Текст книги "«Треба знаты, як гуляты». Еврейская мистика"

Плата свата

Записано со слов раввина Рафаэля Энтина, Бней-Брак.

Один польский Ребе выдавал замуж старшую дочь. Пришло время, когда девушки должны выходить замуж. И хоть был этот Ребе известным проповедником, но денег у него не водилось, еле-еле сводил концы с концами. Сват поговорил с девушкой, обсудил подробности с родителями и, наконец, подошел к самому щекотливому моменту.

– Какое приданое вы даете за своей дочерью?

Ребецн тяжело вздохнула. Кроме доброго имени и заслуг перед Всевышним, ей нечем было наградить дочь.

– Сто тысяч злотых, – уверенно произнес Ребе.

– Сто тысяч злотых? – удивился сват.

– Сто тысяч злотых! – ахнула ребецн.

– Сто тысяч злотых, – подтвердил Ребе.

Жениха нашли быстро. Дочь Ребе, умница, красавица и сто тысяч приданого! Возможно, перечисление нужно было бы провести в несколько ином порядке, но кто, кроме Всевышнего, знает, что творится в других головах?

Наутро после свадьбы, завершив семейный завтрак, молодой муж прошел вместе с Ребе в кабинет.

– Пришло время получит приданое. Не так ли? – спросил Ребе, глядя на переминающегося с ноги на ногу зятя.

– Да, – краснея и смущаясь, выдавил тот.

Ребе достал из шкафа небольшой чемодан, поставил на стол и щелкнул замками.

– Вот приданое. Бери и владей.

Зять осторожно приблизился столу. Ему еще не доводилось видеть так много денег сразу. И как они только уместились в столь маленький чемоданчик?

Сдерживая дрожь, он протянул руку, поднял крышку и заглянул внутрь. Его лицо вытянулось. На дне чемоданчика лежал старый, покрытый пятнами сюртук.

– А где… деньги?.. – спросил он тестя.

– Деньги! – воскликнул тесть. – Это больше, чем деньги. Перед тобой сюртук самого ребе Пинхаса из Корица.

– Самого ребе Пинхаса? – недоверчиво переспросил зять.

– Да. Мы его потомки, и в нашей семье эта реликвия передается из поколения в поколение. Теперь она принадлежит тебе.

– Это большая честь, – произнес зять. – Сюртук самого ребе Пинхаса! Да, большая честь для меня. Но… но… но…

– Ты хочешь спросить, – весело перебил его тесть, – где обещанные сто тысяч злотых? Да вот здесь, в этом чемоданчике. На самом деле, в нем лежит гораздо больше, чем сто тысяч. Ты поселишься в Люблине, снимаешь лавку на центральной площади и объявишь, что каждый желающий может надеть на несколько минут сюртук самого Ребе Пинхаса из Корица и прочитать молитву. Разумеется, слова, произнесенные в таком святом облачении, куда быстрее достигнут Небесного Престола. А стоить это будет всего десять злотых. Всего десять, но очередь к твоей лавке будет начинаться за версту. Уверяю, не пройдет и месяца, как ты заработаешь куда больше ста тысяч!

Прошло полгода, и Ребе стал выдавать замуж вторую дочь. Позвали свата, тот посмотрел на девушку, обсудил все подробности с родителями и завел речь о приданом.

– Сто тысяч, – невозмутимо произнес Ребе.

– Такие же, как в прошлый раз? – уточнил сват.

– Нет, на это раз совсем другие, – успокоил его Ребе. – Не волнуйся, все будет хорошо.

«Просто Пурим какой-то», – подумал сват, но произнести вслух эти слова не решился.

Наутро после свадьбы молодой зять проследовал за тестем в его кабинет. Ребе достал из шкафа небольшой футляр и положил его на стол перед зятем.

– Что это? – удивленно спросил тот, еще плохо соображая после свадебного пира и бессонной ночи.

– Открой футляр.

Зять осторожно раскрыл футляр и вытащил продолговатый предмет, завернутый в чистую тряпицу.

– Разверни, разверни, – подбодрил его Ребе.

Когда тряпица оказалась на столе, перед зятем предстал старый, потертый и растрескавшийся шофар.

– Ты держишь в руках, – с гордостью объяснил Ребе, – шофар самого великого ребе Элимелеха из Лиженска. Эта реликвия передается в нашей семье от отца к сыну. Поскольку у меня нет сыновей, а только дочери, теперь она по праву принадлежит тебе.

Жених с величайшим почтением поцеловал шофар, положил его на стол и вопросительно посмотрел на тестя.

– Ты хочешь спросить, где обещанные сто тысяч? – уточнил Ребе. – Перед тобой куда большее богатство!

– Но что я буду делать с шофаром? – спросил зять, снова беря в руки рог.

– Как это что? – удивился Ребе. – Отправишься в Варшаву, снимешь лавку на главной площади, и каждый, кто захочет протрубить в шофар великого ребе Элимелеха, с радостью принесет тебе десять злотых. Не пройдет и месяца, как заработаешь обещанную сумму. А потом… потом переберешься из Варшавы в Познань, из Познани в Краков. Когда станешь богачом, выберешь себе местечко и осядешь там. Я буду рад, – сердечно произнес Ребе, – если вы с женой поселитесь рядом с нами.

Через неделю Ребе посетил сват.

– Я пришел получить положенную мне плату, – без обиняков начал он. – Обе дочки уважаемого Ребе с моей помощью вышли замуж, и теперь мне полагается вознаграждение за хлопоты.

– Разумеется, – подтвердил Ребе, – Ты выбрал хороших женихов и твой труд заслуживает щедрого вознаграждения. Я долго думал, как отблагодарить тебя и решил… – тут Ребе сделал многозначительную паузу.

«Интересно, – подумал сват, – где он наскреб денег? Насколько мне известно, до свадеб Ребе не отличался достатком, а теперь-то уж вообще гол как сокол. Неужто он и со мной выкинет такой же пуримский фортель, как со своими зятьями?»

– Итак, – важно продолжил Ребе, – я долго думал, как вознаградить тебя, и решил, – он снова замолк. – Посоветовавшись с мужьями моих дочерей, – завершил, наконец, Ребе, – я дарую тебе исключительное пожизненное право совершенно бесплатно надевать сюртук Ребе Пинхаса из Корица и трубить в шофар великого Ребе Элимелеха из Лиженска.

Персональный надзор

Записано со слов раввина Довида Гурари, Холон.

Рами разбудил телефонный звонок. Семь часов утра! Кому там неймется?! На экране смартфона засветилась ухмыляющаяся физиономия диспетчера Моти. Ладно, придется ответить.

– Рами, ты уже встал?

– М-м-м….

– Короче, есть заказ на Хайфу. Через полчаса, улица Бялика, дом номер двенадцать. Успеешь?

– Не успею, я только глаза продрал.

– Ок, сорок минут у тебя есть. Но ни секундой больше.

Через двадцать минут Рами уже сидел за рулем такси. Заказ на Хайфу – весьма выгодное дельце. Из Тель-Авива туда ходят поезда и автобусы, такси обойдется раз в пять дороже, если не в восемь. При всей нелюбви к горластому Моти сейчас Рами испытывал к нему некое подобие благодарности. Вообще-то своими дурацкими придирками диспетчер попортил ему немало крови. И его манера выражаться, это бессмысленное «короче»… Но выгодный заказ Моти все-таки подкинул именно ему, а не другому таксисту.

На улице Бялика перед домом номер двенадцать стоял старый старичок – из тех, кого показывают по телевизору в День Независимости. Их хлебом не корми, дай пораспространяться о героических годах британского мандата, когда эти старички, тогда еще молодые нахальные ребята, по ночам сидели у костров в открытом поле, охраняя еврейские поселения от арабов, а днем подкладывали взрывчатку под гостиницы с английскими офицерами.

Старичка сопровождала немолодая женщина в очень дорогом платье, явно из фешенебельного магазина. У Рами на клиентов глаз наметанный, девять лет таксистом в Тель-Авиве – лучшая школа жизни. Ему стоит лишь окинуть взглядом клиента, и он может рассказать о нем такое, чего в личном деле не отыщешь. Как человек одевается, как ходит, как говорит, как губы кривит – если уметь сопоставить одно с другим, никакой психолог не нужен. А Рами умеет – жизнь научила.

– Вот по этому адресу, пожалуйста, – женщина протянула листок бумаги. – Там и телефон есть, позвоните, если вам не трудно, минут за десять, сестра выйдет и встретит отца на улице. Тебе удобно, папа?

– Удобно, удобно, – проворчал старик. – Мне теперь все удобно.

Рами искоса посмотрел на его лицо, покрытое пигментными пятнами, чуть подрагивающие руки, безвольно лежащие на коленях. Ну да, явный пионер-первопроходец. Доживает век у детей, мороча им голову рассказами о славном прошлом.

– Вот деньги, – протянула конверт женщина. – Пожалуйста, не спешите, езжайте осторожнее.

Рами молча вытащил деньги из конверта, пересчитал и кивнул.

– Конечно, куда нам торопиться. Довезу вашего отца в полном здравии и спокойствии.

В зеркало заднего обзора он видел, как женщина махала рукой вслед. Сумма в конверте почти на треть превышала тариф. Можно было не спешить. Одной такой поездкой с такими чаевыми он перекрывал дневную выручку.

Семейка, видимо, из богатеньких, но занятых своими делами. Иначе почему бы этой даме самой не отвезти любимого папашу в Хайфу? С другой стороны, ему-то на что жаловаться? Повезла бы сама, остался бы он без заработка.

Перед самой Хайфой дорога проходила неподалеку от моря. Ветер упруго бил по боку машины, нес через шоссе песок и прибрежные колючки. Несмотря на ветер, море было гладким, иссиня-бирюзовым. Желтая полоса пляжа пустовала, серфингисты с парашютами еще не появились. Рами любил наблюдать, как они стремительно несутся по водной глади, бесшумные и прыгучие, влекомые вместо ревущего мотора натянутым нейлоном парашюта.

Улица, указанная на листке, находилась на самом верху горы Кармель. Дорогой район, продуваемый морским бризом, чистый, ухоженный. Перед тем, как начать подъем, он набрал номер.

– Уже выхожу, – тотчас отозвался приятный женский голос.

«Наверное, младшая сестра», – предположил Рами.

Так и оказалось. Красотка, одетая еще шикарнее тель-авивской, помогла старичку выбраться из машины и расцеловала его покрытые пятнами щеки с таким жаром, словно не видела папочку лет сто.

– Хорошим, видимо, был дедуля отцом, – подумал Рами, спускаясь в нижний город. – Или наследство большое, вот сестрички и стараются.

Он остановил машину возле небольшой кафешки, благо место у тротуара оказалось свободным. Хотелось холодной кока-колы, нет, сначала горячего кофе с хрустящим круассаном, а уже потом – холодной колы. В принципе на сегодня он свое отработал, можно посидеть за столиком под полосатым зонтом, сладко покуривая сигарету. Иногда судьба разжимает свои цепкие лапы, даруя часы блаженного безделья. Почему же не воспользоваться?

По дороге к столику ему попалось на глаза траурное объявление: Шошанна Унтербах. Обычай залеплять все дома вокруг квартиры умершего плакатами с черной рамкой всегда бесил Рами. Но он не дал раздражению испортить утро, а, отогнав его в сторону, с удовольствием уселся на пластиковый стул.

При близком знакомстве заведение нельзя было назвать кафе, так, какой-то буфетик, забегаловка, где стоя выпивают чашечку эспрессо, заправляются колой, съедая на ходу какую-нибудь дешевую дрянь. Приличные заведения в это время суток еще закрыты, поэтому нечего пенять на судьбу. Впрочем, капучино оказался вполне сносным, а круассан – горячим и хрустящим.

Наполнив стакан ледяной колой, он выкурил сигарету, не спеша впитывая пестрое, щебечущее утро, наполненное острым солнечным светом, гортанным воркованием голубей, школьниками, нагруженными разноцветными ранцами, их молодыми мамами, с эпатажно выглядывающими из под кофточек лямками бюстгальтеров, солидными автобусами кооператива «Эгед», пренебрежительно фырчащими перед остановкой.

Разморенный отдыхом, он заставил себя подняться лишь спустя полчаса, поправил прилипшие к ногам штанины и медленно двинулся к такси. Его взгляд снова уперся в большие черно-белые буквы: Шошанна Унтербах. На сей раз они не вызвали в нем раздражения: умиротворенность утра вместе с кофе и круассаном сделали свое дело.

Подойдя к машине, он снова увидел плакат – Шошанна Унтербах, – и в это мгновение невидимые пальцы мягко повернули его сердце. Он не мог объяснить, почему, он не понимал, зачем, и вряд ли сумел бы внятно изложить смысл своего желания, но ему неодолимо захотелось посетить квартиру умершей.

– Шошанна Унтербах, – прошептал Рами, – черт побери, – Шошанна Унтербах!

При чем здесь черт и что толкает его совершить бессмысленное действие, Рами не понимал, но каким-то сверхсознанием, внечеловеческим промельком истины он точно знал, что должен отправиться прямо сейчас в квартиру Шошанны.

Рами прочитал адрес, сообразил, в каком доме нужно искать, и быстрым шагом отправился на поиски. Благодушие словно сдуло ветром, Рами легко и решительно зашагал навстречу судьбе.

Старая деревянная дверь с траурным объявлением оказалась незапертой.

«Нечего терять и некого бояться», – подумал Рами, входя в крохотную квартирку. К нему повернулись лица десятка мужчин, расположившихся на изрядно потертом диване и колченогих стульях. Один из них, видимо, сын покойной, сидел на брошенном у стены тоненьком пестром матрасе, из тех, что министерство абсорбции когда-то бесплатно выдавало новым репатриантам. На низком столике стояли одноразовые тарелочки с дешевым угощением: шоколадные вафли, орешки двух видов и бутылки с дрянной газировкой. Обычная обстановка семи дней траура.

Рами поздоровался, присел на стул и принялся разглядывать комнату. Смотреть было не на что, нищета сквозила изо всех углов.

– Вы были знакомы с моей мамой? – обратился к нему человек, сидящий на матрасе.

– Нет, – честно признался Рами. – Я не местный, из Тель-Авива. Таксистом работаю, привез клиента, случайно увидел объявление и решил зайти.

– Бывает, бывает такое, – солидно заметил старичок, утонувший в диване. – Иногда люди совершают непонятные поступки. Душа человеческая знает больше, чем разум.

Он вытащил из кармана клетчатый платок, промокнул бесцветные губы, провел под носом и спрятал платок в карман.

– Да, да, да, – согласно закивали присутствующие. Слова старичка были выслушаны с величайшим почтением. Видимо, он пользовался тут авторитетом.

– Так вы ничего не знаете про маму? – спросил скорбящий сын.

– Нет, ничего. Совершенно ничего.

– О, мама была необычная женщина, – начал скорбящий.

– Праведница! – вмешался старичок. – Самая настоящая праведница. Одна из тех, на ком держится мир.

Рами вежливо закивал. Ему, к сожалению, доводилось бывать на такого рода церемониях. Восхваление умершего или умершей было неотъемлемой частью ритуала. На протяжении семи дней траура родственники словно соревновались в нахождении доказательств праведности покойника. Цветистые многословные речи плохо совпадали с собственным отношением ораторов к почившему праведнику и совсем не вязались с тем, как они вели себя после завершения траурной недели с детьми покойного или его вдовой.

– Шошанна была очень простой женщиной, – вмешался в разговор один из мужчин, сидящих на стульях. – Зарабатывала на жизнь уборкой квартир. И вот из этих маленьких денег она выкраивала на подарки детям, пострадавшим в автокатастрофах. Да, каждую пятницу с самого утра Шошанна отправлялась в больницу. То в Хайфу, то в Хадеру, то в Цфат. Отыскивала пострадавших детишек и вручала подарки.

Голос говорившего дрожал от умиления. Рами стало противно. Наверняка при жизни покойницы все эти растроганные собственной добротой болтуны не сказали Шошанне и десятой доли расточаемых сейчас комплиментов. А про деньги и говорить не приходится. Судя по квартирке, жила она более чем скромно. Да что там скромно, нищенствовала ваша праведница, перебивалась с хлеба на хумус. И где вы тогда были, достославные почитатели?

Этот вопрос уже почти сорвался с его губ, но Рами сдержался, выпил стакан минеральной воды и начал прощаться. Его не стали удерживать, случайный человек, как зашел, так и вышел.

На выезде из Хайфы зашипело переговорное устройство, и сквозь треск помех проклюнулся голос Моти.

– Рами, ты уже едешь обратно?

– Еду.

– Короче. Ты сейчас был в семействе Унтербах?

– Был, – с удивлением подтвердил Рами. – Откуда ты знаешь?

– Работа такая, – самодовольным тоном объяснил Моти. – В общем, позвонил сын Шошанны Унтербах и попросил твой номер телефона. Дать или нет?

– Мой номер телефона, – удивленно повторил Рами. – А зачем ему мой номер?

– Откуда я знаю? Может, ты занял у него тысячу долларов и сбежал. Короче, давать или не давать?

– Давай, – ответил Рами. – И вызови техника, пусть починит переговорное устройство. Ничего не слышно, сплошной шум.

– С Б-жьей помощью, – туманно пообещал Моти. – Как приедешь в Тель-Авив, дуй к одиннадцати на улицу Карлибах, дом семьдесят три, возьмешь клиента в аэропорт.

– Принято, – подтвердил Моти и отключился.

Два серфингиста уже носились по морю. Один из них, под ярко-желтым парашютом, мчался параллельно шоссе, обгоняя машины. Рами бросил взгляд на спидометр – девяносто километров в час. Значит, серфингист разогнался до ста. Трудно представить, каково удерживать равновесие на такой скорости. Словно отвечая на мысли Рами, серфингист подскочил на гребне волны, взмахнул руками и упал, подняв белый бурун.

Зазвонил телефон. Не отрывая глаз от дороги, Рами протянул руку и нажал клавишу переговорного устройства.

– Здравствуйте, – раздался знакомый голос. – Мы с вами только что разговаривали. Я сын Шошанны Унтербах.

– Здравствуйте, – ответил Рами и замолк, ожидая продолжения.

– Простите, я хочу задать вам личный вопрос. У вас случались в жизни автомобильные аварии?

– Нет! – с гордостью воскликнул Рами. – Я уже девять лет за рулем, но кроме царапин – ничего. Ни одного столкновения.

– Простите, – настаивал сын Шошанны, – а в детстве с вами тоже ничего не произошло?

– В детстве? – повторил Рами и хотел уже ответить, что нет, как вдруг вздрогнул всем телом.

– Собственно говоря, – он даже не знал, с чего начать объяснение, – вы правы, была авария. Страшная авария, но я в ней совершенно не виноват, я был еще совсем младенцем, всего несколько месяцев, мне отец рассказывал. Но собственно, откуда…

– Постойте, – прервал его голос. – Я продолжу, а вы, если что не так, остановите.

– Да-да, – Рами включил указатель поворота, съехал на обочину, и остановил машину. Море было совсем рядом, и по нему мчался, догоняя Рами, бешеный серфингист под желтым парашютом.

– Это случилось в Тель-Авиве на улице Карлибах, тридцать лет назад. Женщина с коляской переходила улицу. Ее сбил автомобиль. Женщина погибла на месте, а ребенка выбросило из коляски на газон. Водитель скрылся с места происшествия, его так и не нашли.

– Правильно, – выдохнул Рами, глядя на приближающийся парашют.

– От удара младенец стал задыхаться. Женщина, свидетельница происшествия, спасла его, сделав искусственное дыхание.

– Да, все верно.

– Когда приехала скорая помощь, женщина отдала младенца врачу, рассказала, как спасла ребенка, и ушла.

– Этот младенец – я, – негромко произнес Рами. – Женщину отец искал много лет, давал объявления в газетах, но так и не нашел.

– Та женщина была моя мама – Шошанна Унтербах. Именно после случая с вами она дала обет помогать детям, пострадавшим в дорожных авариях. Когда вы вошли, я сразу понял, нет, почувствовал, кто вы. Не могу объяснить почему, какой то промельк истины, надсознание. Понял, и все тут.

Порыв ветра подхватил парашют, серфингист оторвался от сапфировой поверхности моря и полетел. Он поднимался все выше и выше, у Рами перехватило дыхание, но тут ветер стих и серфингист спланировал на воду.

Телефон молчал, молчал и Рами, не зная, что сказать.

– Мне трудно говорить, – наконец, выдавил он, щурясь, словно от яркого света. – Я за рулем. Перезвоню вечером.

– Хорошо, буду ждать.

Рами включил показатель поворота, дождался окна в сплошном потоке машин, несущихся по шоссе, и придавил педаль газа. Тучи закрыли небо, и прямо перед ним простиралось серое пространство будней. Освещенное солнцем окно осталось позади.

Вера в разум

Записано со слов р. Симхи Кука, главного раввина города Реховот.

Бытует расхожее присловье: вера начинается там, где заканчивается разум. Прямой смысл его таков: вера – удел людей недалеких. Процессы, происходящие в жизни, им непонятны и страшны, а вера помогает избавиться от страхов, переложив ответственность за происходящее на Высшую силу. Если же человек обладает развитым интеллектом, он не нуждается в подпорках для испуганного сознания. Идя по жизни с раскрытыми глазами, он, человек с большой буквы «Ч», сам принимает решения и сам отвечает за свои поступки.

Эту историю из поколения в поколение передают в семье раввина Вознера, одного из главных мудрецов сегодняшнего Израиля. Нынешний раввин, седьмое поколение после Хатам Софера[7]7
  Хатам Софер (1762–1839), дословно «подпись писца». Лидер венгерского еврейства, крупный раввин и законоучитель.


[Закрыть], а история – самая настоящая правда.

Произошла она лет двести назад, в небольшом венгерском городке, значительную часть населения которого составляли евреи. К раввину этого городка обратился шабес-гой[8]8
  Не еврей, нанятый для выполнения запрещенных в субботу работ. Например – разжигание огня или дойка коровы.


[Закрыть] и попросил принять его в иудаизм.

– Я веду с вами дело уже много лет, – сказал он, – вижу, какие у вас семьи, как дети относятся к родителям, мужья к женам, и хочу, чтобы у меня была такая же семья.

Раввин не проявил большого восторга, во-первых, потому, что иудаизм не поощряет прозелитства, а во-вторых, потому, что в те времена каждый такой случай воспринимался нееврейским окружением, как злонамеренное умыкание святой христианской души в темные тенета христопродавцев. Последствия этого поступка могли оказаться самыми неожиданными, и поэтому раввин, что называется, водил шабес-гоя за усы около двух лет, под разными предлогами откладывая процедуру. В конце концов, убедившись в серьезности намерений, он пригласил городского моэля, совершил обряд обрезания шабес-гоя, окунул его в микву[9]9
  Специальный бассейн для ритуальных погружений.


[Закрыть], и на свет появился новый еврей Авраам.

Через два дня выяснилось, что в рану попала инфекция, Авраам заболел, слег в постель, и местный врач считал его дни сочтенными. Слух быстро долетел до губернатора, тот вызвал раввина и, стуча кулаком по столу, обвинил его, будто под видом обрезания тот выкачал из бедного обманутого христианина литр крови для предстоящей Пасхи.

– Если бедняга умрет, – грозил губернатор, – я запорю до смерти каждого второго жида городской общины.

Раввин и моэль помчались к Хатам Соферу за советом. Услышав историю, тот сильно рассердился.

– Вы виноваты! – сказал он. – Обрезать тридцатилетнего мужчину совсем не то, что восьмидневного младенца. Выхода нет, чтобы спасти общину, вам придется пожертвовать собственными жизнями.

Раввин и моэль, понурясь, кивнули.

– Вы положите Авраама на тележку и скажете всем, будто везете его в соседний город, к врачу. Когда подъедете к реке, то не поднимайтесь на мост, а спуститесь вниз, направьте лошадей по тропинке вдоль реки и погоняйте изо всех сил. Лошади понесут, повозка опрокинется, вы свалитесь в воду и утонете. Поскольку вы погибнете вместе с больным, то вас не заподозрят в преднамеренном убийстве, и община будет спасена.

Раввин и моэль поехали домой. Что они передумали по дороге, как прощались с семьями – история умалчивает. Но немедленно по приезде они уложили больного на телегу и отправились к реке. Спустившись под мост, моэль поднял кнут, сказал «Шма Исраэль» и уже хотел хлестануть лошадей, как на тропинке появился пожилой еврей в истрепанной одежде.

– Вы что, с ума сошли! – закричал он, хватаясь за дышло. – Убьетесь!

Раввин рассказал ему о решении Хатам Софера.

– Это вы еще успеете, – ответил старик. – Сейчас я дам вам травку, разведите ее в воде и напоите больного. К утру он поправится. Если этого не случится, то река до завтра от вас не убежит.

Больной выздоровел. Раввин снова отправился к Хатам Соферу. Когда он вошел в кабинет к мудрецу, тот, прежде чем раввин успел раскрыть рот, спросил:

– Ну, ты догадался оставить у себя немного той травы, которую получил от пророка Элияґу?

На этом можно бы и закончить. Но главное в этой истории то, что Хатам Софер настолько ясно представлял себе законы, на которых основана наша реальность, что мог выстроить ситуацию, естественным продолжением которой явилось чудо. Его вера зиждилась на разуме, а разум питался верой.