Читать книгу "Путь Светлячка"

– Спасибо… – Лика удивлённо вперила в него свои глазищи, не понимая, что с ним происходит. Затем она перевела взгляд на сервированный столик и спросила:

– Это ты меня хотел чаем напоить?

– Нет! – торопливо отозвался Тимофей, заливаясь краской, но, спохватившись, тут же поправился:

– То есть, да… В смысле… не хочешь ли чаю?

– С удовольствием выпью, – отозвалась она, пряча смешинки в глазах и кусая губы, чтобы не засмеяться.

Проклиная свою застенчивость и неловкость, Тимофей помчался в кухню, чтобы поставить чайник.

– Тебе помочь? – Лика пошла за ним следом. Тимофей так торопился и волновался, что невольно обжёгся кипятком.

– Осторожно! – вскрикнула Лика и схватила его за руку. Его словно второй раз обожгло – на этот раз от её прикосновения.

– Очень больно? – спросила она испуганно, дуя ему на пальцы.

– Нет, – выдёргивая свою ладонь из её руки, отозвался он резко. Только бы она не заметила, что он чуть не падает в обморок от её близости. Только бы не…

– Ты что такой сердитый? – её брови недоуменно приподнялись. – Я тебя чем-то обидела? – она внимательно смотрела ему в лицо, ожидая ответа. Тимофей молчал, про себя кляня на чём свет стоит свою нерешительность и чувствуя, как толчками бухает в груди сердце, а щёки наливаются предательским жаром. Что-то было в его взгляде – такое, от чего Лика вдруг притихла и, доверчиво глядя на него, вдруг сделала маленький шажок навстречу.

Он и сам не понял, как это всё произошло. Просто подался к ней, обхватил руками за плечи и прижался к её зовущим нежным губам – своими…

Тимофей совсем не умел целоваться, да и Лика, судя по всему, тоже. Но то, как она доверилась ему, как позволяла его робким и одновременно жадным поцелуям покрывать её губы, отзывалось в его животе сладкой истомой. Он прерывисто вздохнул и ещё крепче прижал Лику к себе.

Она не отстранилась.

Это нечаянное, безумное, нежданное, запретное счастье продолжалось ровно неделю.

Целую неделю. Всего лишь неделю…

Все эти семь дней Тимофей летал, как на крыльях. Ему хотелось кричать на весь мир, буквально орать о своей любви, и он едва сдерживался, чтобы не начать петь или танцевать прямо на улице. Лицо его постоянно было озарено широкой улыбкой, как у Иванушки-дурачка. Ему было так хорошо, что он вовсе не замечал косых и завистливых взглядов одноклассников, а их было ой как много… Пацаны досадовали, что этот тихоня, бывало, краснеющий до слёз на вопрос о том, девственник ли он, буквально за пару дней уломал новенькую красотку! И ведь наверняка уже успел ей «засадить» – вон какой довольный ходит, аж сияет.

Одноклассницы же злились из-за того, что эта высокомерная заезжая москвичка вот так внаглую, сходу, захомутала первого красавчика класса, на которого кое-кто из них давно имел виды. Ведь Тимофей, несмотря на свою скромность, нравился очень многим – не только своим, а даже девчонкам из параллельных классов. Да кто она вообще такая, эта Лика Воронцова? Что о себе возомнила? По какому праву разинула рот на чужой каравай?! А уж Инку, сестру Васька, и вовсе перекосило, когда она увидела этих голубков вместе.

Масла в огонь подливало и то обстоятельство, что влюблённые, казалось, совсем не стеснялись своих чувств и ни от кого их не скрывали. Держась за руки, они приходили по утрам в школу. Сидели вместе на уроках. Даже на переменах и в столовой держались парочкой, не размыкая рук и обласкивая друг друга взглядами – ну прямо попугайчики-неразлучники! Никаких вольностей и физических проявлений своей любви, они, впрочем, себе не позволяли, то есть даже не целовались прилюдно. Однако всё было написано у них на лицах. Стоило кому-нибудь перехватить взгляд Тимофея, устремлённый на Лику, или наоборот – и ему тут же хотелось в смущении отвести глаза, слишком уж там… искрило.

В учёбе Тимофей, конечно, съехал. Тройки стали для него настоящим подарком судьбы – и то лишь потому, что многие учителя ставили ему их из жалости. Химичка Маргарита Семёновна даже осторожно намекала, что романтика и первая любовь – это, конечно, прекрасно, но надо иногда и об учёбе думать… Впрочем, Лика училась хорошо, почти отлично, не давая повода педагогам развернуть полномасштабную кампанию против этих новоявленных Ромео и Джульетты – к девочке не из-за чего было придраться.

После занятий Тимофей провожал Лику до подъезда её дома, поскольку бабушка волновалась, если внучка не приходила из школы вовремя, а затем шёл к себе. Быстро пообедав и ради очистки совести кое-как сделав уроки (больше для галочки, чем для результата), он снова мчался к Ликиному подъезду – и она уже тоже спешила ему навстречу, на ходу застёгивая пальто и завязывая шарф… Ни варежек, ни перчаток она не носила – Тимофей согревал её ладони своим дыханием.

Они бродили по улицам города до тех пор, пока не начинало темнеть, и взахлёб разговаривали. Им было ужасно интересно, легко и хорошо вместе, точно они знали друг друга всю жизнь. Когда чувствовали, что замёрзли – забегали погреться в какой-нибудь магазин, делая вид, что поглощены рассматриванием выставленных там товаров, и украдкой торопливо целовались, если продавщица ненадолго отворачивалась… Не было в эти моменты на всём белом свете людей, счастливее их.

Лика практически сразу рассказала ему, за что была «сослана» из Москвы в Ярославль. Родители её развелись, и мама тут же принялась активно устраивать свою личную жизнь с новым мужчиной, полагая, что тридцать семь лет – критический возраст, дальше уже может стать слишком поздно. Дочь, разумеется, мешала её грандиозным планам, поэтому после небольшого семейного совета (на который Лику даже не пригласили) решено было отправить девочку доучиваться к бабушке.

– Я всё равно вернусь в Москву, – убеждённо заявила Лика, старательно пряча обиду. – Поступлю в Гнесинку, попрошу место в общежитии… Если не дадут – устроюсь на работу, жильё снимать буду. Ничего мне от неё не надо, – подразумевая под нею собственную мать, с юношеским максимализмом пылко заключила она, – я даже на нашу квартиру не претендую.

– Я поеду в Москву вместе с тобой! – с готовностью заверил Тимофей, покрывая её лицо поцелуями. Да, он сразу это решил, что отныне – только вместе, чтобы никогда не расставаться, чтобы навсегда… – Тоже поступлю куда-нибудь, неважно куда, главное – буду рядом. Ты же не против?

– Против? – Лика широко распахнула глаза-блюдца. – Да ты что, Тим! Я о таком и мечтать не могла. Ты это сделаешь… из-за меня?

– Ну конечно, из-за тебя, глупышка, – нежно произнёс он. – На фиг мне сдалась эта ваша Москва сама по себе…

Ему ужасно нравилось, что она зовёт его «Тим». До этого он был для всех Тимохой, Тимофеем или – ужас, ужас! – Тимошей, как какой-нибудь детсадовец. А Тим… Это было красиво. Это было стильно. Хотя, положа руку на сердце, даже если бы Лика звала его Пердимонокль Архарович Твердоклюев, ему было бы наплевать. Любые слова, слетающие с её губ, казались ему сладкой музыкой. Он постоянно хотел целовать её, словно пытался прикоснуться к самому звуку её мелодичного голоса.

Лика была единственной, кому он откровенно рассказал о своих чувствах к Светлане Звёздной. О своей первой, детской, такой наивной, чистой и светлой любви… Правда, его слегка обидело, что Лика даже не приревновала его – хотя бы чуть-чуть, ну или сделала бы вид для приличия! Поняв, что его это расстроило, она звонко расхохоталась:

– Тим, ну какой же ты всё-таки смешной! Я ревновала бы, если бы она была в твоей жизни настоящим, реальным, тёплым человеком из плоти и крови, а не образом с телеэкрана. А так… она талантливая актриса и красивая девушка, вполне могу тебя понять. Я вот в детстве, помнится, в Васечкина была влюблена! В смысле, в актёра Егора Дружинина.

И Тимофей с ужасом понял, что готов убить этого самого Васечкина. Оказывается, он жуткий собственник и ревнивец, куда там Отелло…

Несмотря на то, что об этой парочке сплетничали в классе, до постели у них дело так и не дошло. Да, они постоянно обнимались и целовались, оставаясь наедине – но и только. Оба решили, что пока ещё не совсем готовы к этому, и договорились немного подождать.

Тимофей не распускал руки, не позволял себе вольностей, не приглашал Лику «на хату» в отсутствие предков и вообще не торопил события. Он жил со спокойной и счастливой уверенностью, что всё у них будет, рано или поздно. У них вся жизнь впереди…

А потом Лика пропала.

Утром из деревни прислали телеграмму: на восемьдесят втором году жизни скончался прадедушка. Тот самый, который был приставлен к маленькому Тимофею во время летних каникул то ли в качестве надзирателя, то ли в качестве воспитателя. Мама, конечно, немного всплакнула – хоть дед и прожил долгую, вполне достойную жизнь, а всё-таки родной человек… всё-таки жалко… Проплакавшись, она решительно объявила мужу и сыну, что они обязаны приехать на похороны и поминки – непременно всем семейством.

Нельзя сказать, что Тимофей был в восторге от этой затеи. Нет, само собой, прадеда ему было жаль: ещё жило в памяти его весёлое ночное ржание, да и вообще, старик был мировым, добрым и покладистым малым. Но всё же… тащиться в деревню, терять три дня среди толпы малознакомых родственников… Прадеду от этого всё равно ни жарко, ни холодно. В шестнадцать лет – особенно когда влюблён – больше заботишься о настоящих, живых отношениях, а не о бесплотных призраках, ушедших в мир иной.

Лика… Как он выдержит без неё целых три дня? Он же дышать без неё не мог. Если Тимофей не увидит её с утра – весь день потом пойдёт наперекосяк, он знал это совершенно точно. Она была его доброй приметой. Его удачей. Его счастьем…

– Ну конечно же, поезжай на похороны, – сказала она серьёзно, выслушав его сбивчивую речь, когда он примчался попрощаться. – Я всё понимаю, это очень важно для твоих родных. Как-нибудь постараюсь перетерпеть без тебя эти дни…

А вот Тимофей не был уверен в том, сможет ли он выдержать эту разлуку. Три дня казались огромным сроком, практически вечностью. Он обнимал Лику так крепко, что невольно причинял ей боль, но никак не мог разомкнуть своих прощальных объятий. Ему страшно было оставлять её одну…

Как оказалось впоследствии, страхи эти были не беспочвенными.

Он плохо запомнил всё, что происходило с ним в деревне. Позже в памяти размытыми пятнами всплывали отдельные картинки, как кусочки истлевшего старого пазла: гроб с телом прадеда, обитый красной материей… полный дом шумных и общительных людей, каждый из которых, как оказалось, имел к Тимофею какое-то родственное отношение (троюродная тётя Зина, двоюродная бабушка Тамара, какие-то парни и девчонки – тоже кровная родня, седьмая вода на киселе) … старое деревенское кладбище и кружащее над деревянными крестами вороньё… поминки, плавно перешедшие в пьянку…

Ему тоже плеснули чуть-чуть самогона – за помин души прадеда. Тимофей никогда прежде не пил крепкого алкоголя, но мама едва заметно кивнула – мол, по такому случаю можно, даже нужно. Он выпил, поморщился, и грудастая рыжая Валька – какая-то стоюродная сестрица – протянула ему кусок хлеба с салом, чтобы Тимофей закусил. Валька уже и сама набралась порядком, глаза её пьяненько блестели, и она не сводила со своего городского кузена горящего жадного взгляда. Тимофею было неприятно и смешно это видеть, хотя Валька, видимо, высоко котировалась среди деревенских девчат: местные парни то и дело норовили ущипнуть её за ляжку или будто бы ненароком прикоснуться к тугой груди через одежду. По здешним меркам, очевидно, она считалась модницей и стилягой: залакированная до хруста чёлка надо лбом, синие тени на веках, блестящая розовая помада, узкая джинсовая юбка, которая немилосердно трещала на бёдрах, лосины из лайкры, куртка от спортивного костюма и резиновые галоши на босу ногу.

– Какой у меня, оказывается, хорошенький братишка, – шепнула Валька Тимофею, не выдержав. – Хочешь, приходи ко мне сегодня ночью? Я такое место знаю, где нас с тобой никто не увидит…

– Нет, спасибо, – вежливо отказался Тимофей, как будто она предложила ему конфетку. – Как-то… не хочется.

– Дурачок! – рассмеялась она, не обидевшись. – Ты сам не знаешь, что теряешь!

– У меня девушка есть, – откликнулся он с чувством собственного достоинства. – Я её очень люблю…

– Господи! – закатила глаза Валька. – Какие вы, городские, странные… Я же не жениться тебе предлагаю, а всего лишь развлечься немного. Твоя девушка и не узнает ничего.

Тимофей почувствовал, что его мутит. То ли от выпитого самогона – с непривычки, то ли от Валькиного непристойного предложения.

– Я так… не могу. И не хочу, – буркнул он и решительно зашагал прочь, подальше от назойливой сестрицы, оставив её в полнейшем недоумении.

Вернувшись в город после трёхдневной отлучки, Тимофей сразу же помчался к Лике домой и обнаружил, что она исчезла.

Он долго давил на кнопку звонка, слушая его раскатистые трели за дверью, но по той особенной гулкой тишине в квартире уже догадывался, что дома никого нет.

«Наверное, пошли с бабушкой в магазин или на почту, – старательно давя в себе чувство глубокого разочарования, смешанного с уже закрадывающимся в душу липким страхом, подумал Тимофей. – Скоро вернутся».

Он уселся на подоконник в подъезде и принялся ждать возвращения Лики. Тимофей готов был ждать, сколько угодно – хоть до утра, если бы был уверен в том, что дождётся. Но душа его сжималась в тревожном предчувствии. Почему её нет дома? Как она могла отлучиться даже ненадолго, зная, что сегодня он возвращается в Ярославль?

Чем больше проходило времени, тем большей паникой захлёбывалось его сердце. С Ликой наверняка что-то случилось! С ней или с её бабушкой! Господи, лишь бы со старухой, а не с ней самой, думал Тимофей, понимая, как ужасно это звучит, но… пожалуйста, пожалуйста, пусть Лика будет цела и невредима!

Спустя пару часов он, не выдержав, зачем-то снова подошёл к двери и принялся жать на звонок, а потом начал колотить в дверь руками и ногами. Это было глупо, он и сам понимал, но посредством таких бессмысленных действий немного успокаивал бушующие в воображении кошмары, выплёскивая через физические усилия своё внутреннее напряжение.

Соседняя дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулся любопытный нос одной из соседок.

– Чего ты хулиганишь? – строго спросила она. – Колошматишь на ночь глядя… Не видишь, что ли – людей дома нет. И не будет! – отрезала она.

– Как это – не будет? – опешил он.

– А так. Ильинична мне ещё вчера ключи оставила, велела за цветами присматривать, а сама уехала в Москву вместе с внучкой.

Тимофей буквально обалдел от такого поворота.

– В Москву? – переспросил он ошарашенно. – А надолго?

– Понятия не имею, – отрезала соседка. – Она мне не доложилась.

– Но… Лика ведь ничего не говорила о том, что они собираются в Москву! – растерянно отозвался Тимофей. – Да и как такое возможно – приехала, уехала… Разгар учебного года, между прочим!

– Ну а я почём знаю? – почему-то обиделась соседка. – Это не моё дело. Раз тебе не сказала – значит, не больно-то и хотела говорить. А ты шёл бы домой, парень. Одиннадцатый час. Тебе, небось, самому завтра в школу…

Он хотел ещё что-то спросить у неё – выяснить какие-то уточняющие детали, найти зацепку… Но соседка захлопнула дверь прямо перед его носом.

Тимофей никогда раньше не думал, что человеку может быть настолько плохо. Лёжа в кровати и даже не пытаясь заснуть (сна не было ни в одном глазу), он снова и снова прокручивал в памяти разговор с соседкой и пытался понять, что произошло. Почему Лика так резко сорвалась в столицу. Почему не дождалась его… Он изо всех сил старался убедить себя в том, что она вернётся. Завтра же вернётся. Или, в крайнем случае, послезавтра. Она не может так с ним поступить. Она знает, что Тимофей без неё пропадёт…

Класс без Лики показался ему пустым, практически осиротевшим. Ладони постоянно жгло фантомными прикосновениями – у Тимофея складывалось полное ощущение, что она сейчас сидит рядом, привычно вложив свои пальчики в его руку… Будь Тимофей хоть чуточку повнимательнее, будь он не так сосредоточен на собственных болевых ощущениях – обязательно заметил бы, что одноклассники посматривают на него со сдержанным любопытством, будто что-то знают, но не решаются спросить или специально скрывают от него что-то, известное только им.

– Кто отсутствует? – спросила химичка, открывая классный журнал.

– Воронцова! – выкрикнул из-за своей парты Тимофей, вложив в это слово всё своё отчаяние и смятение. Химичка удивлённо подняла глаза от журнала.

– Воронцова?.. Так она же у нас больше не учится, – проговорила она в замешательстве.

Тимофею показалось, что его ударили чем-то тяжёлым по голове.

– Почему не учится? – внезапно охрипшим голосом спросил он.

– Так бабушка её документы забрала… Обратно в Москву переводится, насколько мне известно, – химичка пожала плечами. – Но я, конечно, в подробности не вдавалась…

Тимофей уже не слушал её, отрешённо уставившись в стену рядом с собой. Он не знал, что так бывает – когда в один миг рушится всё, что было тебе дорого и ценно. Когда всё, что ты любишь больше жизни, просто разбивается вдребезги.

Он молча схватил свой рюкзак, встал и направился к выходу.

– Солнцев! – возмутилась химичка, невольно вскакивая из-за своего учительского стола ему наперерез. – Куда это ты собрался? Я, кажется, тебя не отпускала… А ну сядь! Был звонок на урок.

Но он взглянул сквозь неё такими остекленевшими глазами, что химичка, охнув, отступила на шаг и робко спросила:

– Тимофей, тебе что… плохо?

– Можно мне уйти, Маргарита Семёновна, – сказал он бесцветным голосом.

– Иди… – пробормотала она растерянно и долго смотрела ему вслед. Таким опустошённым и одновременно потрясённым она никогда его раньше не видела.

Родители даже не догадывались о том, что происходит с их сыном. Тимофей не страдал и не убивался напоказ. Просто внутри было пусто и мёртво, словно выжженное поле. Он всё переживал про себя, пряча боль глубоко внутри. Мама с папой знали только, что он встречался с девочкой, а потом девочка внезапно уехала, но думали, что это всё легко забудется. Подумаешь, трагедия – кто из нас не мучился любовными переживаниями и не страдал в шестнадцать лет?!

Несмотря на то, что он чувствовал себя растоптанным и преданным, зла на Лику, как ни странно, не было. Оставались только мучающие его многочисленные «почему».

Почему она так с ним поступила? Почему не оставила хотя бы коротенькую записку с разъяснениями? Почему говорила, что любит, если затем с лёгкостью укатила в Москву и бросила его подыхать с тоски в Ярославле?!

Он, конечно же, понимал, не мог не видеть, что Лика ужасно скучает по дому и всей душой рвётся вернуться туда. Но… они ведь договорились, что после выпускного поедут в столицу вместе. Неужели нельзя было просто подождать? Хотя, наверное, нельзя… Это для него Москва без Лики ничего не значила. А вот он сам, оказывается, не был для Лики так же необходим и важен, как родной город… Если только… если только её не увезли внезапно, без предупреждения, силой.

Чёрт знает, что лезло ему в голову. Он пытался найти хотя бы мало-мальски логичное объяснение её поступку – и не находил. Он не представлял себе, как будет жить дальше. Для чего? Во имя кого? Всё стало бессмысленным теперь. Единственное, чего ему хотелось – чтобы все оставили его в покое и не докучали назойливыми вопросами. Он перестал разговаривать даже с друзьями и одноклассниками – прошмыгивал мимо, натянув капюшон зимней куртки на самые глаза, чтобы не встречаться ни с кем взглядом. От него шли волны такого холода и отчуждения, что никто и не решался с ним заговаривать.

Впрочем, однажды его всё-таки выловил Васёк, вечно заседающий с пацанами за гаражами в соседнем дворе: там они курили, пили пиво и бренчали на гитаре всё свободное от учёбы время. Тимофей, возвращающийся из магазина, собирался было, по своему обыкновению, молча пройти мимо, но Васёк вскочил с насиженного места, догнал одноклассника и решительно ухватил его за рукав куртки.

– Здоров, Тимоха, – осторожно сказал он, как бы прощупывая почву. – Ты что же это, совсем друзей замечать перестал?

– И тебе не хворать, – хмуро отозвался Тимофей. – Да ты извини… что-то нет настроения.

Васёк помолчал немного, обиженно сопя, а затем безнадёжно поинтересовался:

– Так что с записями-то? Ты в деле или слился? Мне тут заказов срочных накидали… Серёга Возницын предлагал свой видак, чтобы вступить со мной в долю. Но я решил сначала у тебя уточнить, ты же мой кореш! – он хлопнул Тимофея по плечу.

Мысль о том, что придётся, как ни в чём не бывало, снова делать копии с видеокассет, показалась ему невыносимой. Ещё слишком живы были воспоминания о концерте Селин Дион, с которого у них с Ликой всё и началось…

– Соглашайся на Серёгино предложение, – он вымученно улыбнулся однокласснику. – Я – пас.

– Правда? То есть, ты без обид? – воспрянул духом Васёк. Тимофей покачал головой:

– Ну какие могут быть обиды, брось…

Васёк счастливо заулыбался. Видимо, мысль о том, что по вине ненадёжного партнёра они теряют перспективные заказы, не давала ему покоя все эти дни. Зато теперь с чистой совестью, получив «благословение» от Тимофея, он может начать работать с другим напарником. Ему сделалось так легко, что на радостях он решил проявить чуточку великодушия, понимания и поддержки.

– Ты, это… не держи зла на Инку, если что, – пробасил он. – Она дура. Реально чокнутая. Я ей уже дома вставил таких звездюлей, что долго будет помнить!

– Ты о чём? – равнодушно спросил Тимофей, думая, что Васёк имеет в виду Инкины заигрывания. Иначе зачем ему в принципе приплетать сюда свою озабоченную сестрицу?

– Ну, я про Лику твою… – нерешительно упоминая это имя, пояснил Васёк. – В смысле, про то, что Инка со своими девками с ней сделали.

Тимофей почувствовал, как уходит земля из-под его ног.

– Что сделали?! – резко и требовательно спросил он, меняясь в лице. Васёк немного струхнул, увидев такую резкую перемену от безразличия, чуть ли не заторможенности – к еле сдерживаемой ярости готового к прыжку тигра.

– А ты разве… не знаешь? – с опаской проверил он. В ту же секунду, не дав ему опомниться, Тимофей схватил Васька за грудки и встряхнул так, что у того клацнули зубы.

– Тихо, тихо… – взмолился перепуганный однокашник, никогда не видевший друга таким разгневанным. – Честное слово, я тут ни при чём… Я даже не знал, что Инка на тебя запала.

– Что ты сейчас сказал? – пугающе тихим голосом переспросил его Тимофей. – Что. Твоя сестра. Сделала. С Ликой. Ну?! – и снова встряхнул его так, что у того, по ощущениям, перемешались в животе все внутренности.

– Да ты совсем псих, что ли? – громко заверещал Тимофей, привлекая внимание своей компании.

– Э-э-э, чё тут у вас? – пацаны, заслышав эти вопли, стали подтягиваться на помощь Ваську. – Вы чего не поделили, мужики?

– Что твоя сестра сделала с Ликой? – в очередной раз спросил Тимофей, не обращая на подкрепление никакого внимания. – Или ты мне скажешь сейчас, или я тебе кишки выпущу.

– Да он чокнулся! – уверенно выкрикнул кто-то. – Вы гляньте, какие у него глаза бешеные…

– Что сделала, что сделала… – протянул заметно осмелевший Васёк. – Да проучила её маленько, только и всего, чтобы к тебе больше не лезла… Ну, косу они ей отрезали. Бабы дерутся – только тешатся, – видимо, инстинкт самосохранения окончательно отказал ему в тот момент, поскольку Васёк даже улыбнулся, словно приглашая Тимофея разделить с ним эту шутку.

– Что с ней? Что с Ликой, урод?! – Тимофей снова встряхнул его, как тряпичную куклу, не замечая того, что его пытаются оттащить в сторону, разжать эту стальную хватку.

– Да что ей сделается!!! – плаксиво закричал Васёк. – Они её больше напугали, чем реально навредили… Ну, пригрозили, что если ещё раз возле тебя увидят – изуродуют… Потрепали слегка… Но никто ж не умер! Инка и то больше пострадала… морально. Бабка Ликина к нам домой потом приходила, бушевала… так наша мать чуть ли не на коленях перед ней стояла, упрашивала, чтобы они заявление в милицию не писали…

Из Тимофея будто бы разом выпустили весь воздух. Он обмяк и брезгливо оттолкнул от себя одноклассника, отчего тот опустился пятой точкой прямо на землю. Васька это почему-то дико разозлило.

– Да что ты строишь из себя, рыцарь грёбаный? – заорал он надрывно. – Прямо ах, трагедия, давайте все страдать и убиваться… Ну подумаешь, девка бросила, в Москву к мамочке сбежала… Да туда ей и дорога! Ты же успел получить своё? Чпокнул её? Раскупорил целку? – Васька явно несло. – Хотя, бьюсь об заклад, на этой московской шалаве и пробу негде было ставить. Да не убивайся ты, Тимоха, лучше поделись с друзьями, чему она тебя научила!..

Тимофей и сам не понял – как, в какой момент, начал его бить.

Глаза застилала густая кровавая пелена, а шум в ушах заглушал все остальные внешние звуки. Он бил, и бил, и бил прямо в эту наглую рожу, чтобы навеки стереть с неё похабную улыбочку, не чувствуя боли в руке и не слыша криков взбудораженных пацанов. А Васёк всё ухмылялся и ухмылялся, или ему просто казалось, что он ухмыляется…

Потом Тимофея, видимо, кое-как оттащили, удерживая его сцепленные руки за спиной. Он лежал на промёрзшей земле и жадно глотал ртом воздух, а его тщетно пытались успокоить.

Что было потом, как он добрался домой, что говорил родителям – Тимофей не помнил.