Текст книги "Записки героя труда. Том 1. Мемуары"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zapiski-geroya-truda-tom-1-memuary-127001.jpg)
Автор книги: Юрий Копаев
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Воспоминание о фестивале 1957 года
Пировали – веселились, подсчитали – прослезились.
В конце пятидесятых в СССР случилась «оттепель». После критики культа личности Сталина ослабло идеологическое давление, слегка раздвинулся «железный занавес». Символом этих перемен было грандиозное событие международного масштаба – Фестиваль молодежи и студентов. Проходил он в Москве летом 1957 года. Город привели в относительный порядок: подлатали дороги, покрасили фасады, одним словом, устроили «потёмкинские деревни». Шутка ли, приедет более тридцати тысяч иностранцев одновременно! Спецслужбы и милиция стояли «на ушах». Необходимо было всеми средствами предотвратить массовое общение народа с гостями. К организованному общению допускались проверенные члены ВЛКСМ и КПСС. Мне в то время было 16 лет, комсомольцем я не был, но принять участие в таком событии очень хотелось. И мне это удалось, правда, нелегально и недолго. Опишу два эпизода.
Эпизод первый – визуальное общение с участниками Фестиваля. Оно произошло, когда мы, послевоенные мальчишки, забравшись на крышу двухэтажного дома, расположенного на кольцевой дороге, глазели на вереницу открытых грузовых машин, везущих делегатов. Москва к тому времени ещё не совсем пришла в себя после войны. Народ был хмурый, одежда плохая, тёмных цветов. Автомобили, как правило, были или цвета хаки (грузовые), или чёрные (для чиновников высокого ранга). Частных авто были блёклых цветов, а более яркого цвета было мало. А тут мы увидели буйство красок: длинные отечественные грузовики марки ЗИЛ с прицепами, окрашенные в яркие цвета; стоящие в них молодые, ярко одетые в шикарную одежду люди разного цвета кожи, с весёлыми, открытыми лицами. Там даже были негры с рыжими волосами. Контраст был шокирующим! Лёжа на крыше и потягивая «бормотуху», мы любовались зрелищем и рассуждали, что могли бы делегаты просто пройти колонной (как на праздничных демонстрациях), так как проезд на автомобилях, наверное, дорого обошёлся властям, но им был необходим такой караван машин, для предотвращения «всеобщего общения народов».
Второй эпизод – участие в «Девичнике», который состоялся в ЦПК им. Горького и собрал девчат со всего света. Участие происходило весьма оригинально! Я, красивый молодой человек, пришёл к парку вместе со сверстниками, желая познакомиться с какой-нибудь иностранной девушкой, желательно мулаткой. Мы попытались попасть на празднование ходами, известными нам из опыта проникновения на зимний каток, минуя большую очередь, охраняемую конной милицией. Все наши попытки были тщетны. Парк охранялся двумя кордонами милиции. Первый, наружный, – это милиционеры и «топтуны» мужского пола. Второй – кордон с внутренней стороны за высокой решётчатой оградой – это девчата-милиционерши с обалденными причёсками и крохотными пилотками, в парадной форме. Пацаны упорно ждали окончания праздника, когда девицы валом станут покидать парк, а между делом до полуночи продолжали попытки проникнуть за ограду. Милиция нас отлавливала и выдворяла за территорию парка, а если повторно кто-то попадался, то его избивали, а позже сообщали по месту учёбы или работы. В ватаге страждущих пацанов доходило до того, что симпатичных мальчишек переодевали в спортивную форму, подкрашивали им губы и помогали проникать в парк. Самое сложное было миновать ограду через служебный вход. Моя попытка проникнуть в вожделенный рай, миновав кордоны, оказалась удачной. Попав в парк, я стал примыкать к большим группам русскоязычных девчат и «вливался» в коллектив, но если со мной кто-то пытался познакомиться, делал вид, что ничего не понимаю. Приходилось прибегать к конспирации и привыкать к обстановке. Первое, что я сделал, – это хорошо «заправился», так как там была бесплатная выпивка и жрачка. «На халяву» можно было попить пунша или сухого вина и закусить бутербродами с икоркой и копчёной колбаской. Снедь располагалась на длинных столах, установленных прямо у края газона вдоль дорожек из красной кирпичной крошки. «Девичник» гудел, как разворошённый улей. Многие девчата были одеты в полуспортивные наряды с национальной красочной символикой. Разбившись на группы, они развлекались, как могли: одни пели песни типа «Подмосковные вечера», другие что-то бурно выясняли, третьи во что-то азартно играли. Многие были выпивши. Я наблюдал несколько свар, которые разнимали милиционерши. Дрались девчата, как женщины из ВДВ. Меня конкретно поразило, что некоторые пары девчат уединялись в кусты и мило общались друг с другом вплоть до поцелуев: не то учились, не то целовались по серьёзному. Это я видел, пожалуй, первый и последний раз за все прожитые годы. Удалось мне погулять по парку недолго – чуть более получаса. Меня выследила симпатичная милиционерша (видимо, по походке), вежливо попросила покинуть парк, проводив за территорию, где меня уже встречали милиционеры. Допросили, составили протокол и отпустили. При этом выспрашивали об обстановке на «Девичнике» и просили о влюблённых парочках не распространяться. Я не придал просьбе значения, но когда рассказал парням, что девицы лапали друг друга и целовались, мне никто не поверил и, мало того, меня высмеяли. Но ведь я видел это своими глазами!
Общее впечатление о Фестивале было у меня удручающее. Возможно, потому, что я не видел самих культурных и спортивных мероприятий. Но к своим шестнадцати годам уже кое-что в жизни повидал и кое-что понимал! Фестиваль мне казался пиром во время чумы. Кругом разруха, бездорожье и кое-где ещё «голодные времена» (особенно в деревнях), а тут многомиллионные затраты за счёт народа. В 1957 году наступил срок выплаты по займам. Население, которое «добровольно – принудительно» вынуждено было десятилетиями покупать облигации, надеялось на возвращение денег. Увы! Весной правительство перенесло срок выплаты на двадцать лет, якобы по «предложению трудящихся». Вот на какие денежки провели Фестиваль!
У мировой общественности впечатление осталось хорошее, СССР умел пустить пыль в глаза! Несмотря на попытки спецслужб предотвратить несанкционированное «общение народов», оно всё же состоялось, и весной 1958 года появились на свет его плоды – цветные «дети фестиваля».
С тех далёких лет мало что изменилось в отношении Российского государства к своему народу: по-прежнему за народные деньги проводятся помпезные мероприятия, а насущные потребности отодвигаются на второй план.
Две минуты славы за всю жизнь
Минута первая
Далёкий 1954 год. Я, проживающий в Москве тринадцатилетний подросток, чувствую себя полноправным участником послевоенной жизни. Лето провожу в пионерском лагере в селе Игуменки Калининской области (ныне г. Калинину возвращено название Тверь). Лагерь расположен на холме в сосновом бору. Деревянные домики, брезентовая палатка для персонала, линейка с трибуной и флагштоком. Забора нет. Слева от холма – заброшенное кладбище с разрушенной церковью, далее – санаторий «Нефтяник». Ниже – футбольное поле, за ним затоны могучей реки Волги. Простор и благодать!
Жизнь течёт размеренно: утром и вечером построение на линейке с подъемом и опусканием флага, военные и невоенные игры, занятия в различных кружках. Есть даже кружок бальных танцев и кружок игры на гитаре. Бесконтрольность поведения ограничена только устным обещанием: «Клянёмся, что будем вести себя достойно!». Клятву, конечно, нарушали, совершая необдуманные поступки. Всё бы ничего, да тут приключилась беда. Воскресенье. Родительский день. К кому-то приехали родители, к кому-то нет. Разгар лета, погода прекрасная. Поочерёдно отрядами заходим в реку для купания. Место купания огорожено буйками. Играем в воде с подныриванием и задержкой дыхания «кто кого пересидит под водой». Родители, в основном женщины, на берегу бухают и поют полублатные песни типа «Мурки». Мужиков почти нет (всех поубивали на войне, моего отца тоже), да и те, кто приехал, ушли в магазин. По берегу ходит туда-сюда пожилая женщина – инструктор по физкультуре и как бы следит за нами. Уследить трудно, так как нас много. Она считает головы и вдруг начинает отчаянно свистеть в милицейский свисток, выгоняя нас из воды. Не досчиталась одной головы! Все быстро выходят из воды, берутся за руки «единой цепью». Начинается паника. Выясняется, что утонул мой ровесник, сосед по палате. Я же остаюсь в воде, крича и плача, объясняя взрослым, что я знаю, где он нырнул, и что я могу его достать. Его мать пытается броситься в воду, но ее не пускают. Я продолжаю упрямиться и настаивать на своём. Инструктор обращается за разрешением к моей матери. Мама дает согласие, так как знает мои возможности. Каждое лето, с четырёх лет, я проводил в деревне на реке Воронеж. Прыгал с моста, круч, вётел, запросто проныривал под водой реку в узких местах. Я знал, что в случае чего утопленников вытаскивают за волосы. Пацанов в то время стригли коротко, и все опасались, что я не справлюсь и тоже утону. Течение было слабое, но только со второго раза мне удалось уже за буйками поднять товарища на поверхность. Когда его вытащили на берег, он уже не дышал. Инструктор проколола ему булавкой язык и, вытащив его изо рта, стала делать искусственное дыхание. Не сразу, с большим трудом ей удалось вернуть его к жизни, после чего он был увезен в Москву. Вечером, как обычно, было построение на линейке. Все стояли в пионерских галстуках и комсомольских значках, а я стоял крайним и без галстука, так как не был пионером. К поднятию флага меня по этой причине не допускали, хотя могли бы, ведь за две смены в лагере я совершил несколько достойных поступков. А пионером я не был потому, что был дважды второгодником.
Для объяснения причин этого явления допущу отступление от рассказа. Впервые я остался на второй год в третьем классе. Причина была трагикомическая. Обучаясь грамоте, я параллельно учил читать девяностолетнюю бабулю. Она была человеком истово верующим, расписывалась крестом. Обучение я проводил с помощью «Библии для детей» дореволюционного издания со старой орфографией и буквой «ять». В результате по русскому языку получил за год твердую двойку. Пересдать не смог, так как бабуля заболела, и я ухаживал за ней перед смертью, больше было некому. Еще раз я остался на второй год в шестом классе. Тут причины были тоже веские: кружки в доме пионеров, подворотня, голубятня, игра в карты на деньги и приводы в милицию. Однажды за майские праздники я выиграл около четырехсот рублей. Сумма по тем временам значительная, ведь средняя зарплата была примерно сто рублей. Меня пасли «шестерки», которые и отобрали выигрыш, оставив денег только на ящик мороженого для угощения моих друзей. Одним словом, я был: шпана, картежник и второгодник.
Но вернусь к своему рассказу. Слава впервые осенила меня своим крылом: я вызван был на трибуну (Пионерской Линейки), чтобы опустить флаг. Старший вожатый произнес небольшую речь о моем подвиге, все ребята зааплодировали мне целую минуту, а физрук расцеловала меня со словами – «ты мой спаситель!». Я не понимал, ведь спас-то я не её, а своего товарища. После этого события девочки начали поглядывать на меня с интересом. С одной из них, рыжей, постарше меня, я даже робко поцеловался. Вскоре, однако, меня с оказией отправили домой, так как я неоднократно самовольно убегал купаться на Волгу.
В городе мои водно-подводные приключения продолжились. Я с друзьями ходил купаться на Москву-реку. В городской черте вдоль берега были устроены купальни для детей и взрослых. Детское отделение имело глубину 0,9 м, взрослое – полтора метра. Мы затеяли игру в «колдунчики» и «прятки». Решётка между взрослым и детским отделениями была наклонена, и я решил поднырнуть под нее и спрятаться в детском отделении. С другой стороны детского отделения решётка оказалась глухой. Нырять назад под решётку я побоялся, так как вода была чересчур тёмная. Оставался один выход плыть под настилом купальни к большой воде. Но я не учёл, что там тоже было ограждение и подныривать надо будет еще глубже. Плывя под настилом, стукаясь головой об бочки и брусья, глотая грязную воду, я, как в цветном кино, ярко вспомнил своих родных и всю свою короткую жизнь. Наконец мелькнул просвет между стропилами и бочками. Теряя сознание, рванулся туда и вынырнул на поверхность. Я находился под настилом купальни за решёткой из дубовых брусьев. Зрелище, видимо, было не для слабонервных: с головы текла кровь, изо рта шла пена с мутной водой, руки вцепились в решётку. Ребята мне помочь не могли. Из заточения меня выпилили взрослые. Обработав рану йодом и, даже не сделав укол от столбняка, отпустили домой. От мамы я свои экстремальные приключения скрыл, в результате чего заработал общее заражение крови и сорок уколов. Находился долго на грани жизни и смерти. Ещё месяц потом ходил в шлеме из бинтов на голове, за что пацаны дразнили меня летчиком-испытателем. Чудом остался я жив, страшно представить, что утони я под бочками, пропал бы без вести, как мой отец на фронте. Вот таким образом я побывал за короткое время в роли спасателя и в роли утопающего. Но, утопая, спас себя сам. Может быть, это повлияло подсознательно на мой характер. После таких событий я стал учиться в школе «на хорошо», а закончив учёбу в ВУЗе, защитил диплом «на отлично», и мою дипломную работу отправили на всесоюзный конкурс дипломных работ и мне предложили учиться в аспирантуре. Я отказался и об этом никогда не жалел.
Парень, которого я спас, вскоре переехал в другой дом, виделись мы редко. Судьба его складывалась поначалу более чем удачно: окончание института с отличием, женитьба, рождение сына. При редких встречах, поигрывая в преферанс и попивая пивко, он хвастался своими успехами и всегда горячо благодарил меня за спасение. Но постепенно все у него разладилось: он развелся, стал выпивать сверх меры. Тон его речей при наших дальнейших встречах изменился: «Зачем ты меня спас…, мне положено было умереть…, у меня в этой жизни ничего путевого не получается…, я всем доставляю одни неприятности…». Под свои тирады он подводил то философскую, то религиозную базу о каком-то «вхождении в смерть». Приводил пример, что в Китае за спасение утопающего была положена смертная казнь, как за «вмешательство в судьбу человека, которой распоряжается Всевышний…». Мне было горько и обидно это слушать. Его упреки меня достали, и я перестал с ним общаться. В его тирадах, возможно, была какая-то правда. Но ведь и ему и мне судьбой был дан «второй шанс». А кто как им воспользовался, показать могла только дальнейшая жизнь.
Минута вторая
Самый разгар распада СССР. Но Художественный фонд еще проводит работы за границей, реализует различные проекты. Один из них успешно завершён. В нем участвовали многие заводы Авиапрома, все комбинаты Художественного фонда, РФ творческая группа весьма значительных и выдающихся художников: монументалистов, скульпторов и дизайнеров. Я участвовал в качестве ведущего конструктора – дизайнера от Художественного фонда. По случаю успешного завершения работы творческая группа организовала в московском ресторане «Пекин» банкет на сто персон. Участники творческой группы должны были явиться с супругами, остальные приглашенные – без супруг и подруг. На подобные мероприятия я, как правило, ходил один, считая, что мой дом – моя крепость. Но тут пришлось идти с супругой. Нас, пять супружеских пар, посадили в отдельные кабинеты при общем зале. Началось застолье. К нам подходили многие и рассказывали супруге, какой я хороший. Тамадой был главный художник объекта. С байками и эпизодами реалий он представлял каждого и рассказывал «кто что натворил». Дойдя до моей персоны, рассказал, какой я «генеральный и гениальный». Вдруг все встали и, не сговариваясь, начали аплодировать и скандировать мою фамилию. Продолжалось все это более минуты. Мы с супругой были так ошарашены, что и не знали, куда деваться. На нас было обращено всеобщее внимание. Слава во второй раз осенила меня своим крылом. Учитывая вышеописанные обстоятельства, точнее было бы сказать, что она обрушилась мне на голову.
Перед супругой мне пришлось оправдываться и доказывать, что похвалы преувеличены. Но она долго со мной не разговаривала. Видимо, была обижена за то, что я скрывал от нее такую важную и интересную часть своей жизни. Ведь мы так долго прожили вместе в однобрачии, а она, оказывается, не знала «с кем связалась». Но размолвка с супругой – полбеды. Вместе со Славой, как оказалось, на меня обрушилась Зависть. Раньше у меня был горький опыт общения с Завистью. Сделаю опять отступление от течения рассказа.
Времена Андропова. Все живут по инструкции сверху, реже – по закону. Для оформления сына в детсад надо было представить справку о зарплате с официального места работы. Я и предъявил ее на 850 рублей. По тем временам для простого конструктора это была немыслимая сумма (средняя зарплата в то время составляла около 200 рублей). И началось нечто для меня непонятное. Одевался я скромно, а бабульки у подъезда меня почему-то стали разглядывать. Мужики из нашего дома и гаражей стали меня сторониться. Ни пообщаться, ни выпить, (когда на душе скверно) – просто беда. Видимо, по «сарафанному радио» распространился слух о моих доходах, и завить – змея зашипела за моей спиной. Вернусь к рассказу. После минуты славы на банкете Зависть зашипела у меня на работе. Тут я понял, что Слава и Зависть – это двойная беда. Сослуживцы считали, что воспользовавшись своей Славой, я могу получать более выгодные заказы и участвовать двойная беда. Сослуживцы считали, что воспользовавшись своей Славой, я могу получать более выгодные заказы и участвовать в технических и художественных советах. Они не верили, что общественная работа, дающая известность, мне абсолютно не нужна и даже неприятна. Коллеги по работе и основная масса художников – оформителей, с которыми я раньше плотно сотрудничал, начали меня сторониться. На небольшие работы меня не приглашали. А представители художественной элиты («творцы великолепных дворцов»), которым я помогал реализовывать порой экстравагантные проекты, на небольшие работы меня не приглашали. За минутой Славы пришли трудные времена, а тут ещё «перестройка – будь она не ладна. Работы стало мало. Гонимыми стали в основном профессиональные люди, а завистливые бездари полезли из всех щелей.
Слава и Зависть – сплошные неприятности!
Долгожители
В девяностые, когда я сам был уже в пред пенсионном возрасте, мне посчастливилось неоднократно общаться с тремя долгожителями, гражданами трёх стран: России, Чехословакии и Вьетнама. Были они приблизительно одного возраста. Самый молодой достиг девяностолетнего рубежа. Иностранцы неплохо общались на русском. Между собой они знакомы не были и друг о друге ничего не знали. По непонятным мне тогда причинам все трое были со мной предельно откровенны, как на исповеди. Теперь, став значительно старше, я объясняю эту откровенность потребностью в общении и внимании, которых не хватает пожилым людям. Расскажу немного об общих их чертах и об индивидуальных.
Двое были художниками и создавали эксклюзивные экспозиции в известнейших музеях, а третий был государственным чиновником, ведавшим вопросами культуры. Все трое были верующими и религиозными. Не у каждого человека эти ипостаси совмещаются. Можно верить в Творца, в существование Высшего разума, но не принадлежать ни к одной религии. Можно истово исполнять обрядовую сторону той или иной религии, не задумываясь о сути и смыслах, просто потому, что так заведено испокон веков. У всех троих была вера, и все трое блюли обряды предков. Принадлежали они к разным вероисповеданиям и концессиям: буддист, православный и католик.
Родились все осенью. И по остальным параметрам было множество совпадений. Они в один голос рассказывали про свою жизнь примерно одно и то же! В профессию пришли по призванию, работу свою любят бескорыстно, посвятили ей всю жизнь, достигли вершин мастерства. Но кроме того каждый имел обычную сермяжную профессию, которая в тяжёлые годины, будь то война, голод и разруха (а это они всё пережили) – помогала выжить им самим и их семьям.
Например, наш российский долгожитель, занимаясь профессионально архитектурой и прикладными искусствами, хорошо играл на различных музыкальных инструментах.
Происходил он из аристократической семьи, но во времена Гражданской войны ему приходилось не только давать частные уроки, но и играть в похоронном оркестре.
Следующее совпадение – отношение к труду. Все трое – трудоголики не по принуждению, а «удовольствия ради». Даже достигнув вершин благополучия и признания, они продолжали интенсивно трудиться. Одинаковым было и отношение к семейной жизни. Хотя женщины их обожали и баловали вниманием, долгожители не были склонны к холостяцкой жизни. Но при этом женаты были не единожды и много детей не заводили. Жили по принципу «моя семья – моя крепость». К концу жизни интенсивная работа их уже не занимала, былая энергия и сноровка иссякли, круг общения сузился до пределов любимой работы. Все друзья и близкие знакомые давно ушли в «мир иной», а внуки и правнуки не жаловали своим вниманием. Как правило, в этом возрасте человек становится одинок.
Я думаю, что тот, кто собирается прожить долго, должен подготовиться к последнему непростому периоду жизни. В одиночестве, если ты не отягощён физическими недугами и материальными проблемами, есть свои плюсы: исчезает необходимость общения с неприятными, неинтересными людьми; расширяется личное пространство, в которое ты можешь впускать человека только по своему выбору. Кроме того, в наше время существует возможность анонимного общения через Интернет, которое ты можешь начать и прервать в любой удобный для тебя момент.
Самое тяжёлое в этом периоде жизни – уход близких из жизни. м Все трое рассказывали, что им иногда снились близкие друзья и родственники, которые звали их к себе в «иной мир». Но поводов для ухода у долгожителей не было: будучи в преклонном возрасте, они обладали на удивление отменным здоровьем и прекрасной физической выправкой. С российским долгожителем я общался наиболее интенсивно, так как мы вместе работали. В конце восьмидесятых – начале девяностых в стране наступила разруха: сухой закон, смена власти, распад страны, «прихватизация» и многие другие «чудеса».
Комбинат, где мы работали, как раз и находился в стадии этой самой «прихватизации». Расскажу, как все эти события отразились на душевном состоянии нашего долгожителя и его взглядах на жизнь. День Победы у нас на работе праздновался всегда достойно, благо возможности для этого были: комбинат работал на хозрасчёте, и денежки водились. Ветеранам вручали подарки, премии, устраивали застолье, подносили фронтовые «сто грамм». А тут празднование устроили более чем скромное: торжественная часть, вручение каких-то книжонок – и всё! Ветераны расходились чуть ли не со слезами на глазах, как в народе говорят, «не солоно хлебавши». Даже чаем не напоили! Приглашаю их в свою мастерскую. Пришло человек семь и среди них наш уважаемый долгожитель. Стройный, подтянутый, высокий мужчина в костюме с бабочкой и без «иконостаса из медалей», хотя его сотоварищи были при наградах. Я послал «гонца» за водкой и закуской, но он вернулся только со шкаликами коньяка и без закуски. В магазинах было тогда пусто до безобразия! Достали из холодильника что бог послал, и началось застолье со скудной закуской и коньяком непонятного происхождения. «Гонец» то и дело продолжал бегать в магазин, а я между тостами общался с долгожителем, задавая ему различные вопросы, в том числе и о здоровье. К примеру, я у него спрашиваю: «Почему раньше в ресторанных застольях Вы ели овсяную кашку, запивали сухим винцом, закусывали фруктами, потом прекрасно играли на пианино и напевали романсы? Сейчас же пьёте «палёный» коньяк, закусываете залежалыми подгорелыми сардельками и не беспокоитесь о своём здоровье?». Он пустился в воспоминания, рассказал много интересного о прошлом, поведал о своей непростой теперешней жизни, попытался объяснить изменение своих взглядов.
Первое. Родился он в начале двадцатого века. К моменту переворота семнадцатого года был кадетом и жил в Москве. О случившемся историческом событии узнал только тогда, когда произошёл расстрел офицеров, юнкеров и кадет, защищавших Кремль от отрядов Военно-революционного комитета (вооружённых сил большевиков). Бытовая жизнь простых людей после переворота примерно год была ещё довольно сносной. Помня все эти события, он гневно возмущался: «Сейчас даже переворот нормально совершить никто не может: есть нечего, Думу расстреляли. Уму непостижимо! Царь, и тот Думу несколько раз распускал, но не расстреливал». Долгожитель, я думаю, имел право возмущаться, так как участвовал в Гражданской и Отечественной, всю жизнь честно работал и свой долг перед Родиной исполнил.
Второе. Он сокрушался, что дома всё плохо: «Дети, внуки и правнуки от рук отбились! Живу сейчас с бывшими жёнами: одной восьмой десяток пошёл, с постели не встаёт, а вторая тоже прихварывает и уже готовится к пенсии. Просто беда!»
Третье. С гордостью рассказывает: «Недавно прошёл обследование, и врачи заявили, что у меня все физиологические возрастные параметры тридцативосьмилетнего мужчины. Можно прожить ещё одну жизнь, только на кой ляд она, такая, нужна? Вот и ем всё подряд, что бог послал, и пью, что попадя! Единственное ограничение – стараюсь блюсти посты».
Четвёртое. С жалостью продолжает: «Посмотри на моих коллег – многим ещё семидесяти нет, а они уже развалины; говорят только о здоровье да, о пенсии; воспоминания у большинства неутешительные. Мрак!».
Чешский долгожитель, рассказывая о своём житье, говорил примерно то же самое. При последней встрече с ним, которая состоялась в московской студии «МАРС» ещё до событий девяностых, возмущался засильем немчуры на славянской родине. Во время продолжительной немецкой оккупации во время войны, по его словам, практически всё население Праги говорило на немецком языке. После «Бархатной революции» немчура опять заполонила все сферы жизнедеятельности, как и во время оккупации. Рассказал, как снится ему кошмарный сон: идёт он по оккупированной Праге во время войны и везде слышит немецкую речь. Просыпается, открывает глаза и опять слышит немецкий говор из открытого окна. Сон, как машина времени, сыграл с ним злую шутку. Кстати, он ещё тогда предсказал, что и у нас ожидаются лихие времена.
Его предсказания вскоре сбылись! Во многих сферах нашей жизни произошли коренные, зачастую необдуманные изменения. Если говорить о языке, расстраивает даже не столько появление англоязычных слов в большом количестве (в жизнь вошли новые предметы и понятия, для обозначения которых в нашем языке нет аналогов), сколько вымывание из языка, сознания, таких слов, как «совесть», «стыд», «долг» и т. д.
Вывески с английского на русский переписать можно за один день, а что делать с сознанием народа?
У вьетнамского долгожителя личные жизненные проблемы были не такие острые, как у его европейских ровесников. Он, достигнув высот в карьере чиновника, жил «в шоколаде», да и к пожилым людям там относятся намного почтительнее, чем у нас и в Чехии. В разговорах он сетовал лишь на то, что линия его партии просоветская (в знак благодарности за помощь России в освободительных войнах с Францией и Америкой), а не китайская. Переживал, что россияне живут в бедности, а вьетнамцы живут намного хуже, чем соседи – китайцы.
Из общения с долгожителями я вынес убеждение, что жить долго в эпоху перемен – сомнительное благо. Дожить до глубокой старости и, несмотря ни на что, остаться оптимистом, сохранить светлый ум и здоровье – это воистину подвиг, заслуживающий глубочайшего уважения!
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?