Книга: Вдруг охотник выбегает - Юлия Яковлева

Главный герой, следователь Зайцев, заявлен как мрачный и надломленный, но на деле оказывается больше литературной проекцией автора, чем самостоятельной фигурой. Он не ведет расследование — он пережевывает тоску. И делает это репликами, от которых следователь слегка румянится:

«Как сказала Наташа Ростова, башмачок не жал, а веселил ножку».

Не детектив, а эстетка. Не циничный нуарный волк, а томная душа, вечно злая на женщин, эпоху и собственные ботинки. Сочувствовать трудно. Следить — скучно.

Завязка интригующая: мёртвая девушка, шелка, театр. Подиум готов. Но дальше — паутина размышлений, философских набросков и диалогов, которые звучат не как речь живых людей, а как черновики из эссе по эстетике. Расследование тонет в потоке слов и претензии.

Интрига с убийствами, воссоздающими известные полотна, могла бы стать жемчужиной — но кажется недодуманной. Расшифровок нет, интерактива с читателем нет, внутренней логики — тоже. Как если бы детектив снимал артхаусник, забывший сценарий дома.

Автор — балетный критик, и балет здесь неотделим от текста. Но сцены театра — словно вынуты из другого романа. Как отдельный рассказ, вставленный в следствие. Когда Зайцев засыпает на балете, создается ощущение, что это не герой поступает так, а автор мстит за личную обиду: «Ах ты не ценишь искусство? В тюрьму, мерзавец!»

Перед нами — не нуар. Не ретродетектив. А скорее женская психологическая проза в костюме следствия. Под лаком атмосферы прячется разочарование. Петербург написан живо, но фон не спасает. Сюжет захлебнулся. Герой — скорее литературный эксперимент, чем человек.

Вывод по жанрам:

Английский детектив —нет

Нуар — нет (только влажность соответствует)

Историческая реконструкция — нет (слишком картонно)

Женская проза с антикварной рамкой — да

Задумка с арт-криминалом — есть, но не работает.

Если вы ищете настоящий детектив — проходите мимо. Если же хотите медленную, тягучую прозу о боли, тоске, балете, искусстве и раздражении к людям — возможно, это будет для вас атмосферной прогулкой по ленинградской хандре.

А если вы просто хотите закрыть букву «Я» в литературной игре от А до Я — вполне годится. Но продолжение читать?

От фигуры убитой веяло тревогой и драмой. Позади алым полыхала шелковая портьера. На ее фоне платье казалось еще черней, белая роза – еще ослепительней. Контраст алого, черного и белого был почти театральным. Его смягчали переливчатость шелка, глубокая мягкость бархата и нежность лепестков.

Однако расследование забуксовало, и нашлись дела более важные – сопротивление гэпэушникам и советской действительности. Правда, эта действительность показана шаблонно как из сборника анекдотов:

– Между прочим, товарищи, я читал в прессе, что в Америке негров до сих пор линчуют, – вставил Серафимов.

- Невинных никто не сажает. Мы же в советском союзе, а не в Америке какой-нибудь.

… заявил Зайцев, после чего и сел по сюжету. Он, как оказывается, из дворян и, пройдя детдом, интегрировался в советское общество, однако обида осталась… В тексте эта неприязнь выглядит очень топорно:

Зайцев в который раз поражался их заурядным, совершенно обыкновенным физиономиям. Если бы не футляр, не сказал бы, что эта харя имеет отношение к музыке, эти пальцы извлекают на свет гармонию.

На аукционы собиралось множество коллекционеров и просто таких, кому охота было поглазеть на еще недавно закрытый для них мир богатых, знатных или хотя бы знаменитых. Обыватели. «Говноеды», – называли их опытные антиквары.

Пахло дегтем, немытым телом, влажной шерстью. Пассажиры заводили вялые перебранки, но, гавкнув раз-другой, умолкали. На желтовато-серых лицах была написана усталость. Даже недавние деревенские жители, которых массово переманил город или силой перевело на заводы начальство, быстро обрели нездоровый местный окрас. Уже не понять кто местный, кто приезжий.

Так помимо того, что автор не может сдержать свой питерский снобизм, так в тексте выпирает и ее гендер, отчего персонаж Зайцев чувствуется как женщина в мужском теле:

– Как сказала Наташа Ростова, башмачок не жал, а веселил ножку, – иронически проговорил Зайцев. Военный не ответил.

Слог не дает ни шанса утвердиться в его традиционности:

Вода смыла тюрьму, допросы, камеру, а заодно и ночной смольный, и товарища Кирова с его электрическим шапито…

Ладно, перестанем шутить. Вот тот отрывок:

Глядя на Катьку, Зайцев недоумевал особенно: как это люди находят себе супругов? Разглядеть в эдакой, например, туше свою единственную. А ведь выбрал ее муж эту свою Катерину Егоровну. Уму непостижимо, размышлял он, жуя хлеб. Решают. Записываются. Тащат в комнату примусы, матрасы, потом детские кроватки и корытца. Вьют гнездо. Эта сторона обычной человеческой жизни казалась Зайцеву невообразимой. И эти все ритуалы. Походы на танцы. А потом непременный мужской пиджак поверх девичьих плеч, с бесконечной невской набережной в качестве декорации. Стишки еще, цветочки… Зайцев поморщился. Стряхнул крошки и залпом опрокинул оставшийся кофе.

Хотели показать загруженность персонажа долгом, отчего он совсем не живет своей жизнью, а получилось, что Зайцев боится и избегает женщин.

Довольно серьёзная тема - как репрессии превращаются в фарс: на открытом заседании гэпеушники, похожие на вурдалаков, вызывают Зайцева. Почти подходят к тому, что он не благонадёжный и чуждый элемент, но его спасает уборщица, заявляя о том, что не стоит беспокоиться про его родню - отца никто не видел, а МАТЬ Ш…А (низкой социальной ответственности).

Хорошо, этот балаган свернули – доводы показались убедительными. После Зайцев идет в балет с дамой. Автор позволил ему это сделать лишь для того, чтобы отдать себе дань уважения – Юлия Яковлева балетный критик. И вот сыщик заснул, а девушка истерически возмущена, и за такое пренебрежение к искусству автор упекает Зайцева в тюрьму – гепэшники, видимо, решили посадить его для подстраховки.

Сидит он три месяца в страшных стенах, где от допросов у него болели ребра, а после его отпускают. Собственно, это и вся кровавая гэбня в романе. А Зайцев нужен для расследования странного убийства по просьбе самого Кирова!

Итак, юные детективы, попрошу вас зарисовать место преступления — это пригодится нам в дальнейшем:

Первый труп – сидевший на коленях – был без головы. Оранжево-желтая рубаха сверкала в темноте.

Центром жуткой группы была полная блондинка в тонком белом платье до самой земли. Толстая коса была уложена на голове. Кустарник позади не позволял телу упасть. Казалось, женщина стояла в несколько обмякшей позе. На нее чуть не наваливалась еще одна, в голубом, также затейливо причесанная. Перед ними на коленях стоял труп старухи в темной одежде. Белел воротничок, в полутьме голова, казалось, парила отдельно от тела.

…ужасный безголовый труп, который первым бросился ему в глаза, не безголовый вовсе, а чернокожий. Ноги его были подогнуты. Не падал он только потому, что обе руки упирались в большое корыто, стоявшее на траве. Будто чернокожий показывал его мертвым женщинам.

Итак, зафиксировали: Убийца явно обставляет трупы для сюжета. Но какой сюжет увидели Вы? Мне показалось, что это вообще сцена рождения Иисуса.

Сюжет развивается, трупы в виде сюжетов картин складываются, и неожиданно Зайцев сталкивается с убийцей. Им оказывается

Убийца убого появляется, плюя на заповеди по написанию классических детективов Рональда Нокса, а именно: «В произведении не должен фигурировать китаец». Еще тогда в низкосортных романах появлялся китаец, который сам был убийцей или, плохо объясняясь на ломанном английском, называл убийцу.

Именно это и происходит в развязке: убийца связал следователя, чтобы тот сгорел по сюжету картины «Муки охотника», и, поведав все о своих злодеяниях, скрылся.

Сюжет романа берет за основу реальный случай из нашей истории – продажа картин из Эрмитажа. В жизни об этом мы можем только сокрушаться, но литературный убийца же расстроился гораздо сильнее оттого, что полотна уходят за границу, отчего и стал убивать и выкладывать сюжеты картин из трупов, передавая сигналы власти. Мотивация сомнительная.

А вот та картина, что мы рисовали с Вами: Время свериться с описанием этого сюжета от автора, нашей зарисовки с места преступления и перейти к выводам.

Детектив разваливается из-за халтурного описания сюжетов картин. Ведь хочется докопаться до истины если не быстрее героя, то вместе с ним, благодаря его уму и находчивости. Но странненький главный герой с тотальным чувством омерзения к своему народу просто ведет нас по сюжету. И шаблонное представление времени репрессий только раздражает. Неужели так мало нужно, чтобы тебя хвалили на Lenta.ru?

П.с.

Для всей их огромной коммуналки, для всей парадной, для всего двора и второго, связанного с ним аркой двора-колодца, да для всего дома, в котором, если верить россказням, до революции жила его хозяйка, знаменитая романсовая певица Вяльцева, а теперь - простой рабочий народ, для всего дома она была, конечно, тётей Пашей.

Какой же не неповторимый авторский слог!

Товарищ Зайцев, сотрудник милиции, главный герой истории. Сама история начинается с театрального убийства "немолодой" (34 года) гражданки, что найдена в своей комнате в коммуналке на фоне алого бархата штор с цветком и метелкой в руке. Столь эпатажного трупа милиционеры еще не видели, хотя к покойникам привычны. Я ждала привычного развития сюжета - новые жертвы, предположения и поиски, а вместо этого - арест Зайцева. Дальше провал во времени - вот арест, а вот уже везут куда-то и кажется, что это только вот-вот из кпз (или как назывался аналог в те годы), а это уже из тюрьмы и весенние листочки уже желтые и облетают, а товарищи Зайцева ждут его около новых трупов, отводя глаза от бывшего заключенного.

Есть очень четкое ощущение налипшей грязи - не от людей и их поступков, а от времени. Это период разрушения, хаоса и строительства, время страха и линчевания за инаковость, час расплаты даже не за грехи отцов своих, а просто за отцов. Людей, которые пытаются выжить любой ценой, пусть она и с точки зрения морали идет с приставкой А, винить или осуждать сложно.

К концу книги я стала уставать от постоянных пробелов - вот как начальный прыжок во времени заключения Зайцева, подобных скачков было много и разных длительностей. Недосказанность хороша тем, что в конце она оборачивается потоком слов, а тут эти слова были только по части разгадки маньяка, а умолчаний было больше. Вернусь к своей изначальной мысли - жанр детектива (как и любой другой) имеет свои критерии и свои рамки и порой попытки выйти за последние оказываются столь масштабными, что истончается сама суть первоначального жанра.