Текст книги "История Древнего мира. От первых империй до падения Рима"

Глава 55
Мидяне и персы

Между 653 и 625 годами до н. э. Ашшурбанапал собирает библиотеку и разрушает Элам, а мидяне и персы становятся нациями

Невозможность для Ашшурбанапала поставить на место Псамметиха привела к потере территории, и эта потеря оказалась не последней. Во время его правления границы Ассирии изменились, немного прогнувшись внутрь. Ашшурбанапал был опытным царем – но не Саргоном, он не мог держать всех своих врагов в состоянии постоянной войны, понемногу увеличивая свою империю. Вдобавок он оказался чрезвычайно занят другими приобретениями.

Он был не первым ассирийским царем, который собирал глиняные таблички, но он стал первым, кто считал их собирание важнее самой империи. Он начал заниматься этим организованно: рассылал офицеров по всему царству, чтобы проверяли каждую библиотеку по всей империи и собирали копии каждой найденной таблички: заклинания, пророчества, астрономические наблюдения, рассказы и сказки (включая компиляции историй тысячелетней давности о древнем герое Гильгамеше), все вместе[271]271
  Konstantinos Staikos, The Great Libraries: From Antiquity to the Renaissance (3000 BC to AD 1600) (2000), p. 13.


[Закрыть]. По-видимому, библиотека в Ниневии насчитывала почти тридцать тысяч табличек.

Что касается Ашшурбанапала, его библиотека была прекрасным собранием свидетельств его правления:

 
«Я, Ашшурбанапал, царь Вселенной,
кому боги даровали могучий разум,
который достиг глубокой проницательности
в самых трудных науках
(ни один из моих предшественников не проникал
                                                                  в такие материи),
разместил эти таблички в библиотеке Ниневии
                                                                           для будущего,
для радости моей жизни и моей души,
для поддержания основания моего царского трона»[272]272
  Condensed slightly from Benjamin R. Foster, Before the Muses: An Anthology of Akkadian Literature, vol. 2 (1996), p. 714.


[Закрыть].
 

Может быть, Асархаддон и смог удержать Египет – но интеллектуальная деятельность Ашшурбанапала останется навсегда.

Его земное царство было более хрупким. Царь эламитов готовил вторжение в Вавилон, а к северу от Элама опять объединялся и превращался в угрозу новый враг.

В том же году, когда произошел мятеж Псамметиха, царь эламитов Те-Умман со своей армией начал поход к Вавилону. Вероятно, Те-Умману обещали там теплый прием. Между Ашшурбанапалом и его младшим братом Шамаш-шум-укином, наместником в Вавилоне, со временем нарастала враждебность. Ранние надписи Шамаш-шум-укина вежливо называют Ашшурбанапала «моим любимым братом» и «царем четырех частей света», желают Ашшурбанапалу хорошего здоровья и грозят врагам бедствиями [273]273
  Frame, p. 255.


[Закрыть]. Но надписи, оставленные в Вавилоне самим Ашшурбанапалом, предполагают, что он годами контролировал дела города [274]274
  Ibid., p. 258.


[Закрыть]. Армия эламитов могла помочь Шамаш-шум-укину освободиться от опеки Ашшурбанапала.

Когда Ашшурбанапал получил известие, что эламиты выступили в поход, он посоветовался с придворными пророками. Они заверили его, что предзнаменования благоприятны, поэтому он предпринял наступление: пересек Тигр и встретил эламитов на их земле. Его армия отогнала их назад до Суз, нанеся им большой урон. «Я запрудил реку телами людей Элама, – хвастается Ашшурбанапал в надписях, вырезанных на рельефах в Ниневее, – и когда Те-Умман, царь Элама, увидел поражение своих войск, он бросился бежать, спасая свою жизнь».

«Те-Умман, царь Элама, был ранен; старший сын взял его за руку, и они направились к лесу. Но рама его царской колесницы развалилась и упала на него [поймала его в капкан]. Те-Умман в отчаянии сказал сыну: „Возьми лук [и защити нас]!” Но шест, который придавил Те-Уммана, царя Элама, также придавил и его сына. С помощью Ашшура я убил их; я отрезал одному голову на глазах у другого»[275]275
  Хронологически размещенные эпиграфы из John Malcom Russell, The Writing on the Wall: Studies in the Architectural Context of Late Assyrian Palace Inscriptions (1999), p. 159.


[Закрыть].

А рельефы дают еще одну подробность: Ашшурбанапал, очевидно, привез головы с собой и вывесил их в своем саду, где он и его жена обедали под украшенными деревьями. Тем не менее Шамаш-шум-укин сохранил трон. По-видимому, не осталось доказательств, что он переписывался с покойным Те-Умманом. Почти немедленно другой враг нацелился на саму Ниневею. Несколькими годами ранее племена мада смогли организоваться в Мидийское царство. Еще до вступления Ашшурбанапала на престол один местный судья по имени Деиоцез приобрел репутацию справедливого и прямого человека, и она распространилась по всем племенам мидян, пока они не объявили его своим общим вождем. «Как только власть оказалась в его руках, – пишет Геродот, – Деиоцез настоял, чтобы мидяне построили один-единственный город и поддерживали это место»[276]276
  Herodotus, 1.98.


[Закрыть]. Этим центральным городом стала Экбатана, и когда племена сошлись сюда, она оказалась центром формирующейся нации.

Этот один из самых удивительных городов древности был построен на восточных склонах горы Оронт. Экбатану окружили семью круговыми стенами, каждая следующая от центра располагалась ниже по холму и так далее, так что верх каждой стены был виден за впереди стоящей [277]277
  A. T. Olmstead, History of the Persian Empire (1959), p. 30.


[Закрыть]. Из стены в виде клиньев выступали оборонительные бастионы, на которых могли размещаться лучники. Бастионы были выкрашены в яркие цвета: на внешней стене – в белый, на следующей – в черный, затем в красный, голубой и оранжевый; бастионы предпоследнего круга были позолоченными с серебром, а внутреннего круга, внутри которого располагался сам царский дворец, – покрывались золотом. Экбатана была одним из самых впечатляющих городов в Древнем мире: расположившись на высоте шесть тысяч футов над уровнем моря, она сияла на вершине горы, как огромная и грозная детская игрушка.

В 675 году до н. э. сын Деиоцеза Фраорт унаследовал место отца в качестве вождя. Из Экбатаны Фраорт атаковал близлежащую Парсу. Персов, которые были свободным союзом, вел их вождь Ахемен. Персы были завоеваны и стали подчиненным государством. С этого момента, замечает Геродот, Фраорт «с двумя сильными странами под его рукой» решил начать завоевание Азии, «племя за племенем». Он стал царем.

К 653 году до н. э. Фраорт смог также заключить союз с дикими киммерийцами. Все вместе, мидяне, персы и киммерийцы, решили извлечь выгоду из проблем Ашшурбанапала в Ассирии, чтобы выступить на саму его столицу.

Это оказалось просчетом. В войну вступили скифы, ставшие союзниками Ассирии благодаря династическому браку – сестра Ашшурбанапала вышла замуж за царя скифов. Они поддержали защищавшихся ассирийцев. Войско киммерийцев, мидян и персов было отогнано от стен Ниневии. Фраорт погиб; скифский военачальник Мадий объявил себя Мадием Скифским, царем мидян и персов.

Через год негодование Шамаш-шум-укина на брата вырвалось наружу. Он повел вавилонских солдат против города Куты, ассирийского аванпоста к северу от Вавилона, в открытой попытке выдворить войска брата из страны. Ашшурбанапал развернул свою армию для сражения; его беспокойство отражено в вопросе богу-солнцу Шамашу, который сохранился с того времени. «Шамаш, великий Господин, – говорит один из ранних вопросов, – присоединятся ли эламиты к войне?» Ответ был утвердительным – и действительно, эламские солдаты вскоре прибыли, чтобы поддержать мятеж Шамаш-шум-укина. После смерти Те-Уммана никто не смог взять трон в Эламе, и армия, по-видимому, пришла сама по себе.

Шамаш-шум-укин засел под прикрытием вавилонских стен, чтобы вести борьбу до конца. «Покинет ли армия Шамаш-шум-укина Вавилон?» – вскоре спрашивает Ашшурбанапал своего бога. Затем же он, демонстрируя некое недоверие к предсказаниям, повторяет: «Одержит ли ассирийская армия победу над Шамаш-шум-укином?»[278]278
  Starr, p. 267–270.


[Закрыть]

Ассирийская армия одержала победу – но лишь после трехлетней осады, которая закончилась голодом и ужасом («Они ели тела своих сыновей и дочерей из-за голода»). Когда город наконец пал, солдаты Ашшурбанапала не проявили никакого милосердия к мятежникам, защищавшим его. Собственная запись Ашшурбанапала вскользь оправдывает разрушение города Синаххерибом: Вавилон стал слишком большой проблемой. «Оставшихся в живых я убивал на месте, где был убит мой дед Синаххериб, – записал он, – а их разрубленные тела я скормил собакам, свиньям, волкам, орлам, поднебесным птицам, рыбам глубин»[279]279
  Saggs, Babylonians, p. 161.


[Закрыть].

Сам Шамаш-шум-укин погиб не от руки человека, а в огне собственного дворца. Он сам покончил с собой, чтобы избежать мести брата.

Ашшурбанапал приказал похоронить его тело с почестями, посадил на трон своего человека по имени Кандалану и правил Вавилоном через эту марионетку. Кандалану играл эту роль более двадцати лет; на отсутствие у него власти указывает отсутствие в Вавилоне царских надписей с его именем [280]280
  Frame, p. 260.


[Закрыть].

А затем Ашшурбанапал начал еще одну войну, которая расширила границы его государства. На востоке разразилась гражданская война за наследование эламского трона; Ашшурбанапал с армией дважды пересекал Тигр, действуя каждый раз с растущей жестокостью, пока не привел всю область напрямую под ассирийское правление. Горели эламитские города. Храмы и дворцы Суз были разграблены. Без какой-либо иной причины, лишь из чувства мщения, Ашшурбанапал приказал вскрыть царские гробницы и забрать в плен кости царей:

 
Я забрал их кости в Ашшур,
Я отобрал у их духов покой,
Я лишил их питья и пищи [281]281
  Saggs, Babylonians, p. 114.


[Закрыть].
 

Он увел в Ниневию в цепях всех, кто мог претендовать в будущем на трон Элама, а также переселил огромное количество горожан Элама далеко от их родных земель; очень много их было расселено на старой территории Израиля, севернее маленькой стойкой Иудеи.

Но это не уничтожило национальной идентичности эламитов настолько, насколько он хотел. Через двести лет правитель этой области писал своему царю, перечисляя все группы, находившиеся под его надзором: среди них он упомянул «эламитов Суз и других, кого великий и благородный Ашшурбанапал переселил, разместив в городе Самария и в других местах Транс-Евфрата»[282]282
  Ezra 4:9—10, NIV.


[Закрыть]. Даже в ссылке потомки пленных Ашшурбанапала помнили и свои имена, и свои родные города.

Но после почти двух тысяч лет существования страна Элам исчезла. Ашшурбанапал знал лишь два способа разрешения проблемных моментов в своей империи: полное разорение или полное пренебрежение. Египет находился достаточно далеко, поэтому удостаивался второго способа, Элам же расположился слишком близко для пренебрежения, поэтому удостоился первого.

Это был не мудрый шаг. Ашшурбанапал не восстановил страну после разрушения. Он не поставил сюда правителя, он не переселил никого в опустошенные города, не сделал попытки образовать новую провинцию Ассирии. Осталась только пустая земля – Элам лежал открытый и незащищенный.

Первое вторжение было осторожным; вождь персов Теушпа занял старое эламитское поселение Аншан и объявил его своим. Ашшурбанапал ничего не предпринял, чтобы остановить его. Ничего не сделал и более сильный, чем Теушпа, Мадий Скифский, теперь занявший место верховного царя Мидии и Персии. Даже когда Теушпа начал именовать себя «царем Аншана», возмездия не последовало. Видимо, титул «царь» сопровождался достаточно верноподданническим поведением и выплатами дани, хотя племена персов и стали распространяться по земле эламитов. Именно эта земля, а не земли, которые они занимали в свои ранние дни, стала известна по их названию: Персия. Именно тут они приняли одежду эламитов – длинные церемониальные хламиды, которые позднее стали считаться национальной персидской одеждой [283]283
  P. Calmeyer, «Greek Historiography and Acheamenid Reliefs», in Achaemenid History II: The Greek Sources, ed. Heleen Sancisi-Weerdenburg and Amelie Kuhrt (1987), p. 11.


[Закрыть].

Через три или четыре года Теушпа умер и оставил труды по управлению Персией своему сыну Киру. Как и его отец, Кир осуществлял власть над персидскими племенами под рукой Мадия Скифского; и, как и его отец, он называл себя царем Аншана. Мадий Скифский продолжал править из Экбатаны, а Аншан был второстепенным городом.

Последние годы правления Ашшурбанапала были отмечены усиливающимся хаосом, надписи стали фрагментарными, хроники неполными. Но если судить по его отношению к Эламу, царь становился все более беззаботным в управлении своими провинциями. Может быть, он заболел или состарился; с 630 года до н. э. и до самой смерти в 627 году до н. э. империей от его имени и в его интересах правил его сын Ашшур-этель-илани.

Разумеется, соседние государства делали что хотели, поскольку не боялись больше вмешательства Ассирии. Мидяне и скифы начали проводить вооруженные экспедиции в Урарту, закрывая один горный проход за другим, блокируя одну крепость, а затем другую; в стенах цитаделей Урарту, откопанных двумя тысячелетиями позднее, были найдены скифские наконечники стрел, впившиеся в них, как мушкетные пули [284]284
  David Frankel, The Ancient Kingdom of Urartu (1979), p. 19.


[Закрыть]. На северной границе Урарту были обнаружены обрушенные деревянные крыши города Тейшабаини (теперь Кармир-Блур), усыпанные закопченными наконечниками скифских стрел. Горящие стрелы, засылаемые в город, поджигали его [285]285
  Phillips, p. 135.


[Закрыть].

В землях западных семитов царь Иосия из Иерусалима наведывался в бывшие израильские земли, ставшие теперь ассирийской провинцией, разбивая святыни и оскверняя алтари людей, поселившихся тут во время ассирийской депортации, разбрасывая на них человеческие кости [286]286
  2 Kings 23.


[Закрыть]. Тем временем скифские войска прошагали мимо Иудеи вниз, к Египту, угрожая тому вторжением, пока Псамметих не вышел навстречу и не договорился с ними. «Сочетая дары и мольбу, он уговорил их не идти дальше»[287]287
  Herodotus, 1.105.


[Закрыть], – пишет Геродот. А внизу, у оконечности Персидского залива, все еще действовало проклятие Меродах-Баладана; халдейский вождь Набопаласар, внучатый племянник старого мятежника, потихоньку продвигал своих людей к стенам Вавилона[288]288
  Точное родство между Набопаласаром и Меродах-Баладаном не ясно; внучатый племянник – самый вероятный вариант, но прямого доказательства нет. (Прим. авт.)


[Закрыть].

На все это Ниневия никак не отвечала.

Когда Ашшурбанапал наконец умер в 627 году до н. э., беспорядки охватили почти все части империи. Ашшур-этель-илани стал царем Ассирии, но его брат немедленно пошел на Вавилон и взял его себе. А Набопаласар шел наверх с юга, чтобы самому попытаться сесть на вавилонский трон. Следующие шесть лет шло трехстороннее сражение между ассирийцами в Ниневии, ассирийцами в Вавилоне и Набопаласаром, который не смог взять сам Вавилон, но осаждал один за другим ближние города.

В разгар этой неразберихи мидяне ударили по своим скифским владыкам, которые теперь правили ими уже двадцать восемь лет. Скифы, которые были воинами, а не администраторами, делали все, чтобы как можно сильнее разозлить подвластные земли. «Не было такого, чтобы они пользовались определенными налогами от своих подданных, – замечает Геродот, – но, если налог оказывался, по их мнению, недостаточным, они просто носились верхом вокруг и отбирали у людей их имущество»[289]289
  Ibid., 1.106.


[Закрыть].

Мидяне, раздраженные таким обращением, использовали жадность скифов во благо себе. Сын умершего Фраорта Киарксес все еще жил в имении своего отца (скифам, по-видимому, не приходило в голову, что, может быть, стоит убрать его). По Геродоту, Киарксес пригласил скифского правителя и его охрану на банкет в их честь, сильно напоил и убил всех: «Так мидяне вернули себе империю, – заключает Геродот, – и снова приобрели контроль над некоторыми народами, как прежде». Киарксес стал великим царем над мидянами и персами. Он сразу же реорганизовал армию, чтобы сделать ее сильнее. Он разделил ее на роды войск (пехота с копьями, кавалерия и лучники) и начал тренировать их до совершенства.

На западе не было ничего, кроме хаоса, неорганизованных кочевых племен воинов и умирающего царства Урарту. Мидяне и персы обдумывали, как их подмять.

Сравнительная хронология к главе 55

Глава 56
Покорение и тирания

В Греции между 687 и 622 годами до н. э. Спарта и Афины пытаются уничтожить порок

К моменту смерти Ашшурбанапала греческие колонисты уже основали десятки городов на западе и востоке от своего полуострова. Они построили на азиатском берегу новый город на месте четырехсотлетних руин Трои. Греческие города Халкида и Эретрия, заложившие не менее девяти поселений на Италийском полуострове, также организовали свои поселения к северу от Афин; Халкида послала туда так много людей, что вся область севернее Афин стала известна как Халкидики [290]290
  Buckley, p. 37.


[Закрыть]. Афинский берег был окаймлен греческими городами; греки собрались здесь, по остроумному сравнению Платона, «как лягушки вокруг болота»[291]291
  . Phaedo 109b, quoted in Robin Waterfield, Athens (2004), p. 41.


[Закрыть].

Поселенцы, которые отваживались селиться в этих новых греческих поселениях, должны были оставлять свои городские привычки и дома в метрополиях, или «материнских городах», из которых они пришли [292]292
  Pomeroy et al., p. 92.


[Закрыть]. Их идентичность как греков заключалась в их способности создавать греческую обстановку на новой земле. Они брали с собой корзины греческого зерна, чтобы сажать его на далеких землях, и горшки с греческими головешками, чтобы разжигать очаги далеко от дома. Поддерживаемые греческой пищей и согреваемые родным огнем, строя свои храмы, рассказывая греческие предания и посылая своих представителей на общегреческие игры, плетя греческие сети, то есть сохраняя образ жизни родного полуострова, они осваивали далекие части света.

Нехватка земли на Греческом полуострове заставляла каждую метрополию отсылать колонистов в дальние земли еще до того, как родной город достигал полного развития. Колонии, окруженные другими народами, росли вместе с родными городами. С самого начала быть греком означало также обладать элементами азиатской, италийской, финикийской и африканской культур. Греческие поселенцы заселили Фракию, землю к северу от Черноморских проливов, где фригийцы давным-давно наладили путь по воде в Малую Азию[293]293
  См. главу 41. (Прим. авт.)


[Закрыть]. Греческие искатели приключений прошли через пролив Босфор в Черное море, вокруг которого люди из Милета – ионического города, который сам был заселен микенскими колонистами более века тому назад, – основали не менее семидесяти колоний. Колонисты, посланные из Мегар (западнее Афин, на полоску земли, которая соединяла Пелопоннес с северной частью Греческого полуострова), заняли два ключевых пункта по обеим сторонам Босфора и построили на его берегах двойники своего города – Византий на западном берегу и Халкедон на восточном.

На острове Тира, где жизнь постепенно возрождалась вокруг кратера вулкана, нехватка земли была особенно сильной. К концу периода колонизации, вероятно, около 630 года до н. э., жители Тиры отобрали одного из каждых двух сыновей и отослали их в Ливию – на африканский берег.

По свидетельству самих выходцев с Тиры, экспедиция высадилась сначала на острове возле африканского берега, но затем были присланы дополнительные поселенцы («одного из двух братьев… кого отсылали, решало большинство»), чтобы расширить тирскую колонию на материк. Это греческое поселение в Северной Африке стало известно как Кирена[294]294
  Кирена оставалась ничем не примечательным городом вплоть до IV века до н. э., когда она расцвела в крупный центр науки и культуры; она также стала домом для множества сосланных евреев и приобрела славу в средневековых жизнеописаниях святых как родина Симона Киренского, одного из свидетелей, которого заставили нести крест Иисуса, а также родина отца святой Руфи Римской. (Прим. авт.)


[Закрыть]. Но сами жители Кирены запомнили эту историю в куда более неприглядном виде. Они заявляли, что первые колонисты испытывали столь сильный голод и нужду на своем бесплодном острове, что попытались вернуться на Тиру. Однако:

«жители Тиры отказались пустить их… они стреляли по ним каждый раз, когда их лодки подходили ближе к берегу, и велели плыть назад в Ливию. Так как у них не было выбора, они вернулись»[295]295
  Herodotus, 4.156–157.


[Закрыть].

Через пятьдесят шесть лет после правления двух первых царей Кирены Геродот говорит, что «население Кирены стало много меньше, чем оно было при начале колонизации Ливии»[296]296
  Ibid., 4.159.


[Закрыть]. Другими словами, условия жизни на ливийском берегу были такими трудными, что колония едва выживала. Но, несмотря на лишения, на Тире дела обстояли еще хуже. Враждебность жителей Тиры к возвращающимся колонистам, которые снова переполнили бы остров, показывает, что отправка греческих семей в колонии была, литературно говоря, делом жизни и смерти.

Город Спарта в центре Пелопоннеса показал пример другого подхода к проблеме перенаселения.

Жители Спарты были дорийцами, которые поселились на микенских руинах и построили здесь свои города. Спарта располагалась в долине, на восточном берегу реки Эврот, которая текла вниз с гор на севере. Река являлась источником воды, но была мелкой, каменистой, на ней было невозможно судоходство, поэтому у спартанцев не было кораблей. В то время как греческие города на морском берегу посылали кораблями товары в колонии на востоке и западе, спартанцы вооружились, пересекли гряду гор Тайгет на своей западной границе и атаковали город Мессену, который лежал по другую их сторону. Мотивация спартанцев была абсолютно практической: примерно через семьдесят лет спартанский поэт Тиртей, писавший о войне, называет эту страну так: «широко раскинувшаяся Мессена… годная для пахоты и удобная для посевов»[297]297
  Fragment 5, quoted in Buckley, p. 66.


[Закрыть].

Распространение греческого мира

Завоевание не было легким; Тиртей говорит, что спартанцы и мессенцы воевали двадцать лет. Но к 630 году до н. э. Мессена стала спартанским владением. Теперь Спарта не была простым греческим городом: она стала маленьким царством. В этом царстве завоеванные мессенцы стали сословием рабов, которые производили пищу для своих хозяев, обитая в таких же условиях, какие мы находим повсюду в средневековом феодализме: «Как ослы, измотанные ношей, – говорит Тиртей, – из-за тяжкой повинности они несут своим хозяевам половину всей продукции, которую дает земля»[298]298
  Fragment 6, quoted in Buckley, p. 67.


[Закрыть]. Сами спартанцы стали аристократией – народом воинов и матерей воинов.

Спартанское государство было особенным, в Древнем мире такого больше не существовало нигде: оно имело двух царей, потомков легендарных братьев-близнецов, которые правили Спартой несколько поколений тому назад, тратя «всю свою взрослую жизнь на ссоры друг с другом»[299]299
  Herodotus 6.52.


[Закрыть]. Спартанский народ предпочитал двух ссорящихся царей одному, сосредоточившему в своих руках все полномочия власти[300]300
  Старший сын первого близнеца, Эвристена, был назван Агисом, поэтому линия царей, идущая от Эвристена, называлась Агиады. Младшему близнецу, Проклу, наследовал его старший сын Эврифон, поэтому младшая линия царей стала известна как Эврипонтиды. Агиады и Эврипонтиды совместно правили Спартой до 192 года до н. э. (Прим. авт.)


[Закрыть].

Система с двумя царями, хотя и порождала свои трудности, предотвращала утверждение монархии месопотамского типа. Спартанцы, в отличие от ассирийцев, не считали святым установлением, что боги выбирают одного человека, который бы правил ими. Утверждение Ашшурбанапала, что он царь «по постановлению великих богов», что он назначен ими для «осуществления верховного руководства», было не только инородным, но и отталкивающим [301]301
  Luckenbill, Ancient Records, vol. 2, p. 291–292.


[Закрыть]. Страх шумеров перед унаследованной, неограниченной царской властью, кончающейся лишь со смертью, который однажды нашел свое выражение в древних преданиях, активно вернулся в Спарте.

Но даже с двумя царями, играющими в перетягивание каната власти, спартанцы удерживались от полной концентрации управления в руках монарха. Любое древнее царство имело три основные власти: военную, чтобы объявлять войну и руководить армией; судебную, чтобы создавать законы и контролировать их соблюдение; и власть жрецов, чтобы устанавливать добрые отношения с богами. Израиль стал одной из самых ранних наций, которая объединила эту трехстороннюю власть в своих законах, официально объединив роли пророка, священника и царя.

В Спарте цари тоже держали в своих руках все три ветви власти – но со значительными ограничениями. Они были жрецами Зевса и получали прорицания от богов, но четыре иных государственных лица также имели право слышать предсказания. Цари не могли игнорировать дурные приметы без того, чтобы о них не узнали люди. Цари имели право самостоятельно объявлять войну – но от них требовалось быть первыми в бою и последними при отступлении, что, без сомнения, удерживало их от отправки войска в ненужные битвы. Ко времени Геродота юридическая власть царя сократилась до двух достаточно странных и своеобразных ролей. Ему позволялось принимать в одиночку решение о том, «кто женится на наследнице, отец которой умер, не успев ее ни с кем обручить, и выносить решение в случаях, касающихся общественных торговых путей». Остальная судебная деятельность ложилась на совет двадцати восьми старейшин [302]302
  Herodotus, 6.57.


[Закрыть].

Но реальной властью в Спарте были не царь, не жрец и даже не Совет Двадцати восьми. Спартанское государство управлялось жестким неписаным сводом законов, который определял каждый аспект существования Спарты.

Содержание большинства этих законов дошло до нас от Плутарха, который жил несколькими веками позднее. Но, даже допуская возможность вольного или невольного их искажения, мы можем констатировать, что эти законы, судя по всему, управляли любой частью жизни спартанцев – от самой большой до самой крохотной. Дети принадлежали не своим семьям, а городу Спарта; совет старейших имел право проверить каждого ребенка и дать ему разрешение на жизнь или приказать предать его смерти на Апофетаи, «месте выставления на вид» – пустоши в горах Тайгет. В возрасте семи лет мальчики приписывались к «стаду мальчиков», где они бегали с полной военной выкладкой, учились бороться и добывать себе пищу. Мужчина мог выбрать любую женщину, которую пожелал сделать беременной, или предложить свою жену другому мужчине, если это решение шло на пользу господствующей расе:

«Предположим, более старшему мужчине с молодой женой нравился молодой человек знатного происхождения и добродетельный… если молодой человек оплодотворит его жену своим знатным семенем, он может принять ребенка как своего собственного. Или… если человек высокого положения желал женщину, бывшую замужем за кем-то другим, из-за ее скромности и хороших детей… он мог уговорить ее мужа позволить ему спать с его женой, чтобы он мог посеять свое семя в, так сказать, богатую и плодородную почву»[303]303
  . Lycurgus 15, in Plutarch, Greek Lives, translated by Robin Waterfield (1998), p. 24.


[Закрыть].

Более мелкие законы регулировали личные потребности. По закону спартанцы ели в основном в общих «столовых», чтобы не допустить жадности: «Это не давало им проводить время за столом дома, раскинувшись на богатых диванах, – объясняет Плутарх, – раскармливая себя в темноте, как ненасытные животные… и разрушая себя морально, а также физически, наслаждаясь каждым капризом и объедаясь». Девушки, которые были будущими матерями спартанских воинов, должны были танцевать обнаженными перед толпами молодых людей – это давало им дополнительную мотивацию оставаться стройными.

Плутарх добавляет, что этот закон компенсировался другим, который давал девушкам возможность «высмеивать молодых людей одного за другим и с пользой критиковать их ошибки»[304]304
  . Lycurgus 12–14, in Plutarch, Greek Lives, p. 18–22.


[Закрыть]. Двери и крыши домов могли делаться только топором и пилой, использовать более совершенный инструмент было незаконно. Это означало невозможность появления желания иметь хорошую мебель и ткани, так как они выглядели бы нелепо рядом с грубо обработанным деревом[305]305
  Описание Плутархом жизни Спарты происходит от его изучения жизни Ликурга – легендарного спартанского принца (брата одного царя и дяди следующего), который самостоятельно создал свод законов и затем отошел от общественной деятельности и заморил себя голодом до смерти, дабы показать, что не жаждет власти. Плутарх говорит, что нет никаких доказательств существования Ликурга, и, вероятно, он абсолютно мифическое лицо; рамки приписываемых ему законов и культурные установления, которые он якобы создал единолично, а также другие его деяния (ему приписывают сбор фрагментов поэмы Гомера в единое повествование, что маловероятно) просто не мог совершить один человек. Но интересно, что спартанская традиция находит необходимым приписать происхождение системы спартанских законов конкретному человеку, благородство которого не вызывает сомнений, – это предполагает, что спартанцы понимали, что существующие законы не красят их как нацию. (Прим. авт.)


[Закрыть].

Эти законы были неписаными. Один из устных законов объявлял, что записывать законы противозаконно. Закон работает, только если он записан в душах и сердцах горожан, если он – «упорное стремление, которое подстегивает появление законодателя в каждой отдельной персоне». Спартанцы постоянно следили друг за другом, чтобы не нарушались неписаные правила: «Богатому человеку невозможно было сначала поесть дома, а потом пойти в столовую с полным желудком, – замечает Плутарх, – потому что каждый был настороже, ожидая такую ситуацию, и они обычно следили за людьми, которые не пили и не ели с ними, и издевались над ними за отсутствие самоконтроля»[306]306
  . Lycurgus 10, in Plutarch, Greek Lives, p. 18.


[Закрыть].

Несколькими поколениями позже спартанец Демарат попытался объяснить персидскому царю Ксерксу, как это постоянное законотворчество повлияло на характер спартанцев:

«Хотя они были вольными, они были не полностью свободны. Их хозяином был закон, и они гораздо больше боялись его, чем ваши люди боятся вас… Они исполняли все, чего требовал закон, и его команды никогда не менялись: например, они никогда не должны были поворачиваться спиной в битве, независимо от того, сколько врагов находилось перед ними; они были обязаны удерживать свою позицию и или победить, или умереть»[307]307
  Herodotus, 7.104.


[Закрыть].

«Они боятся закона гораздо больше, чем ваши люди боятся вас». Государство Спарта, созданное, чтобы уйти от абсолютизма восточной монархии, намного превзошло ее.

Тем временем на севере, на участке земли, который соединял Пелопоннес с остальным полуостровом, Афины также выросли в нечто большее, чем просто город, и пошли дальше, чем Спарта, совсем избавившись от своего царя.

В очень древние времена микенский город Афины управлялся мифологическим Тесеем, чей дворец стоял на высокой скале – Акрополе в центре Афин, что «на самой высокой точке города». В дни упадка микенской цивилизации многие жители Афин либо ушли отсюда, или умерли от голода или чумы. Но кто-то все-таки остался и сохранил город живым.

Через два-три века Афины стали медленно оправляться от катаклизмов, которые вымыли из города население. Когда началась колонизация заморских земель, Афины отправили своих горожан заселять Ионическое побережье Малой Азии [308]308
  Waterfield, p. 39.


[Закрыть].

Описаний событий тех лет, примерно до 650 года до н. э., сохранилось очень немного, и то в рассказах, написанных много времени спустя. Примерно в 310 году н. э. Евсевий, епископ города Кесарии в Палестине, собрал хронологическую таблицу событий древней истории, которая охватывает семьсот лет наследования афинских царей, начиная примерно с 1500 г. до н. э.:

«Теперь мы перечислим царей афинян, начиная с Секропа… Общая длительность правления всех [его потомков] … была 450 лет»[309]309
  Eusebius, Chronicle, in A. Schoene and H. Petermann, trans. Armeniam versionem Latine factam AD libros manuscriptos recensuit H. Petermann (1875), p. 182–183.


[Закрыть].

Этот список содержал столько же исторической правды, как и биография греческого бога Диониса, который, по легенде, родился из бедра Зевса во время правления пятого афинского царя[310]310
  Евсевий использовал вторичный источник, датируемый примерно 200 годом до н. э. Этот источник был потерян, как и оригинальная хроника самого Евсевия. Ее текст сохранился лишь в латинском переводе, сделанном римским клириком святым Иеронимом примерно в 365 году н. э., и в армянском переводе с документа VI века (оба сохранили изначальный текст, но различные его части). Но все-таки это самый прямой рассказ, который мы имеем о ранних Афинах. (Прим. авт.)


[Закрыть]. Но он сообщает нам, что когда-то в Афинах существовали цари. Однако постепенно власть монарха таяла. После четырех с половиной веков эта должность была переименована: правление Афинами все еще переходило от отца к сыну и было пожизненным, но теперь правитель назывался архонт – главный судья. Другое официальное лицо, полемарх, контролировало военные дела, а третий человек выполнял жреческие функции.

Тринадцатью годами позднее афиняне проголосовали за то, чтобы давать архонтам власть на десять лет; еще через семьдесят лет институт судей был преобразован снова, а их правление стало одногодичным. «Первым архонтом на год, – пишет Евсевий, – стал Креонт в год 24-й Олимпиады», другими словами, в 684 году до н. э.

Это все, что мы узнали от Евсевия, который затем переходит к бесконечному списку олимпийских чемпионов в различных видах спорта в 249 последовательных Олимпийских играх. Но другие отрывочные рассказы, сложенные вместе, показывают нам медленный и извилистый путь от монархии к олигархии – некой разновидности аристократической демократии. К 683 году до н. э. функции архонта уже выполнял совет из девяти землевладельцев. Они были избраны другими землевладельцами, но сбор всех афинян – экклезия – должен был подтвердить кандидатуры избранных. Экс-архонты становились членами городского совета – Ареопага, который собирался под западной стеной Акрополя на небольшой возвышенности, называемой Холм Ареса[311]311
  Waterfield, p. 43.


[Закрыть].

Эта система была более сложной и менее эффективной, чем спартанская. Но афиняне не нуждались в постоянном давлении на подвластные им народы, и им не нужно было бороться за расширение своей территории. К 640 году до н. э. Афины уже покорили всех ближайших соседей, но, судя по всему, этот процесс происходил более или менее мирно – отдаленные деревни видели преимущества нахождения под защитой Афин. Маленький «лоскуток земли» к югу от города, район, известный как Аттика, почти полностью находился под контролем Афин. Окаймленные с востока, запада и севера низкими горами, они не пытались распространять свой контроль много дальше.