Текст книги "История Древнего мира. От первых империй до падения Рима"
Автор книги: Юлиан Семёнов
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Иегуда потерял старых союзников Ахава. Арамеи были против него, а финикийцы – обозленные убийством принцессы (их царского дома) Иезавели, ее двора, жрецов, которые служили ее богам, и ее потомков – больше не желали сражаться на его стороне[105]105
Pfeiffer, p. 318.
[Закрыть]. Избранный для очищения дома Израиля, очистил его от независимости. У него не оставалось выбора, он мог только подчиниться.
Сравнительная хронология к главе 47
Глава 48
Новые народы
В течение пятидесяти лет после 850 года до н. э. Ассирия нападает на своих соседей, пока три греческих царя не изобретают общее прошлое
Вскоре после захвата земель Иегуды старый царь Вавилона умер. Два его сына перессорились из-за трона, что дало Салманасару в Ассирии прекрасный шанс напасть на своего южного соседа.
Вавилон пал. Официально ассирийские солдаты явились, чтобы помочь старшему принцу вернуть свой трон. «На восьмом году моего правления, – говорит надпись Салманасара III, – младший брат поднял мятеж против Мардук-закир-шуми… Чтобы отомстить за Мардук-закир-шуми, я вышел в поход». При приближении ассирийцев восставший младший принц бросился наутек, «как лиса через дыру в стене», и исчез. Ассирийцы бросились в погоню и поймали его: «Восставших офицеров, которые были с ним, я зарубил мечом», – заключает Салманасар [106]106
Luckenbill, Ancient Records, vol. 1, p. 202–203, 264.
[Закрыть].
После подавления мятежа Салманасар посетил Вавилон с подарками и устроил брак одной из дочерей Мардук-закир-шуми со своим вторым по старшинству сыном. В своем дворце он вырезал рельеф, который изображает, как он пожимает руку Мардук-закир-шуми: два царя стоят бок о бок, как равные правители [107]107
Oates, p. 109–110.
[Закрыть].
Нежелание нападать на Вавилон не имело ничего общего со слабостью: большую часть своего времени правления Салманасар провел в военных кампаниях. Цари ассирийского ренессанса очень неохотно нападали на знаменитый старый город, особо беспокоясь, чтобы не обидеть Мардука, главного бога Вавилона. Не тронув город, Салманасар III прошел мимо Вавилона и послал войска на восток, северо-запад и далее на юг, где три новых народа вскоре были вынуждены платить Ассирии дань.
У оконечности Персидского залива пять семитских племен заняли земли, которые когда-то образовывали дальний южный край Шумера. Племя бит-амуканни владело территорией возле старого шумерского города Урук, бит-даккури располагалось немного севернее, ближе к Вавилону, а племя бит-уакин господствовало в Уре и на болотистых землях, прилегающих к Заливу [108]108
Alan R. Millard, «Chaldeans», entry in Dictionary of the Ancient Near East, ed. Piotr Bienkowski and Alan Millard (2000), p. 70.
[Закрыть]. Два меньших племени находились под защитой третьего[109]109
Меньшими племенами были бит-шаалли и бит-шилани. На древневавилонском (халдейском) языке, использование которого в то время не задокументировано, бит, по-видимому, означало «семья»; вторая часть названия каждого племени относилась к предку, от которого племя происходило. См.: Генри Саггс, «Вавилоняне» (H.W.F. Saggs. Babylonians), с. 134. Это показывает общее с израильтянами наследие западных семитов, и по организации племени, и по языку; ивритское слово «семья» звучало как бет. (Прим. авт.)
[Закрыть]. Все эти племена вместе ассирийцы называли халдеями. Они платили царю Вавилона номинальной верностью, но лишь условно находились под контролем вавилонян.
Оказав Мардук-закир-шуми помощь в возвращении трона, Салманасар III направился вниз, к южной границе Вавилона, и обложил данью халдейские племена. Дань была немалой: халдеи посылали в Ассирию золото, серебро, слоновую кость и шкуры слонов – это предполагает, что они торговали по Заливу с купцами на востоке до самой Индии [110]110
Brinkman, «Foreign Relations of Babylonia», p. 279.
[Закрыть]. Поход Салманасара теоретически был организован в помощь Вавилону, так как халдеи с радостью присоединились к мятежу младшего брата, – но он не принес вреда и самому Салманасару III. Может быть, ассирийский царь и уважал Вавилон, но теперь он контролировал его северные и южные границы, а это означало, что рост Вавилонского царства был жестко ограничен.
Затем, примерно в 840 году до н. э., Салманасар прошел на север до Евфрата и повернул на запад, чтобы пересечь верхние земли, находившиеся под властью арамеев. Тут, в северо-восточном углу Средиземного моря, лежало маленькое царство, называвшееся Куэ.
Куэ была страной новой, но населенной старым народом. Триста лет тому назад хеттская столица Хаттуса была сожжена, и хетты рассеялись по окрестным землям. Центр их старого царства был занят завоевателями из Южной Европы, которые пересекли пролив Босфор – поселившись в Малой Азии, они построили себе столицу Гордиум и стали известны как фригийцы. Хетты потеряли также большую часть своей береговой линии. Микенцы, изгнанные из своих домов наплывом дорийцев, расселялись вдоль западного края Малой Азии, а также вниз, на юг вдоль берега.
Рассеянные хетты собрались на единственном клочке земли, который они еще могли называть своим, – на юго-востоке своей старой родины. Тут они поклонялись хеттским богам и жили в крохотном независимом неохеттском царстве, собравшемся вокруг городов со стенами. Каркемиш в северном течении Евфрата был самым сильным их городом.
Куэ, еще одно неохеттское царство, имело меньше военной мощи, но занимало стратегическое положение на перевале через горы Тавр, лучшие ворота в Малую Азию, а также на пути к серебряным шахтам к северу от гор. Салманасар напал на Куэ, дошел до его столицы и объявил серебряные копи своей собственностью [111]111
Olmstead, History of Assyria, p. 144.
[Закрыть].
Затем он повернул на восток. Как всегда, эламиты на другом берегу Тигра оставались постоянной опасностью. Цари эламитских городов видели, что Ассирия стала гораздо большей угрозой, чем относительно маленький Вавилон, поэтому они стремились заключить союз с вавилонскими царями. Салманасар тоже был другом Вавилона – но на древнем Ближнем Востоке друг вашего друга больше был похож на вашего врага. Союз между Вавилоном и Эламом вполне мог угрожать ассирийской мощи.
Салманасар не пытался формально добавить Элам к своей империи, но он потребовал дань от эламитских городов. Пара ассирийских рейдов на эламитские земли убедила города, что им лучше откупаться. Салманасар также усилил свои позиции, совершив быстрый бросок через Загросские горы, чтобы покорить народы, которые жили на северном краю Элама. Как и в случае с Вавилоном, он мог заявить теперь о контроле обеих эламских границ.
Эти жители северных гор, вероятно, может быть, тысячу лет назад, отделились от таких же кочевых народов, которые затем ушли на юго-восток, в Индию. Собственные анналы Салманасара упоминают два племени: парса, расселившихся сразу за горами Загрос, западнее Элама, и мада, которые все еще кочевали по всему северу [112]112
Saggs, Assyria, p. 77.
[Закрыть].
Противники Салманасара
Ни парса, ни мада не оказали значительного сопротивления Салманасару, и он вернулся домой, хвастая лояльностью двадцати восьми вождей кочевых племен. Он не накладывал определенного объема дани на эти завоеванные территории; парса и мада были просто буферами, защищавшими от мощи эламитов. Пройдет век или около того, прежде чем греками им были даны другие названия, более привычные для нас: персы и мидяне.
Салманасар III умер в 824 году до н. э., во время мятежа, поднятого его собственным сыном. На смертном одре Салманасар лишил своего наследника прав наследования и назначил на его место второго сына, Шамши-Адада, мужа вавилонской принцессы. Он умер, не успев закончить подавление мятежа; Шамши-Адад, пятый царь с таким именем, был теперь официально царем Вавилона – но у его брата сторонников оказалось больше, и Шамши-Адад вынужден был бежать из собственной страны.
Это было мощное восстание, как обнаруживается из рассказа самого Шамши-Адада:
«Там, где [мой брат] Ашшур-дан при жизни Салманасара, его отца, действовал безнравственно, занимаясь подстрекательством, организовывая мятеж и разрабатывая грязные планы, чтобы заставить землю подняться и восстать, готовясь к войне, привело население Ассирии, на севере и на юге, на его сторону; его бесстыдные речи привели города к мятежу, от его лица начались раздоры и стычки… 27 городов со своими укреплениями… восстали против Салманасара, царя четырех сторон света, моего отца, и… перешли на сторону Ашшур-дана»[113]113
Luckenbill, Ancient Records, vol. 1, p. 254.
[Закрыть].
Единственным царем, который способен был одолжить ему достаточно солдат, чтобы встретить вызов такой мощи, был его зять, царь Вавилона. Поэтому Шамши-Адад бежал в Вавилон и попросил помощи у Мардук-закир-шуми. Вавилонский царь согласился и дал войска, чтобы помочь ассирийскому наследнику вернуть собственную столицу.
Но Мардук-закир-шуми совершил губительную ошибку. Он не до конца верил своему зятю, поэтому заставил Шамши-Адада подписать договор в качестве условия получения вавилонских войск. Этот договор сохранился лишь во фрагментах, но, очевидно, требовал от Шамши-Адада признать превосходство Вавилона. Формулировка не давала Шамши-Ададу титула царя, который принадлежал только одному Мардук-закир-шуми, а сопровождающие клятвы были даны только перед лицом вавилонских богов, игнорируя ассирийский пантеон [114]114
Olmstead, History of Assyria, p. 156.
[Закрыть].
Шамши-Адад подписал договор, подавив свое негодование ради получения трона. Он взял предложенных солдат и повел атаку на собственные города, захватив назад Ашшур, когда разрушил его стены.
Как только Шамши-Адад V вернул себе трон, он выполнил договор с Мардук-закир-шуми. То ли он был человеком слова, то ли испытывал страх перед божествами, наблюдающими за заключением соглашения. Но когда Мардук-закир-шуми умер и его сын Мардук-балассу-икби сел на трон в его дворце, Шамши-Адад начал планировать кампанию, которую ни один ассирийский царь не проводил несколько поколений: вторжение в Вавилон.
Спустя не слишком много лет после воцарения Мардук-балассу-икби этот план начал приносить плоды. Шамши-Адад собрал армию и направился на юг – не напрямую, а вдоль Тигра, неторопливо, демонстрируя, что он не особенно озабочен, сможет ли его зять успеть подготовиться к сражению. В своих хрониках он пишет, что по пути не только разграбил несколько деревень, но и на довольно долгое время остановился для охоты на львов, во время которой убил трех хищников [115]115
R. W. Rogers, A History of Babylonia and Assyria, vol. 2 (1971), p. 95.
[Закрыть].
Мардук-балассу-икби вышел ему навстречу, имея подкрепление из союзников, халдеев и эламитов. Этот союз был вскоре разгромлен – согласно анналам Шамши-Адада:
«Он выдвинулся против меня, предлагая сражение и бой…
С ним я сражался. Его поражение я завершил. Пять тысяч его солдат я зарезал, две тысячи я пленил живыми, взял 100 его колесниц, 200 лошадей его конницы. Его царскую палатку, его походную кровать я взял у него…»[116]116
Luckenbill, Ancient Records, vol. 1, p. 259.
[Закрыть]
Это означает, что ассирийские солдаты пробились к самому центру вавилонской стороны. Среди взятых в плен при походе на Вавилон был и сам царь. У нас нет записей о том, что сказала ему царица Ассирии, его сестра, когда он прибыл.
На его место Шамши-Адад V поставил марионеточного царя, бывшего вавилонского придворного, который должен был вести себя как вассал, а не как царь. Но он оказался ненадежным ставленником и немедленно начал планировать мятеж. Менее чем через год Шамши-Ададу V пришлось вернуться и увести этого человека как пленного в Ассирию [117]117
J. A. Brinkman, A Political History of Post-Kassite Babylon, 1158—722 BC (1968), p. 169–170.
[Закрыть].
С этого момента Шамши-Адад V объявил себя, в древней и анахроничной манере, «царем Шумера и Аккада»[118]118
Brinkman, «Foreign Relations of Babylonia», p. 279.
[Закрыть]. Это вовсе не означало то же самое, что и «царь Вавилона». Скорее он отрицал, что такой объект, как Вавилон, вообще существует – утверждая, что есть лишь Ассирия, истинный хранитель вавилонской культуры и вавилонских богов. Оскорбление, нанесенное тестем, было отомщено.
Вскоре Шамши-Адад, теперь царь Вавилона и Ассирии, умер молодым. Шел 811 год до н. э.; он провел на троне около десяти лет, и его сын, Адад-нирари III, был еще ребенком. Поэтому царица Шамши-Адада, вавилонская принцесса Шаммурамат, заступила на престол. Женщина на ассирийском троне – такого никогда не бывало прежде, и Шаммурамат знала это. Стела, которую она поставила для себя, – это попытка как-то привязаться доступными средствами к ассирийским царям. Она названа не только царицей Шамши-Адада и матерью Адад-нирари, но также «невесткой Салманасара, царя четырех концов света»[119]119
Saggs, Assyria, p. 79.
[Закрыть].
Захват власти Шаммурамат оказался таким событием, которое эхом отразилось в исторической памяти людей. Греки помнят царицу по греческой версии имени – как Семирамиду. Греческий историк Ктесий говорит, что она была дочерью богини-рыбы, воспитанной голубями, вышла замуж за царя Ассирии и родила сына по имени Нин. Когда ее муж умер, Семирамида вероломно захватила его трон[120]120
Работы Ктесия, который был врачом и изучал строение тела человека, дошли до нас только из вторых рук. Подлинники их утрачены, но позднее греческий историк Диодор пересказал большое количество рассказов Ктесия, так как верил им. Диодору приписывается много фантазий, и трудно определить, насколько его «изложение» трудов Ктесия действительно можно приписать этому древнему писателю. (Прим. авт.)
[Закрыть]. Древняя история сохраняет рассказ о Нине, сыне легендарной царицы, и намекает, что Шаммурамат захватила власть не совсем честно. Другой греческий историк, Диодор, рассказывает нам, что Семирамида убедила своего мужа передать ей власть лишь на пять дней, чтобы посмотреть, как хорошо она может справиться с управлением государством. Когда он согласился, она казнила его и захватила корону навсегда.
К этому времени греческие города объединились в три отчетливые группы. Микенские города на материке триста лет тому назад подверглись набегу прибывающих дорийцев, но они не исчезли полностью. Выжившие остатки микенской цивилизации располагались в области, известной как Аркадия. Она располагалась в центре южной части Греческого полуострова, Пелопоннеса, ниже залива, который врезался в полуостров с восточной стороны, почти разделяя его надвое, – позднее он станет известен как Коринфиакос Колпос, Коринфский залив.
Мигрируя, микенские греки переправлялись через море, внушая беспокойство Египту. Они проплыли также через Эгейское море к берегам Малой Азии. Тут они расселились вдоль берега в деревнях, которые постепенно выросли в города: Смирна, Милет, Эфес и другие. Смесь микенской и азиатской культур постепенно сложилась в отдельную культуру, которую мы теперь называем ионической. Затем ионические греки стали проникать назад, через соседние острова, на занятые дорийцами территории, занимая острова Лесбос, Хиос и Самос, а также другие, и, наконец, захватив восточный берег самой Греции.
Тем временем дорийцы создавали свои собственные укрепления на юге и востоке Пелопоннесского полуострова; они также распространились на Крит и даже на восточные острова Родес и Карпатос. Дорийский диалект явно отличается от микенского языка, и оба разнятся с ионическим диалектом.
Все три эти национально-культурные группы принадлежали более или менее к одной и той же расе. Ионийцы были микенцами изначально, а микенцы и дорийцы шли из одного и того же индоевропейского рода – и те, и другие происходили от кочевников, которые явились на юг Греческого полуострова много веков тому назад. Позднее греки будут обосновывать свое единство, заявляя, что дорийцы произошли от сыновей Геракла, который был силой уведен с родины в Микены, а затем вернулся, чтобы потребовать назад свою территорию [121]121
Terry Buckley, Aspects of Greek History, 750–323 BC: A Source-Based Approach (1996), p. 35.
[Закрыть].
Микенцы, дорийцы и ионийцы
Но «греков» тут все еще не было – только микенцы (для отличия от предков мы будем именовать их «аркадийцами»), ионийцы и дорийцы. Греческий полуостров, как и земли западных семитов до расцвета Израиля и арамейских царств, был землей независимых царей и вождей.
Когда раскол дорийцев отошел в далекое прошлое, города Греческого полуострова вступили в период относительного мира. В течение этого времени они, вероятнее всего, действовали как союзники, а не как враги, и обменивались обычаями и языками[122]122
Историки обычно делят греческую историю на Темные века (1150—750 годы до н. э.), архаичный период (750–490 годы до н. э.), классический период (490–323 годы до н. э.) и эллинский период (325–300 годы до н. э.). Археологи, которые основывают свою очень древнюю хронологию на изменении стилей искусства и глиняных изделий, а не на записи событий, используют несколько иное деление. Ранние годы Темных веков у них известны как субмикенский период (1125–1050 годы до н. э.), а более поздние – как протогеометрический период (1050—900 годы до н. э.); выход из Темных веков называется геометрическим периодом (по стилю рисунков на глиняных изделиях) и разделен на ранний (900–850 годы до н. э.), средний (850–750 годы до н. э.) и поздний геометрические (750–700 годы до н. э.) периоды. Эта хронология может быть найдена в ряде стандартных референтских работ, включая труд Сары Б. Помрой и др. «Древняя Греция: политическая, социальная и культурная история» (Sarah B. Pomeroy, Stanley M. Burstein, Walter Donlan and Jennifer Tolbert Roberts. Ancient Greece: A Political, Social, and Cultural History). (Прим. авт.)
[Закрыть].
Примерно в 800 году до н. э. – очень неточная, лишь оценочная датировка – это растущее чувство культурной идентичности привело к переплетению ряда различных исторических повествований (многие из них микенские) в двух родственных эпических поэмах, которые вскоре были объявлены собственным наследием каждым городом на полуострове: это были «Илиада» и «Одиссея».
Согласно более поздней греческой традиции, составителем этих поэм был иониец по имени Гомер, который происходил или из города Смирна в Малой Азии, расположенного в сердце ионических поселений, или с острова Хиос, недалеко от ионического берега. До сих пор идут споры, кем был (или не был) Гомер; существующие теории включают в себя все возможные варианты – от гения-одиночки до целой школы поэтов, пишущих под одним именем. Сами поэмы несут все признаки устного рассказа: двухсловные сочетания, которые повторяются снова и снова (винно-темный, быстро-ногий, бело-лицый, дивно-волосый), давая поэту прямую возможность сохранять ритм произносимой строки; формальные фразы, которые замыкают каждую сцену («так сказала она крылатыми словами», «они долго сидели неподвижно, молча») [123]123
Donald Larimer, «The Iliad: An Unpredictable Classic», in Robert Fowler, ed., The Cambridge Companion to Homer (2004), p. 18.
[Закрыть]; и так называемые кольцевые композиции, в которых поэт создает себе удобный мысленный якорь для эпизода, начиная его с середины, затем возвращаясь назад, к началу, а потом уже доводя вперед и до конца[124]124
Так как я пишу скорее исторический, нежели литературоведческий труд, то не буду касаться здесь более глубокого анализа вопроса об авторстве Гомера, а также структуры эпических поэм: их языка, упора на героизм, описания поклонения ранних греков богам и т. д. Это вопросы, которые могут составить не одну книгу, а много. Так как это уже сделано, я воздержусь от углубления в данную тему. (Прим. авт.)
[Закрыть].
Никто не знает наверняка, когда были записаны эти песни или поющиеся легенды. Во время Темных веков Греции только микенцы сохраняли некий род письма, но и они очень мало им пользовались. Но вне зависимости от того, когда были записаны поэмы, они четко отражают мир до 800 года до н. э. Не только «Илиада» и «Одиссея», но и вся греческая мифология, как считает классицист Кен Доуден, «написана на Микенской географической карте»[125]125
Ken Dowden, «The Epic Tradition in Greece», in Fowler, p. 190.
[Закрыть]; детали вооружения (шлем с кабаньим клыком) и драгоценности отражают мир до прихода дорийцев [126]126
Robin Osborne, «Homer’s Society», in Fowler, p. 206.
[Закрыть].
С другой стороны, эпические поэмы демонстрируют также знания о заморских поселениях, невозможные в микенскую эру [127]127
Ibid., p. 218.
[Закрыть]. Язык поэм – это язык VIII века. Даже имя Приама, царя Трои, относится к новохеттскому языку, на котором говорили обитатели Куэ и других разбросанных осколков хеттской империи [128]128
Robert Fowler, «Introduction», in Fowler, p. 5.
[Закрыть].
Истории о Трое и героях, которые сражались против нее, знакомят с дорийским, аркадским и ионийским мифическим общим прошлым. В «Илиаде» каждый город немедленно посылает свои корабли в ответ на призыв Агамемнона; такого единения действий греки никогда не смогли достигнуть. Но история отражает начало роста понимания идентичности между греческими городами, которая отделяла их от других людей.
В «Илиаде» мы впервые находим упоминание о тех, кто живет вне племенного круга греков, – Гомер называет их barbarophonoi, «странно говорящие»[129]129
Sarah B. Pomeroy et al., Ancient Greece: A Political, Social, and Cultural History (1999), p. 79.
[Закрыть]. Это было простым делением людей на тех, кто говорил на греческом диалекте, и на тех, кто на нем не говорил.
Это было также зерном идеи, которая продолжит все более и более туго сплетаться в умах греков. Человеческая природа той эпохи являлась бинарной; человек был или греком, или не греком, и идентификация грек становилась стержнем его самоосознания.
Сила этой идентификации имеет свои корни, как ни парадоксально, в разделенности греческих царств в ту эпоху, в 800-е годы до н. э. Они не имели ни политического единства, ни общности цели, достаточно мало было общего и в их образе жизни. Они жили в различных городах, имели различных царей, различные природные условия – но они все говорили на неких вариантах греческого языка. Сходство их речи и их воображаемое общее прошлое были теми нитями, что удерживали их вместе.
Сравнительная хронология к главе 48
Глава 49
Торговые посты и колонии
Между 800 и 720 годами до н. э. в Греции начинаются Олимпийские игры, а в Италии строятся греческие города и город Рим
Гомеровская флотилия кораблей была знакомой картиной для любого грека, который жил возле воды:
Греческие купцы плавали через Эгейское море с острова на остров, на берега Малой Азии, на Крит и назад, на материк. Ко времени Гомера корабли из греческих городов совершали также регулярные заходы на юго-западное побережье полуострова, чтобы торговать со здешним населением.
До 1200 года до н. э., когда микенцы все еще находились на вершине своей мощи на востоке, Италийский полуостров[131]131
Италия не являлась единой страной до 1861 года, поэтому называть полуостров Италийским на этом этапе истории – более чем натяжка. Однако, как и Китай, Италийский полуостров объединялся одними и теми же культурой и предками с очень древних времен, поэтому для удобства я буду использовать данный термин. В XIX веке, когда итальянские государства управлялись Австрией, австрийский государственный деятель Клеменс фон Меттерних заметил, что «Италия – это просто географическое понятие», – и ему немедленно доказали, что он ошибается, так как почти незамедлительно после этих слов в Италии развернулось революционное движение, объединенное сознанием национальной тождественности. (Прим. авт.)
[Закрыть] был занят мелкими, сильно разбросанными поселениями, которые располагались вдоль него, от «каблука» до верха «сапога». Несмотря на большие расстояния между ними, они изготавливали однотипные глиняные изделия – это предполагает, что культура этих людей имела одно происхождение. Из-за того, что эти поселения лежали вдоль Апеннинской гряды, археологи причисляют их жителей к «апеннинской культуре»[132]132
T.J. Cornell, The Beginnings of Rome: Italy and Rome from the Bronze Age to the Punic Wars (c. 1000—264 BC) (1995), p. 31–33.
[Закрыть].
В течение Темных веков Греции апеннинская культура дала несколько ветвей. Различия начали появляться не только в гончарных изделиях, но и в оружии и доспехах. Железные инструменты и оружие медленно распространялись по полуострову. Население росло, теперь в одном поселении могло жить больше тысячи человек [133]133
David Ridgway, Italy Before the Romans: The Iron Age (1979), p. 24–25.
[Закрыть]. До 1200 года «италийцы» все еще закапывали своих мертвецов. Теперь же значительное число деревень на севере начало сжигать трупы[134]134
В истории Италийского полуострова археологи относят 2000—900 годы до н. э. к бронзовому веку; соответственно, период греческих Темных веков (1200—900 гг. до н. э.) приписывают к позднему бронзовому веку. Железный век здесь начинается примерно в 900 г. до н. э. (Прим. авт.)
[Закрыть].
Ко времени, когда греческие корабли начали прибывать сюда для торговли, население полуострова уже обрело различные обычаи, которые археологи используют как способ отличия ранних италийцев друг от друга. Деревни, которые все еще закапывали своих мертвецов, распались на три группы: фосса, которая тянулась вдоль нижнего западного побережья и в носок италийского «сапога»; апулиан, как раз над «каблуком», и средне-адриатическая группа, вдоль гряды Апеннин [135]135
Cornell, p. 35–36.
[Закрыть]. Северные деревни, которые теперь кремировали покойников, делились на четыре группы: группа голасецца на западе, которая хоронила вместе с воинами колесницы и доспехи; эсте на востоке, где изготавливали прекрасную бронзу; вилланова на юге, которые не только сжигали мертвых, но затем хоронили пепел в урнах; и группа латиаль – южнее племени вилланова, отделенная от него рекой Тибр.
Племя латиалей укладывало пепел умерших не просто в урны, но в крохотные хижины, которые были копиями домов живущих, сделанными как место для проживания мертвого. Их собственные хижины были простыми, а поселения – незащищенными; римский историк Варрон говорит нам, что они «не знали назначения стен и ворот». Крохотные деревушки, для безопасности выстроенные на вершинах холмов, объединялись общим наречием. Они говорили на непонятном языке, называемом латынь, – одном из минимум сорока различных языков и диалектов, использовавшихся на полуострове5[1157]1157
5. H.H. Scullard, A History of the Roman World, 753 to 146 BC (2003), p. 39.
[Закрыть].
Греческие корабли подходили к берегам Южной Италии и покупали здесь металл и зерно; они также заходили на крупный южный остров, названный позднее Сицилия. Эта выгодная торговля приводила к созданию укрепленных торговых факторий, где греческие купцы не только останавливались, но также жили как минимум часть года [136]136
Buckley, p. 36.
[Закрыть].
Около 775 года до н. э. северо-западный греческий город Халкида и восточный город Эретрия послали объединенную торговую экспедицию, чтобы построить факторию дальше на севере, в районе современного Неаполитанского залива. Эта фактория находилась на территории вилланованов, которых греки называли тирренцами. Вскоре греческие мотивы начали появляться в украшениях и орнаментах вилланованов.
Халкида и Эретрия, взаимодействуя к общей пользе, лидировали в контактах греков за пределами мира, в котором говорили на греческих диалектах. Как раз в это же время храм Зевса и Геры[137]137
Изучение греческого пантеона находится вне темы этой книги; я только упомяну, что, хотя посвященная богам культурная деятельность шла веками, «Илиада» и «Одиссея» являются самыми ранними греческими текстами, которые показывают нам личности богов и мотивации Зевса и компании. Отсюда следует, что к 800 году до н. э. греческий пантеон подвергся довольно сильному изменению, ритуалы эволюционировали и закрепились в традиции. (Прим. авт.)
[Закрыть] в греческом городе Олимпия начал расти в размерах благодаря прибытию издалека паломников-греков. Дальше на север, в Дельфах, паломников привлекал другой род жречества – оракулы, то есть предсказатели, которые советовались с богами, чьих подсказок и пророчеств жаждали люди. На острове Делос вырос храм Аполлона и воинственной богини Артемиды. Эти священные места быстро становились общеэллинскими, принадлежащими не только ближайшему городу, но всем говорящим на греческом языке. Они также дали рождение первому греческому союзу. Города соединялись в amphictyonys — объединения, которые совместно поддерживали какой-либо храм или священное место; так зарождалась кооперация.
Самое примечательное, что греческие города объединялись для проведения единого праздника в честь бога Зевса. Первый из этих праздников, ставших потом традиционными, был проведен в 776 году до н. э. – не позднее чем через год после объединенной экспедиции Халкиды и Эретрии. Почитатели бога собрались в Олимпии.
Олимпия много веков была религиозным центром, здесь проводили свои жертвоприношения и ритуалы многие народы[138]138
Джудит Суодлинг, куратор отдела греческой и римской античности в Британском музее, сокрушается, что нет современного диалога Олимпии. Американцы предпочитают оставаться в стороне: только представьте себе профессиональный футбол, матч которого открывается с молитвой и посвящается богу, да еще проводится с обращением к алтарю в середине игры. Добавьте сюда образ кандидата в президенты, подбрасывающего монетку, и вы получите все три элемента древних игр: религию, спорт и политику. (Прим. авт.)
[Закрыть]. В 776 году до н. э. царь Элиса, крохотного городка к северу от Олимпии, отправился к оракулу в Дельфах спросить его, как можно прекратить войны между греческими городами. Оракул велел ему превратить обряды в Олимпии в официальный праздник, во время которого должно было объявляться перемирие. С этого момента, согласно самым старым источникам, каждые четыре года в Олимпии проводились официальные игры. Во время игр по всему греческому миру объявлялось Олимпийское перемирие; оно длилось сначала месяц, а позднее его продлили до трех месяцев, чтобы греки с дальних концов могли благополучно приехать в Олимпию и вернуться назад [139]139
Judith Swaddling, The Ancient Olympic Games (1999), p. 10–11.
[Закрыть].
Но на деле игры никогда не приносили мира, как надеялся царь Элиса. Они лишь напоминали греческим городам, что те объединены не только единым языком, но и поклонением одним и тем же богам, и война – не единственный возможный способ взаимоотношений между ними.
Согласно римской надписи, в 776 году до н. э. царь по имени Нумитор правил двумя латинскими городами на Италийском полуострове, оба располагались немного южнее Тибра. Первый (и более древний) город назывался Лавиниум, второй, возникший как колония, когда Лавиниум стал перенаселенным, назвали Альба Лонга, он располагался у гряды Альбанских холмов.
Амулий, младший брат Нумитора, напал на земли царя и прогнал его. Нумитор бежал в одиночку, даже не сумев защитить свою семью. Амулий захватил трон, убил сыновей брата и отдал распоряжение, чтобы дочь брата, принцесса Рея Сильвия, навсегда осталась девственницей, тем самым прекратив возможность появления притязающих на трон внуков Нумитора.
Несмотря на этот запрет, принцесса забеременела; римский историк Ливий сообщает, будто она заявила, что была изнасилована богом Марсом и что «может быть, она и верила в это, а может быть, просто надеялась, что такой обман смягчит ее вину»[140]140
Livy, 1.4, from The Early History of Rome, Books I–V of The History of Rome from Its Foundation, translated by Aubrey de Selincourt (1971), p. 37–38.
[Закрыть]. Во всяком случае, ее мальчики-близнецы, родившись, стали явной угрозой для власти узурпатора, так как по прямой линии были наследниками изгнанного царя. Греческий биограф Плутарх добавляет, что они были «больше, чем человеческого размера и красоты», что еще больше всполошило Амулия [141]141
Plutarch, Romulus, in Plutarch’s lives, vol. 1: The Dryden Translation, p. 27.
[Закрыть].
Амулий приказал бросить своих внучатых племянников в реку. Так как на Тибре как раз было половодье, слуга, посланный бросить детей в воду, просто оставил их возле берега и ушел. Тут, согласно легенде, их нашла волчица и начала кормить, а потом их нашел царский пастух и принес на воспитание к своей жене.
Пастух назвал их Ромул и Рем и воспитывал у себя, пока они не выросли; Плутарх говорит, что Нумитор из изгнания посылал средства на их образование. Когда близнецы выросли, они свергли своего гнусного двоюродного деда, и Нумитор получил назад свое царство.
С дедом на троне близнецы – теперь признанные царскими наследниками – были, как подает это Ливий, «внезапно охвачены страстным желанием образовать новое поселение на месте, где их оставили младенцами, чтобы они утонули»[142]142
Livy 1.6, Early History of Rome, p. 39.
[Закрыть]. Царь одобрил эту идею – ведь Альба стала таким же крупным городом, как и Лавиний, и третий город все равно был необходим. Но соперничество братьев, которое в свое время возникло между Нумитором и Амулием, возродилось во внуках Нумитора; они не могли решить, кто окончательно станет правителем в новом поселении, и попросили богов послать им знак. С этого момента дела у подножия холмов шли следующим образом:
«С этой целью Ромул занял холм Палатин, а Рем холм Авентин в качестве подходящих мест, с которых удобно наблюдать. Рем получил знак первым – шесть грифов; и как только об этом сообщили людям, тотчас же появилось двойное количество птиц как знак для Ромула. Сторонники каждого провозгласили своего владыку царем: одни основывались на первенстве, другие – на количестве. Последовали сердитые слова, за ними очень быстро посыпались удары, и в пылу ссоры Рем был убит»[143]143
Ibid., p. 40.
[Закрыть].
Ливий излагает другое, более простое объяснение: якобы Рем издевался над попыткой брата построить вокруг своего нового поселения стену, прыгая через нее, и Ромул убил его в дикой ярости. Но в любом случае новый город был назван по имени Ромула, который укрепил Палатинский холм и сделал его центром нового города Рима. Согласно принятой традиции, это был 753 год до н. э.
Эта обстоятельная легенда трещит и просто рассыпается под напором известных нам фактов. Археологи утверждают, что в действительности местные жители строили дома на месте Рима уже между 1000 и 800 годами до н. э. Но римские писатели были сороками, собиравшими куски самых разных легенд: история о Ромуле и Реме содержит явные фрагменты из греческих мифов, не говоря уже о намеках на истории Саргона и Моисея[144]144
Классицист Р. М. Огилви указывает, что два сына греческого бога Посейдона точно так же были брошены в реку Энипей, а затем были найдены и воспитаны животными; прыжки Рема через стену Рима похожи на легенды об Ойнее и Токсее или о Поимандре и Левкиппе. (Прим. авт.)
[Закрыть]. Ливий, писавший примерно в 30 году до н. э., начинает свой рассказ замечанием: «События до рождения Рима или около того дошли до нас в старых легендах скорее с налетом поэтического духа, чем как исторические записи»[145]145
Livy, 1.1, Early History of Rome, p. 33.
[Закрыть].
Вероятно, единственное историческое эхо, которое мы можем слабо расслышать в этой истории, доходит через повторяющуюся борьбу братьев. Тысячу лет тому назад борьба Осириса и Сета за Египет отразила истинную борьбу за наследование между кровными родственниками. В истории о Ромуле и Реме мы можем также разглядеть войну между родными людьми. Древние находки говорят нам, что Рим начался с двух поселений – одно на Палатинском холме, другое на Эсквилинском; холмы эти принадлежали различным племенам латинов [146]146
R.M. Ogilvie, «Introduction: Livy», in Livy, Early History of Rome, p. 17.
[Закрыть]. Возможно, одно племя пришло с Альбанских холмов – быть может, Ромул привел сюда людей, чтобы прокормить растущее население зерном с плодородной равнины Тибра.
Очень может быть, что другая группа пришла с Сабинских холмов. Согласно Ливию, получив контроль над Палатинским холмом, Ромул построил большой город («Быстрое расширение замкнутого пространства не было пропорционально реальному населению», – замечает Ливий) и затем встретился с проблемой заполнения этого пространства людьми. Он открыл ворота для всех беженцев и кочевников. Ливий, добрая душа, демонстрирует некоторый личный интерес, стремясь доказать, что основавшие Рим горожане были «сбором» и именно они оказали «первую реальную помощь в усилении Города, сделали первый шаг к его будущему величию»[147]147
Livy, 1.7–9, Early History of Rome, p. 42–43.
[Закрыть]. Эта мера помогла населить город, но Ромул получил другую проблему: римское величие, «похоже, длилось всего одно поколение», так как в городе почти не было женщин.
Это усугублялось племенным эквивалентом «братской ненависти»: соседние деревни, населенные тем же народом, что обитал в Риме, отказывались отдавать своих женщин, так как они «презирали новую общину и в то же самое время боялись… роста этой новой силы среди них»[148]148
Livy, 1.9, Early History of Rome, p. 43.
[Закрыть]. Поэтому Ромул устроил огромный праздник Нептуна и пригласил соседей – сабинян из самого большого поселения поблизости. На пике празднования, когда мужчины отвлеклись, римляне похитили всех молодых женщин и увезли их.
Женщины, по Ливию, «со временем перестали возмущаться», так как их новые мужья «говорили ласковые слова» (удивительный образ женщины рисует римский историк), – но армия сабинян пришла к Риму, чтобы отомстить, и прорвалась в крепость, вытеснив защитников. Римляне, вынужденные теперь атаковать собственный город, забрались на стены; когда две армии схлестнулись, вождь сабинян, великий воин по имени Меттий Курций, закричал своим бойцам: «Ну-ка, покажите им, что утаскивать девушек – это совсем другое дело, чем сражаться с мужчинами!» В этот момент Ромул бросился к нему во главе группы сильнейших римских воинов, и Меттий Курций в панике убежал прочь.
