это ни ушло времени. Даже всю жизнь! Очень красивый поступок, но по-юношески безрассудный. Мы с женой восхищались благородством Ронена, но, однако когда он ушел, решили, что его пыл продержится не больше года.

Но через год случилось чудо. Наша Таличка стала возвращаться к жизни. Сначала ожили губы, зашевелись брови, прорезалась робкая хриплая речь. Потом стали подниматься руки, двигаться ноги и, спустя несколько месяцев, она полностью вернулась к былому здоровью. Свадьбу мы, разумеется, повторили. Собственно, мы на ней сейчас и находимся. Однако, – отец Тали зябко передернул плечами, – пятого круга ожидали со страхом. Слава Б-гу, все закончилось благополучно.

– Оно и не могло закончиться по-другому, – воскликнул сияющий Ронен, выходя из комнаты. – И сейчас я расскажу, почему.

Пока Тали лежала без движения, мы выработали свой особый язык. Я научился понимать ее по движениям глаз, закрыванию век, наморщенному лбу. Когда же она хотела что-то сказать, я подносил к ее лицу алфавит и передвигал палец от буквы к букве. На нужной она опускала веки. Это кажется очень долгим, но у нас выходило довольно быстро, ведь мне хватало двух-трех первых букв, чтобы угадать слово.

В тот день, когда врач объявил мне приговор, у нас с Тали состоялась вот такая беседа.

– Сегодня утром вовремя обхода, – показала знаками она, – врачи подумали, что я сплю, и говорили весьма откровенно. А может, они хотели таким образом сообщить мне диагноз. Почему, зачем, кто их поймет? В любом случае, Ронен, ты должен знать – мне осталось жить совсем недолго, и я останусь на этой проклятой койке до самой последней минуты.

– Я буду с тобой рядом, что бы ни случилось!

– Что еще может случиться? – горько просигналила Тали. – Вот о чем я хочу тебя попросить. Поговори с зейде[17]17
  Дедушка (идиш).


[Закрыть], моим прадедушкой. Он очень старый и очень мудрый. Спроси его совета.

– Совета о чем? – не понял я. – Мне не нужны советы, я твердо решил быть с тобой.

– Поговори с зейде, – еще раз попросила Тали.

И я отправился к дедушке. Звали его Фишл, и был он очень-очень стар.

– Хорошо, что ты пришел, – сказал зейде, маленький щуплый человечек с редкой седой бородой и коричневыми старческими пятнами на лбу и щеках. Он полулежал в глубоком кресле, бережно укутанный в одеяло. На улице бушевало лето, но для старика уже наступила вечная осень.

– Извини, я давно хотел тебя позвать, – Фишл беспомощно развел руками. – Просто у меня что-то с головой происходит. Иногда целыми днями не могу сообразить, где нахожусь, что делаю, зачем еще живу. Как там Таличка?

– Ничего утешительного, по-прежнему.

– Не волнуйся, – с большой убежденностью произнес зейде. – Все закончится хорошо. Именно об этом я и хотел с тобой поговорить.

– Но откуда вы…

– Т-с-с, – старик поднес палец к губам. – Зачем лишние вопросы? Лучше послушай.

Много лет назад я жил в местечке Хрубешов. Ты о нем даже не слышал. А было, было когда-то в Польше такое еврейское местечко. Я в нем родился и вырос, профессию получил хорошую, зарабатывать начал. И хоть горько мне было, сироте без родителей и засыпал частенько в слезах, теперь все кажется розовым и гладким. А может, так оно и есть, если сравнивать с тем ужасом, что случился во время войны.

Ну вот, начал я зарабатывать и решил жениться. Познакомили меня с милой девушкой, и мы друг другу сразу понравились. Погуляли немного и решили пожениться. В Хрубешове как делали? Сначала помолвку устраивали, с гостями, закусками, музыкой. Генеральная репетиция свадьбы. А месяца через два-три после помолвки – хупу. И тоже с гостями, угощением, музыкой. Гуля-а-ли!

Зейде прикрыл глаза, словно представляя веселье хрубешовских свадеб.

– Так вот, обручились мы, стали готовиться к свадьбе. А дальше добрые люди начали мне гадости про невесту рассказывать. И то она не так, и там она не эдак. Я молодой был, доверчивый, и посоветоваться толком не с кем – родители уже умерли. В общем, пошел на поводу у сплетников и разорвал помолвку.

Вроде ничего страшного не произошло, нашел другую мейделе[18]18
  Девушка (идиш).


[Закрыть], в Хрубешове красивых девушек хватало, снова обручился и спустя три месяца встал с ней под свадебный балдахин. Про нее мне тоже всякие гадости доносили, только теперь я никого не слушал.

Стали невесту вокруг меня водить, первый круг, второй, третий, а на пятом из толпы выскочил брат отвергнутой девушки, и при всех меня проклял. Проклял за горе, причиненное сестре, за ее слезы, за ее позор.

Ну, взяли хулигана под локотки и выкинули вон. Свадьбу сыграли, как положено, а на следующий день моя жена, Талина прабабушка, и говорит:

– Плохо начинать новую жизнь с проклятия.

– А что делать, – спрашиваю. – Не идти же опять прощения просить?

– Идти, – говорит жена.

– Да я уже ходил. Три раза ходил. Только она ни в какую.

– Тогда поедем к Ребе, спросим, как поступать, – решила жена.

Неподалеку от нашего местечка жил цадик. Я уж и не помню, как его звали. Очень известный праведник, наверное, про него во всяких энциклопедиях много чего написано. Поехали мы к нему. Цадик выслушал меня и уточнил:

– Так сколько раз ты прощения просил?

– Три.

– И не простила?

– Не простила.

– Ладно, – говорит. – Хорошего из этой истории ничего не выйдет. Слезы девушки к тебе вернутся. Но все закончится благополучно.

– С тех пор, – продолжил рассказ зейде, – прошло больше шестидесяти лет. И каждый год я ждал несчастья. Сначала опасался за себя и жену, потом за детей, потом за внуков. Но все было хорошо. И вот на правнучке проклятие вернулось. Но ты не бойся, детка, если первая часть пророчества цадика свершилась, значит, сбудется и вторая.

Вот после этих слов, – завершил Ронен рассказ, – я окончательно утвердился в мысли, что останусь с Тали до самого конца. Пошел к своим родителям и объявил о своем решении, потом – к ее папе и маме. И видите, – он обнял светящуюся от счастья невесту, – все получилось, как нельзя лучше.

Раввин снова отер лоб платком и посмотрел на книжный шкаф, набитый старыми фолиантами.

– Кто знает, почему так вышло… Благословение праведника тому причиной или чистая вера юноши, сила его любви и глубина преданности.

Раввин замолчал, словно прислушиваясь к чему-то.

– Я вот еще о чем думаю, – сказал он после долгого перерыва. – Проклятие так долго витало над потомками зейде, потому, что отыскивало достойного, такого, кто сможет выстоять в испытании. Ведь благословение и проклятие – это две вещи, неразрывные, как две стороны ладони. И если одно из них проскальзывает мимо достойного, то на следующем круге обязательно коснется его плеча.

Веронская история

Записано со слов раввина Пинхаса Альтхойза, Холон.

Много лет назад в итальянском городе Верона жила-была небольшая еврейская община. Все, как у всех: синагога, Талмуд-Тора для детей, миква, резник, раввин. Прошли годы, община разрослась, и места в синагоге стало не хватать, особенно на женской половине. А женские желания, как известно, самый неистовый двигатель бытового устройства. В общем, стали думать члены общины о постройке новой синагоги. Ну, и как всегда, мнения разошлись. Как известно, у двух евреев – три мнения.

Община управлялась советом попечителей, состоявшим из семи самых достойных, уважаемых и, разумеется, зажиточных членов общины. Трое из них хотели построить новую синагогу в центре Вероны, на знаменитой городской площади, неподалеку от позорного столба. Не то, чтобы у общины была какая-то особая связь с этим столбом, просто центральнее места в городе не сыщешь.

Участок земли в этом месте стоил астрономическую сумму, но членов совета это не смущало.

– Деньги приходят и уходят, – утверждали они. – Кто через десять лет будет помнить, сколько община заплатила за участок? А вот ходить в синагогу, расположенную в самом центре города, будет и близко, и удобно, и достойно. Ведь каждый приезжий, гуляя по центральной площади Вероны, будет видеть, как евреи собираются на молитву. И в этом есть некая доля освящения имени Всевышнего.

Три других члена совета, в том числе и староста синагоги, были категорически против.

– Зачем выбрасывать такие огромные деньги на участок? Можно купить место рядом с городской стеной. Обойдется это в десять раз меньше, и сэкономленные деньги можно будет употребить на строительство. Сделать более роскошный арон-акойдеш, или прикупить новые свитки Торы, или украсить женскую половину. Пусть в синагоге будет удобно и красиво, и достойно. А когда еврей с удовольствием приходит в Дом Молитвы, сердце его открывается для разговора со Всевышним. А в этом вы разве не усматриваете некую долю освящения Имени?

Спору не было конца. У каждой партии нашлись сторонники среди прихожан. От слов и выкриков постепенно перешли к пинкам и подножкам, а потом – и к зуботычинам. После того, как городская стража в третий раз разняла дерущихся евреев, герцог Вероны вызвал городского раввина.

– Я вижу, – язвительно улыбаясь, произнес герцог, – что евреи моего города не скучают. Но если вам не удастся прекратить это веселье, я буду вынужден остановить его своими силами.

Он сделал многозначительную паузу и добавил:

– И своими способами.

Раввин, который входил в «семерку» управителей общины, рьяно взялся за дело, да и прихожане, узнав о разговоре, мигом поутихли. Испытывать на собственной шкуре способы герцога никому не улыбалось.

Для начала раввин еще раз выслушал противостоящие стороны.

– Как прихожане будут возвращаться темным вечером из синагоги? – выдвинула новые соображения первая сторона. – Оружие по субботам и праздникам носить нельзя, а возле городской стены постоянно ошивается всякий сброд.

– На толпу прихожан никто не нападет, – отвечали противники. – А нанять охранников для сопровождения обойдется куда дешевле, чем покупать за безумные деньги место в центре города.

Раввин записал доводы сторон и принялся за собственное расследование. Прежде всего, он решил поговорить с владельцами участков. И вот выяснилось нечто весьма любопытное.

Владелец участка на городской площади, на вопрос, не может ли он уменьшить цену, только развел руками.

– Рад бы, да не могу. Эта земля давно заложена, я одолжил под нее деньги и для того, чтобы вернуть долг, обязан продать ее именно за такую сумму.

– А кому заложена земля? – спросил раввин. И владелец назвал имена трех членов попечительского совета. Тех самых, которые ратовали за строительство на городской площади.

– Все понятно, – подумал раввин и отпустил незадачливого владельца.

Хозяин участка, расположенного возле крепостной стены, жил во Франции. Раввин написал ему письмо. Ответ пришел черед полтора месяца. Прочитав бумагу, раввин пожевал губами и отправился к герцогу.

Совет попечителей выбирался еврейской общиной, но утверждался герцогом, и без его ведома в нем нельзя было делать никаких изменений. Раввин попросил герцога дать ему права уволить всех попечителей и выбрать новых. Ведь в письме, полученном из Франции, говорилось, что все права на участок у городской стены принадлежат… старосте синагоги.