Текст книги "Я хотел убить небо. Автобиография Кабачка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ya-hotel-ubit-nebo-avtobiografiya-kabachka-179570.jpg)
Автор книги: Жиль Пари
Жанр: Книги для детей: прочее, Детские книги
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Лично я просто провожу растопыренными пальцами по волосам вместо расчёски, и дело с концом. И к тому же у него, в отличие от меня, нет уродской родинки на носу.
Симон любит пошутить на эту тему, говорит: «Эй, у тебя на носу муха!», и я тогда хватаю его за волосы, и он кричит: «Я же пошутил!», и я такой: «Я тоже».
Реймон сорвал травинку и зажал её между зубами.
– Как ты смотришь на то, чтобы иногда приезжать к нам в гости?
Я проследил глазами, как он убрал бумажник с фотографией Виктора в задний карман штанов, и сказал: «Хорошо смотрю», и он сжал мою ладонь.
– Я поговорю об этом с вашим директором.
И я подумал, что Виктор, наверное, чересчур послушный для него, и ему бы очень пригодился несносный ребёнок вроде меня.
Мы сели в траву на берегу реки.
– Ты не замёрз? – спросил Реймон.
– Нет.
И тогда он снял куртку и накинул её мне на плечи.
У взрослых иногда серьёзные проблемы со слухом.
Когда он приехал ко мне в приют в первый раз, мне было очень странно видеть его без фуражки и полицейской формы. У него на лбу всегда след от фуражки, так что сразу видно, что он её редко снимает, но первое время Симон и Ахмед не верили, что он полицейский. Но потом они увидели машину с помпоном, и с тех пор Ахмед боится Реймона. Симон объяснил мне, что это из-за его папы, который сидит в тюрьме, и я задумался, откуда, интересно, Симон это знает, и спросил у Ахмеда, правда это или нет.
– Ахмед говорит, что полицейские – сволочи, – сказал я полицейскому.
– Не все, – ответил он. – Иногда бывает трудно арестовать человека, когда рядом находятся его дети, но если уж кого-то и арестовывают, то всегда за дело, и иногда у нас просто нет выбора.
Он почесал затылок и ещё сказал: «Дети не виноваты, что их отец – вор или кто похуже, но обычно именно детям приходится отвечать, если родители наломали дров».
Я не понял, почему родители должны отправляться в тюрьму за то, что всего-навсего наломали дров.
Мы ещё немного поговорили о преступниках, а потом похолодало, и мы пошли обратно.
Реймон прижал меня к себе и сказал: «Веди себя хорошо, малыш», я отдал ему куртку, он ущипнул меня за щёку и уехал.
Я был уже на самой верхней ступеньке, когда услышал, как подъезжает машина, и обернулся, потому что Реймон иногда возвращается, просто чтобы ещё раз меня обнять, но на этой машине синего помпона не было.
Из неё вышла какая-то женщина, а за ней – девочка. Эта девочка поглядела на меня, и я почувствовал себя очень странно: как будто не могу на неё не смотреть, – и женщина потянула её за руку: «Давай быстрее!», а мы с девочкой не сводили друг с друга глаз.
Женщина вела себя так, как будто меня там не было.
Она прошла прямо перед моим носом и толкнула дверь приюта, волоча за собой девочку.
Дверь за ними закрылась, и я был почти уверен в том, что, прежде чем скрыться за дверью, девочка мне подмигнула.
Её зовут Камилла.
Я думаю о ней всегда, даже когда она рядом.
Когда она на меня смотрит, я становлюсь красный как помидор.
Она похожа на полевой цветок, который не решаешься сорвать, потому что боишься, что он сломается у тебя в руках.
Она спит в комнате Беатрисы и Алисы.
В кухне Алиса опускается на колени, отодвигает волосы от лица и не сводит с неё своих карих глаз, и одновременно сосёт большой палец на свободной руке – той, которая не держит волосы. Беатриса предложила Камилле свои козявки из носа, но она сказала: «Нет, спасибо».
Только это было такое доброе «нет, спасибо», будто она сказала «да, пожалуйста».
Сначала Симон, понятное дело, из кожи вон лез, чтобы произвести на неё впечатление.
Он сказал: «Ты за решёткой минимум на три года» и «В твоих интересах намазывать мне масло на тосты по утрам».
А Камилла ответила: «Я уж лучше проведу сто лет здесь, чем на одну секунду вернусь к тёте Николь. Что же касается намазывания масла на тосты, то в твоих интересах больше мне этого не предлагать, иначе я возьму нож и покромсаю тебя на куски».
И с тех пор это Симон намазывает ей масло на хлеб, а не она ему.
Ахмед ревёт, потому что ему никогда не удаётся сесть рядом с Камиллой, а когда Жужуб показывает ей свой пластырь, Камилла говорит: «Ой, ну надо же, как тебе, наверное, больно, бедняжка!», и Жужуб смотрит на нас, остальных, как на бесчувственных чудовищ.
Даже Борис содрал пластырь с носа, хотя у него-то он там был по делу, и Камилла поцеловала его болячку, и Борис покраснел так же сильно, как краснею я, когда она на меня оглядывается.
Антуан задрал футболку, чтобы показать ей, как доктора зашили ему живот после «аппендицита» (ещё одно слово для игры в словарь), и Рози сказала: «А ну заканчивайте этот цирк!», и мы все уселись вокруг стола, потому что были страшно голодные.
Камилла прошептала мне на ухо: «А ты, Кабачок, не покажешь мне никакой болячки?», и тогда я показал ей уродское родимое пятно, и она поцеловала меня в нос и посмотрела на меня своими зелёными-презелёными глазами, и я открыл рот, но оттуда не вылетело ни звука.
В среду Камилла играет не в куклы и не в шитьё: она играет с нами, мальчишками, в футбол.
Кукла у неё очень даже есть, её подарила мадам Пампино в первый вечер, но Камилла никогда с ней не играет.
Сначала мы все очень удивились и не знали, как к этому отнестись, особенно Яйцеголовый, который спросил: «Ты хоть играть-то умеешь?», но тогда Камилла забила мяч прямиком в ворота, и Азиз не успел сказать: «Это чё за фигня?», как мы заработали очко.
– Ну что ж, похоже, умеешь, – сказал Яйцеголовый.
– Не то что ты, Яйцеголовый, – хихикнул Борис.
– Борис, смотри у меня, ещё раз услышу это слово – отправлю тебя собирать листья под деревьями!
Тогда Борис приспустил штаны и пописал в траву, глядя на питателя, который ужасно рассердился.
– А про то, что бывают туалеты, ты не слышал, да? – спросил Яйцеголовый.
– Не успел бы добежать.
И Борис спрятал, слегка встряхнув, свою штуковину.
– Франсуа, да ну его, – сказал бородач.
Камилле надоело ждать, и она крикнула:
– Мы сюда играть пришли или смотреть на пипиську Бориса?
А мы больше не могли играть, потому что ужасно хохотали, и, кажется, Жужуб повторил сквозь смех: «Смотреть на пипиську Бориса», и Борис убежал.
После этого мы пошли гулять в лес.
– Трус он, этот Франсуа, – сказала мне Камилла. – А Мишель ничего, бородатый, как мой папа.
Я тогда спросил у неё:
– А что такое секрет бородачей?
– Если бы все его знали, это был бы уже не секрет.
– А твой папа – он где?
Камилла не ответила.
Она потянула меня за руку, и мы потерялись в лесу.
Мы не слышали больше никаких звуков: только как трещат под ногами сухие ветки и чавкают по лужам наши кроссовки.
Камилла легла под деревом и сказала: «Иди сюда, будем смотреть на листья», и я лёг рядом, и мы смотрели на листья и на солнце, которое играло с ними: можно было подумать, что сотни маленьких лампочек то зажигались, то гасли в зелёной листве, и я положил голову Камилле на плечо, а потом, кажется, весь свет выключился, и я уснул.
Когда я открыл глаза, Камилла больше не смотрела на листья. В джинсах и большом сером свитере с высоким горлом, она спала, лёжа на боку, подтянув колени к самому подбородку. Я коснулся её длинных каштановых волос, и они были такими тонкими, что выскользнули у меня из пальцев. Я посмотрел на её маленький нос, и прижался к нему ухом, и услышал лёгкое гудящее дыхание, и не знаю почему ткнулся губами в раскрытые губы Камиллы, и тогда она открыла свои зелёные-презелёные глаза, и я отдёрнул голову, как будто она меня укусила.
Она потянулась, совсем как кошка.
– Пора возвращаться, Кабачок, Рози рассердится.
Когда мы вернулись в приют, Рози, бородач и Яйцеголовый ждали нас наверху на лестнице.
Нас повели прямиком в кабинет мадам Пампино, и директор закрыла за нами дверь. Её дверь всегда бывает открыта, если не считать тех случаев, когда какой-нибудь взрослый приезжает с ней поговорить, поэтому я сразу понял, что дело наше плохо.
– Дети, нельзя так отдаляться от группы, – начала директор, постучала по столу карандашом, который зажимала между пальцев, и посмотрела на нас через толстые стёкла очков. – Мишель и Франсуа очень волновались, они повсюду вас искали. Куда вы подевались?
Я посмотрел на Камиллу, и она тоже посмотрела на меня, а потом ответила:
– Это я виновата, мадам Пампино, прошу прощения, мы пошли в лес смотреть на свет в листьях деревьев и уснули.
А я тогда сказал:
– Нет, мадам Пампино, Камилла не виноватая, мадам Пампино, это всё из-за меня.
– Икар, «виноватая» – так не говорят. Правильно – «виновата».
– Да какая разница! И вообще, почему виновата, я ведь вам сказал, что это всё из-за меня!
– Ну хорошо, ты ведь знаешь, что вам полагается за такой проступок?
– Перила?
– Да, и я очень надеюсь, что больше этого не повторится. Если вы ещё когда-нибудь отобьётесь от группы, я буду очень сурова, я это умею, можете не сомневаться.
И она швырнула ручку на стол так сильно, что я этой самой ручке даже посочувствовал: не хотелось бы мне оказаться на её месте.
– Камилла, в воскресенье к тебе приедет тётя. А сейчас можешь идти, мне нужно поговорить с Икаром. Когда сделаете уроки, он объяснит тебе, как мыть лестничные перила.
И Камилла, не сказав ни слова, поднялась со стула.
У двери она оглянулась и посмотрела на меня своими зелёными глазами.
Мне показалось, что сейчас они были не такие зелёные, как обычно.
– Икар, я только хотела сообщить тебе, что Реймона не будет в это воскресенье. Его сын заболел, он не может оставить его одного. Но он просил передать тебе, что он о тебе всё время думает. Месье Поль в воскресенье везёт группу детей в Париж в Музей науки и техники – думаю, тебе тоже стоит записаться. А теперь иди и сразу садись за уроки, полдник вы уже пропустили. И больше никогда не отдаляйтесь от остальных, договорились?
– Договорились, мадам Пампино.
– Икар, ты можешь называть меня Женевьевой. Тогда я не буду казаться тебе такой старой.
– Хорошо, мадам Пампино, но только если ты будешь называть меня Кабачком.
И я ушёл, думая о Реймоне, который не приедет ко мне из-за сына, который на меня похож, и о тёте Камиллы, которая приедет, и у Камиллы глаза становятся тусклыми, когда с ней разговаривают про эту ведьму, и о большом городе, в который я мог бы поехать в воскресенье.
Но без Камиллы мне туда совсем не хочется.
Когда я вошёл в комнату, Симон оторвал взгляд от тетрадей, Рози убрала руку с плеча Ахмеда, и все посмотрели на меня.
– Ну что ж, – сказала Рози, – садись рядом с Симоном. Принесу тебе горячего шоколада.
– Я тоже хочу шоколада! – сказал Ахмед, и Рози ответила: «Ты уже выпил две чашки, живот раздуется», – и вышла из комнаты. Ахмед посмотрел на свой живот, как будто бы тот уже раздулся до невероятных размеров, и заревел, тогда Симон сказал: «Ну прямо дитё малое, во даёт», и я успокоил Ахмеда, помахав у него перед носом плюшевым зайцем.
– И где же ты был? – спросил Симон. – Мы вас везде искали, хотя это было, конечно, поинтереснее, чем лесные квесты с поисками идиотских конфет, которые вечно прячут в одних и тех же местах.
– Мы вас потеряли, легли полежать под деревьями и уснули, вот и всё.
– Камилла тебе нравится, да?
– А тебе что, нет?
– Не знаю, я-то с ней в лесу не терялся.
– Ты о чём, Симон? Не понимаю.
– Я думаю, ты влюбился в Камиллу.
– Что это значит – влюбился?
– Влюбиться – это значит всё время думать только о ком-то одном.
Ахмед проговорил между всхлипываниями: «Тогда я влюбился в своего папу», пришла Рози с подносом и сказала: «Что вы опять сделали с бедным малышом, почему он так рыдает?», и мы с Симоном развели руками, как два послушных ребёнка.
Рози поставила поднос на маленький столик и села на кровать Ахмеда.
– Дорогой, что у тебя стряслось?
– Я влюбился в своего папу!
Рози посмотрела на Симона: «Это ты научил его таким глупостям?»
Симон помотал головой, а Ахмед улёгся Рози на колени и засунул в рот большой палец, а я проглотил кусок яблочного пирога и одним махом сделал все уроки, потому что мне не терпелось как можно скорее отправиться драить перила с Камиллой.
Сначала я пошёл за тряпками и воском, которые хранились под раковиной в кухне, а потом – за Камиллой к ней в спальню.
Алиса спала, Беатриса захотела пойти с нами, но Камилла сказала: «Нет, тебя же не наказывали, вот тебе моя кукла, можешь с ней поиграть», и Беатриса с радостью согласилась.
Внизу на лестнице я выдавил на тряпку немного средства для мытья и сказал Камилле: «Я буду оттирать грязь, а ты иди за мной следом и натирай воском, чтобы блестело». И мы стали двигаться вверх, до последнего этажа, где были жилые комнаты для взрослых.
– В прошлый раз я драил перила с Симоном, – сказал я. – И мы тогда наткнулись на Мириам, которая живёт в одной из верхних комнат. Она старая, ей лет двадцать пять, она в «Фонтанах» уже очень давно и теперь работает авокадо или каким-то ещё таким фруктом, но ночует по-прежнему здесь. Симон сказал, что лучше бы ей переселиться в собственный дом, а Мириам ответила: «Но это и есть мой дом», и Симон тогда сказал: «Ну она вообще двинутая, это никакой не дом, это тюрьма», а я сказал: «Тише ты, а то придётся завтра опять драить перила».
– А ты бы хотел остаться здесь жить навсегда? – спросила Камилла.
– Ну не знаю, иногда я вспоминаю свой дом, но какой в этом смысл, туда больше никому нельзя входить. Здесь у меня есть друзья, и Реймон ко мне приезжает почти каждое воскресенье, и ещё здесь есть ты.
– Мне приятно, что ты обо мне думаешь. А других родственников у тебя разве нет? Они все умерли?
– Да, если не считать моего папы-великана в лаковых туфлях и с петушиным голосом, но он уехал в кругосветное путешествие с козой.
– Везёт тебе. У меня осталась только тётя Николь, а она ужасно злая. Когда моих родителей не стало, она взяла меня к себе, у неё плохо пахло и было очень грязно, и мне нужно было всё это отмывать. Она, как настоящая ведьма, была вечно недовольна тем, как я отмываю дом, и часто оставляла меня без обеда и без ужина, а иногда давала просто чёрствый хлеб или макароны, которые прилипали к тарелке, и кусок мяса, чёрный как уголь, и это ещё если повезёт. Но бывало и похуже: в плохие дни она зажигала свечи, расставляла их по комнатам и требовала, чтобы я просила прощения у Господа Бога за все грехи, которые совершила в течение дня, а послушать её, так всё, что я делаю, – грех. Пошли, надо спускаться, а то нас опять накажут, и на этот раз, боюсь, мадам Пампино уже не отправит нас драить перила вдвоём.
Мы посмотрели друг на друга долгим-долгим взглядом.
– Знаешь, – сказала Камилла. – На самом деле я тогда в лесу не спала.
Я не знал, что сказать в ответ, поэтому просто убрал чёлку со лба.
– И мне очень понравилось, когда ты меня поцеловал. Меня до тебя никто ещё никогда не целовал. Только папа целовал в лоб, когда не путешествовал, и мама, когда у неё было время, целовала в щёку и отправляла спать, и я тогда слышала звонок в дверь и потихонечку выглядывала посмотреть, и это был не папа, а каждый раз какой-то новый мужчина.
Тут я взял Камиллу за руку, и мы спустились по лестнице молча, только ладони у нас были крепко сцеплены.
Вечером мы ели суп с овощами, спагетти с томатным соусом и мясным фаршем и йогурт со свежей клубникой. Алиса позволила, чтобы Камилла её покормила, но после каждой вилки или ложки еды запихивала в рот большой палец, и Ахмед тоже. Казалось, что ещё немного, и эти двое останутся без больших пальцев.
Борис и Антуан убрали со стола, а Жужуб разбил стакан: «Мне больно!», и Рози осмотрела его палец и сказала: «Это не тебе больно, а стакану».
И собрала осколки.
Мы с Симоном вытирали посуду, а потом все пошли чистить зубы, и Рози всех проверила и вернулась в ванную вместе с Симоном. Ахмед уже спал, когда Рози пела нам новогоднюю колыбельную «В красной шапке ты летишь».
Вид у неё был ещё более усталый, чем у нас.
Симон сказал, что у неё «мешки под глазами», и я подумал, неужели она собирается куда-то уезжать, прямо сейчас, посреди ночи, со всеми этими своими мешками, а потом подумал про Камиллу и про слово «влюбился».
Иногда Симон меня пугает.
Он знает все наши секреты, кроме разве что секрета бородачей.
* * *
Месье Поль рассказывал нам о римлянах.
А я шептал на ухо Камилле:
– Раньше было про кроманьонцев, которые одевались в шкуры зверей и жили в пещерах. Учитель всё-всё про них знает. Они тогда ещё не мылись мылом, потому что его ещё не существовало, и вообще если мылись, то только случайно, когда падали в воду.
И месье Поль спросил меня: «Что я сейчас сказал, Икар?», и я ответил: «Не знаю», и месье Поль отправил меня в угол у доски.
Борис сказал:
– Ну мы ведь все знаем, что римляне были в сто раз слабее галлов, которые могли их уложить одной левой, особенно если выпивали волшебного эликсира. Римляне – те только пили вино из графинов и ели изюм и финики, сидя у себя в палатках[2]2
Борис описывает римлян и галлов так, как они изображены в комиксах про Астерикса и Обеликса, очень популярных во Франции, но не вполне исторически правдивых.
[Закрыть].
Месье Поль возразил, что история сложнее и серьёзнее, чем кажется Борису, а Борис тогда ответил: «Ну, значит, история – это неинтересно», и месье Поль отправил его во второй угол у доски, и мы с Борисом подмигнули друг другу.
Антуан поднял руку:
– Мой брат прав, к тому же римляне были варварами и бросали пленников в клетки с тиграми, и их главарь поднимал руку с опущенным вниз большим пальцем, и тогда тигры съедали пленников, потому что их больше ничем не кормили, и толпа аплодировала, и история римлян – это полная фигня, лично мне гораздо больше нравится слушать про доисторических людей.
Жужуб спросил: «Месье Поль, кто такие варвары?», и месье Поль: «У древних греков было слово barbaros, которое означало „чужак“, „чужеземец“, вот от него и произошло слово „варвар“. Антуан сейчас рассказал нам о самых бесчеловечных качествах древних римлян, да, Антуан?», и тут Жужуб спросил: «А греки жили в пещерах или в палатках? Я уже ничего не понимаю», и месье Поль ответил: «Так, хватит, возвращаемся в лагеря древних римлян», и Жужуб захлюпал носом.
Камилла сказала: «Не плачь, мой хороший, греки намазывали себе пальцы ног кремом для загара и валялись на пляже, им не было никакого дела ни до римлян, ни до галлов, ни даже до доисторических людей», и мы все засмеялись, кроме месье Поля, который отправил Камиллу в дальний угол.
– В классе есть ещё один угол, предупреждаю!
И его занял Антуан, потому что сказал: «Лично я бы лучше пошёл играть в мяч».
После обеда Камилла начала строить «дом своей мечты» и не захотела вешать тряпочки на окна.
Она сказала месье Полю:
– В доме моей мечты всё будет открыто, чтобы кто угодно мог приходить ко мне, а я могла бы высунуться из окна и сразу понять, кто ко мне идёт.
Беатриса поселила в своём доме маленьких животных, для этого она вынула из носа палец:
– Моя мама знаете как любит играть с курочками и чёрными свиньями, когда папы нет дома. Потом она всё убирает, но это не помогает. Папа злится. Он говорит, что дома пахнет дерьмом и что ему не нравятся наши купальники, что они хороши, только если хочешь показаться всем полуголой, особенно это касается мамы, а потом он её бьёт, и я прячусь под раковиной.
Учитель от этого рассказа закашлялся.
Жужуб сказал: «Месье Поль, приклей крышу к моему дому, а то меня от клея тошнит». Мебели в его доме мечты совсем не было, только печенье, которое он вынимал через окна или дверь.
Симон помог Ахмеду построить такой дом мечты, которого «не существует». Покрасил окна в чёрный цвет и прошептал Ахмеду на ухо я не знаю что, так что Ахмед в кои-то веки улыбнулся.
В автобусе я спросил у Симона, что он сказал Ахмеду.
– Я сказал ему, что дом его мечты – это дом, где он мог бы жить со своим папой, поэтому я устроил из его дома настоящую тюрьму с решётками на окнах, и сами окна я тоже закрасил чёрным, потому что в тюрьме не бывает солнечного света.
– Откуда ты всё это знаешь?
– Оттуда.
– Ну откуда?
– Ты достал, Кабачок.
– Симон, зачем ты так говоришь! – сказала Камилла.
– Он задаёт слишком много вопросов, я не виноват, и к тому же у нас мужской разговор, не твоё дело.
– Ах, не моё дело?
И Камилла вцепилась в волосы Симона, а он в ответ вцепился в её, и Полина нас растащила: «А ну хватит, что вы тут устроили, быстро сели по одному, подальше друг от друга, иначе я всё расскажу мадам Пампино», и Борис крикнул ей в спину: «Кошка драная», и Полина остановилась с раскрытым ртом, в котором виднелась жвачка: «Кто это сказал?», и мы все: «Ты о чём, Полина?», и она тогда: «Ни о чём», и села дуться рядом с Жераром, который пел «Красотки с площади Пигаль»[3]3
«Les Petites Femmes de Pigalle» (1973) – песня французского певца Сержа Лама.
[Закрыть].
Она сказала: «Эта песня не для детей», и Жерар: «Что, на меня тоже донесёшь мадам Пампино?», и мы все засмеялись, а Полина больше ничего не говорила до самых «Фонтанов».
И мы все дружно пели «Красотки с площади Пигаль», кроме Бориса, который слушал в наушниках плеер и пел вместе с Камиллой «Джо-такси»[4]4
«Joe le taxi» (1987) – хит конца 1980-х и начала 1990-х, дебютная песня четырнадцатилетней Ванессы Паради.
[Закрыть], и получилось такое соревнование, кто кого перепоёт, и я даже не знаю, кто в этот день победил.
* * *
Я постучался в дверь к мадам Колетт, услышал: «Одну минуту», – и остался ждать в коридоре.
Дверь открылась как раз в тот момент, когда голос Камиллы произнёс: «Я не хочу её видеть», а мадам Колетт сказала: «Она тебя очень любит, ты это знаешь», и тогда Камилла выбежала из двери и крикнула: «Это неправда!» Она меня даже не заметила, потому что у неё глаза были все в слезах.
Я смотрю на чёрно-белые рисунки и говорю:
– Это Камилла утешает Беатрису.
– Это Камилла играет в футбол.
– Это Камилла прячется в шкафу.
И мадам Колетт спрашивает:
– Почему она прячется в шкафу?
А я отвечаю:
– Ну, потому что она не хочет видеть тётю Николь.
Мадам Колетт иногда как будто совсем слепая.
– Камилла тебе очень нравится, – говорит мадам Колетт, и я не знаю, это вопрос или нет, поэтому не отвечаю, а просто болтаю ногами на своём стуле, и наклоняюсь, чтобы взять пластилин, и леплю из него сердце, и говорю: «Это тебе, мадам Колетт», и протягиваю ей сердце, а она берёт его и говорит: «Спасибо, какой симпатичный мячик», а я ничего не говорю, потому что мадам Колетт иногда ведёт себя так, как будто вообще ничего не соображает.
– Вы иногда разговариваете с Камиллой?
– Конечно, мы всё время разговариваем, кроме леса, там мы молчим.
Я чувствую, что краснею всё больше и больше.
– В лесу мы смотрим на свет сквозь листья деревьев, вот и всё.
Мадам Колетт смотрит на меня странно и спрашивает:
– О чём вы с ней разговариваете?
– О месье Поле, или о Рози, или о кошке драной, или о…
– А кто это кошка драная?
– Я не говорил «кошка драная».
– Нет, сказал.
– Вот сейчас, только что?
– Нет, чуть раньше. Я жду, Икар.
Она, похоже, не шутит, поэтому я должен признаться:
– Ну ладно, хорошо, кошка драная – это Полина.
– Нехорошо её так называть. Чтобы я этого больше не слышала. Договорились?
И я отвечаю «окей», как в фильмах.
– Про тётю Камиллы мы тоже иногда разговариваем, – говорю я.
– И что говорит Камилла?
– Она говорит, что, когда вокруг никого нет, её тётя бывает очень злой. Когда вокруг люди, она притворяется милой, как в первый день с мадам Пампино и потом, когда приезжал судья. Ещё Камилла говорит, что, когда они жили вместе, тётя Николь всегда была недовольна, даже когда Камилла отдраивала весь дом. Дом всегда был недостаточно чистым для тёти, хотя Камилла тёрла его до ссадин на пальцах и всё блестело, если не считать её самой, потому что её одежду никогда не стирали.
– Тебе всё это рассказывает Камилла?
– Да, а ещё она рассказывает, что тётя заставляла её зажигать свечи по всему дому и просить прощения у Господа Бога за свои грехи, а Камилла даже не успевала совершить никаких грехов, ведь она начинала отмывать дом, как только возвращалась из школы. Но она всё равно просила прощения, иначе тётя не давала ей еды, но иногда и это не помогало, и она всё равно не давала еды. А Господь Бог, мадам Колетт, наверное, слишком занят где-то в другом месте, или он глухой, или у него совсем нет сердца.
– Знаешь, Кабачок, в мире так много несчастья, что Господь Бог не может одновременно помогать всем.
– Но он мог бы помочь хотя бы Камилле.
– Я уверена, что он помогает ей и заботится обо всех вас.
– Да нам-то не надо, у нас есть Рози, она о нас заботится лучше, чем Господь Бог, который прячется где-то за облаками, и, когда он тебе нужен, его никогда нет рядом.
– Кто тебе сказал, что его никогда нет рядом, когда он нужен?
– Мама, когда перестала ходить на завод, и ещё Симон, когда рассказывал мне про несчастный случай, который произошёл с родителями Бориса и Антуана.
– Симон о себе тоже рассказывает?
– Он знает очень много про всех остальных, но про себя он никогда ничего не говорит. Почему он здесь, мадам Колетт?
– Я не могу тебе этого сказать, это секрет.
– Как секрет бородачей?
– Бородачей?
– Ну да, у всех бородачей есть секрет, но я не знаю какой и очень хотел бы узнать.
Тут мадам Колетт рассмеялась, и я стоял насупившись, потому что не люблю, когда надо мной смеются.
– Не делай такого лица, Кабачок! Я смеюсь не над тобой, просто, знаешь, говорят, что бородатым людям есть что скрывать, раз они отращивают волосы на лице, вот и всё. Никакого секрета у них нет.
А я смотрел на мадам Колетт и думал, надо же, какую чушь она мелет, ведь мы, дети, прекрасно знаем, что у бородачей есть секрет, но мадам Колетт – с ней всё ясно, она ведь взрослая, а взрослые вечно считают себя самыми умными.
* * *
Когда я ещё жил с мамой, я весь год ждал Деда Мороза.
Я всё думал: «А вдруг он решит вернуться, ведь он принёс далеко не всё, что я просил», и я снова и снова ставил тапочки у камина, но по утрам они каждый раз оказывались пустыми, и моё сердце – тоже.
– Я тебе уже сто раз говорила, что Дед Мороз приходит только на Рождество! – кричала мама. – Давай-ка убирай отсюда свои тапки, тут, кроме меня, больше прислуги нет!
А ещё я никогда не понимал, как он пролезает в трубу, ведь он такой пузатый, и красная куртка у него очень толстая, да ещё к тому же у него с собой подарки, а он и не застревает, и даже не пачкается. Я уж не говорю о том, что он запросто может обжечься, ведь топить дом дровами куда дешевле, чем платить за центральное отопление, и разве не проще ему было бы просто звонить в дверь и приходить летом, в футболке и кроссовках, тогда ему было бы легче передвигаться и он мог бы разносить больше подарков в своём мешке.
Да к тому же он ведь всегда приходит ночью, когда я сплю и не могу сказать ему лично, что он опять принёс не те подарки, которые я просил, и что он, наверное, перепутал меня с каким-нибудь другим ребёнком, который всё время просит апельсины, конфеты и оловянных солдатиков, а я-то ведь просил много разного: например, гоночную машину, и гигантского плюшевого медведя, и многоэтажную парковку, как у Грегори. Можно подумать, Дед Мороз слышит так же плохо, как мама, когда она смотрит телевизор, а я ей задаю вопросы.
Однажды я спрятался за диваном, чтобы дождаться его и всё ему высказать, и я очень старался держать глаза открытыми, но он, наверное, бросил мне в глаза волшебной пыли, потому что я всё-таки уснул, и мама разбудила меня: «Если Дед Мороз хоть раз тебя увидит, он больше никогда не придёт!», и я больше не пробовал его поймать, к тому же играть в оловянных солдатиков тоже было не так уж и плохо.
На Рождество в «Фонтанах» собрались вместе все дети, учитель, психолог, директор и питатели, а ещё взрослые с верхнего этажа, Реймон, тётя Камиллы и все родители, которые не в тюрьме и не на небе, так что получилось довольно много народу.
Не пришёл только Яйцеголовый, потому что заболел гриппом, но лично я думаю, что он ничем не болеет, я даже не слышал, чтобы он кашлял.
Яйцеголовый боится всего на свете, даже Деда Мороза.
Мы подготовили спектакль. Нарядились в костюмы и выучили наизусть слова, совсем как в школе. Симон сказал, что нам повезло, что за музыку отвечает Жерар, потому что, когда в воскресенье Симон ходил домой к мадам Пампино, они слушали одного сплошного Моцарта.
– А почему ты ходил в воскресенье к мадам Пампино? И кто такой Моцарт? Друг директора?
И он мне ответил:
– Кабачок, ты достал своими тупыми вопросами.
Учить наизусть – это не для меня, к тому же я не понимаю, почему говорят «учить сердцем»[5]5
Французское выражение «учить наизусть» дословно переводится как «учить сердцем».
[Закрыть], когда сердце не имеет к этому никакого отношения.
Сердце – оно для того, чтобы стучать в честь Камиллы, как моё.
Борис говорит, что, если перевернуть сердце вверх ногами, получится попа, и Рози считает, что это совсем не смешно.
А вот наряжаться в костюмы – это, наоборот, классно!
Питатели помогли нам их смастерить, и я буду Терминатором из фольги, которую мне дал повар Фердинан, у меня есть оружие, оно стреляет молниями и делает «тра-та-та-та». Папа Азиза сказал мне, что до того, как его отправили в тюрьму, у него был точно такой же автомат, и я отдал его Борису, потому что не хочу оказаться за решёткой, где кормят одной только жидкой кашей. Беатриса нарядилась птицей, у неё была шапочка цвета бассейна, а на поясе – перья павлина, и, когда она сидела, перья щекотали Рози, и она отмахивалась от них рукой, как будто это мухи.
Когда Полина попросила меня пойти собрать перьев павлинов, я сказал: «Нет, спасибо, мне нужно делать уроки», но я соврал, на самом деле я просто боялся, что павлин укусит меня за ногу, ведь кусается же тот осёл, который нас боится.
Братья Шафуан нарядились кроманьонцами. Они накинули на плечи шкуры зверей, которые одолжили у Полины, а на голову надели парики, и колотили друг друга дубинками, и им даже не было больно.
Жужуб оделся раненым, обмотался с ног до головы бинтами медсестры Ивонны, снаружи остались только глаза и рот.
Ахмед не хотел никем наряжаться, но Камилла придумала, что ему нужно быть зайчиком. Рози сделала два длинных картонных уха, и Симон сказал, что зайчиками наряжается только малышня, а Ахмед тогда сказал, что его костюм ковбоя – тупой и что если бы он знал, то нарядился бы индейцем и поджарил Симону пятки, и Рози их растащила в стороны, пока они не подрались, и Симон в отместку спрятал плюшевого зайца Ахмеда. Ахмед заревел, и тогда Симон принёс зайца обратно, до того как все начали разворачивать подарки, и Ахмед сказал: «Спасибо, ковбой», и Симон улыбнулся, и больше никто не злился.
Камилла была ангелом с двумя огромными крыльями, обклеенными перьями. Нам было очень весело рвать старые подушки, чтобы добыть эти перья, правда, Жужуб постоянно чихал.
Когда Камилла одета ангелом, так и хочется полететь вместе с ней в небо.
Хотя лично я полетел бы вместе с ней куда угодно.
Как странно
Быть ангелом,
Ангел сказал.
Как стросло
Быть осликом,
Ослик сказал.
В этом слове нет смысла, ангел сказал,
Надменно пожав крылом.
Однако
Если «странно» что-нибудь значит,
То «стросло» страннее, чем странно.
Не так ли?
Вот уж действительно странно,
Ангел сказал сердито.
Самый странный тут – вы,
Ослик ответил
И прочь улетел[6]6
Жак Превер. «Как странно быть ангелом».
[Закрыть].
Когда я поднимался на сцену, у меня в горле пересохло, и я подумал, что у меня ничего не выйдет. Я хотел выступить так, чтобы Камилле было интересно слушать, но теперь от страха я всё забыл, и вот на меня все смотрят, особенно учитель, ведь мы с ним раз триста повторили стихотворение.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?