Текст книги "Я хотел убить небо. Автобиография Кабачка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ya-hotel-ubit-nebo-avtobiografiya-kabachka-179570.jpg)
Автор книги: Жиль Пари
Жанр: Книги для детей: прочее, Детские книги
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Я спросил, что значит «обжимать», и Симон ответил: «Это когда распускаешь руки», и я иногда не представляю, откуда Симон столько всего знает.
В полдень мы обедаем в столовой в большом доме с серыми ставнями, и все дети из других классов тоже обедают с нами, в общем, народу получается очень много. Учитель и Полина садятся со взрослыми, и Полина смотрит на месье Поля, но месье Полю плевать, он смотрит на нас, детей из приюта. Беатриса, маленькая чернокожая девчонка, ест пальцами, которые по такому случаю вытаскивает из носа, и иногда месье Поль подходит к нашему столу, вытирает руки Беатрисы не очень чистой салфеткой и даёт ей вилку, и Беатриса смотрится в эту вилку, как будто это зеркало. Как только месье Поль отворачивается, Беатриса роняет вилку и зачерпывает пюре пальцами, и месье Поль оставляет её в покое, потому что Борис и Антуан пуляют из ложек зелёным горошком в детей за соседним столом, и те делают то же самое. Или потому что Алиса ничего не ест.
Ахмед не закрывает рта, когда жуёт, поэтому весь стол должен слушать его чавкание.
Толстый Жужуб всегда первым съедает всё, что было у него в тарелке, и иногда они с Ахмедом дерутся, кто доест за Алисой. Они тянут её тарелку каждый в свою сторону и часто опрокидывают на стол, и Полина говорит: «Ну просто невозможные дети», и мы тогда читаем по губам Бориса, что он отвечает: «Кошка драная», и нам ужасно смешно.
После обеда месье Поль учит нас строить дом. Пахнет клеем и деревом, и толстый Жужуб говорит, что его тошнит, и тогда мы ему говорим, что он уже достал.
Месье Поль выпиливает доски и намазывает их сверху клеем, а мы строим из них «дом своей мечты» на полянке из искусственной травы, с тряпочками на окнах.
Симон заколотил досками все свои окна и не хочет никакой искусственной травы: «У нас вокруг только бетон», и трубу на крышу он тоже не захотел приклеивать: «У нас дома огня не разводят», и я тогда спросил: «У вас – это где?», и он мне ответил: «В большом городе», и тогда я спросил: «Почему ты в приюте?», но он ничего на это не сказал.
Алиса не стала приделывать крышу: «Чтобы видеть звёзды и луну».
Беатриса украсила всё искусственной травой, братья Шафуан построили дом из стекла: «Так нас все будут видеть», а Ахмед ничего не делал и только ныл, поэтому месье Поль подошёл, чтобы ему помочь, но Ахмед сказал: «Дома моей мечты не существует», и вышел из класса, и месье Поль пошёл его искать, но, уходя, сказал нам: «Предупреждаю: когда вернусь, никаких онга-онга!»
И мы были суперпослушными, приклеивали игрушечных животных на искусственную траву – все, кроме Бориса, который нюхал клей и стал потом очень чудной, и месье Полю пришлось вести его в медкабинет вместе с Ахмедом, который вцепился в руку учителя и ни за что не хотел её отпускать.
Месье Поль всегда так обращается с детьми.
Симон говорит, что у него шестеро собственных детей и что, если к кому-нибудь в приют в субботу или воскресенье никто не приезжает, мадам Пампино разрешает ездить к месье Полю в гости с ночёвкой.
– К тебе-то приходит полицейский, тебе повезло, – сказал Симон.
И я согласился, ведь Реймон приносит конфеты.
Когда уроки окончены, мы складываем тетради, карандаши и учебники в рюкзаки и прощаемся с месье Полем, особенно Ахмед, который так и не хочет отцепляться от его руки, и мы снова садимся в автобус Жерара вместе с Полиной, которая нас пересчитывает по пальцам, и мы занимаем свои обычные места.
Жерар включает музыку, и иногда мы с Симоном и Жераром поём «Хуаниту Банану» Анри Сальвадора, а Полина поёт: «О мои уши!», и это полная ерунда, потому что таких слов даже нет в песне.
В приюте мы все отправляемся к мадам Пампино рассказать ей, как прошёл день, показать свои дома мечты и взять конфет, которые хранятся у неё в шкафу.
На днях Беатриса ещё спросила у неё, не вынимая пальца из носа, можно ли ей поговорить с мамой по телефону.
Симон говорит, что мама Беатрисы всё обещает её навестить, но никогда не приезжает. Беатриса спускается по лестнице каждый раз, когда слышит, как подъезжает машина, но это всегда машина кого-то другого, и вечером в воскресенье на неё лучше не смотреть: глаза совершенно красные.
Мадам Пампино ответила Беатрисе: «Приходи ко мне в семь вечера, мы позвоним твоей маме», и она говорила это с такой безмятежной улыбкой, что казалось, будто на этот раз у них всё получится.
В воскресенье ко мне приезжал Реймон, но ни одна машина так и не приехала к Беатрисе. Рози взяла её на руки, Беатриса уткнулась лицом в её большую мягкую грудь, Рози гладила её по голове и утешала, и мы все видели, как вздрагивают плечи Беатрисы – как будто она танцует.
После конфет Рози ведёт нас на полдник и чуть не до смерти всех целует, и в кухне пахнет шоколадом и поджаренным хлебом, и Алиса забирается Рози на колени, и Рози удаётся скормить ей тост с вареньем, убрав с лица её длинные тёмные волосы.
А потом мы делаем уроки, и Рози часто приходит на помощь Ахмеду, который думает, что два и два будет восемь. Когда Рози рядом, мы с Симоном стараемся изо всех сил и отвечаем вместо Ахмеда, и Рози тогда говорит: «Вам больше заняться нечем?», и мы отвечаем: «Нечем!», и Рози закатывает глаза к потолку, потому что Ахмед опять ревёт.
Дальше мы все идём в душ, и Симон говорит: «Мы уже скоро расплавимся от всей этой горячей воды», и Рози следит, чтобы он помылся как следует.
Когда мы все чистые, можно идти играть, и, так как сейчас зима, мы играем внутри.
Алиса надевает на свою куклу штаны и сверху ещё натягивает платье и два свитера, а потом начинает дёргать её за волосы, шлёпать по попе и говорить: «Ты плохая девочка, очень плохая!»
Кукла Беатрисы всегда голая.
Беатриса прижимает её к себе и поёт ей песни.
Однажды она сказала мне, прямо так, с пальцем в носу: «У нас всегда солнце, и мама носит только купальник, и всё, и она скоро приедет ко мне и привезёт солнце», – она засмеялась, и я увидел её маленькие зубки, очень-очень белые, и ярко-розовый язык.
Борис и Антуан играют в словарь, и с ними никто больше играть не хочет, а мы с Симоном и Ахмедом играем в догонялки или прятки, Ахмед всегда проигрывает и ревёт.
Однажды мы с Симоном заперли Ахмеда в шкафу, в котором он прятался. Его нашла Рози, она, наверное, успела сильно испугаться, но мы с Симоном ничего не сказали – ну, только сказали Ахмеду, чтобы помалкивал, и он потом весь вечер помалкивал как миленький.
После ужина мы идём чистить зубы и потом сидим на кроватях и ждём, пока Рози придёт поцеловать нас на ночь. Иногда она отправляет Симона обратно в ванную, потому что у него между зубов застряла петрушка.
Сначала я хотел каждый вечер смотреть телевизор, но «телевизор – только по понедельникам», говорит Рози.
К тому же из-за самых младших мы смотрим мультфильмы – например, историю про спящую красавицу, которая много лет лежала под стеклянным колпаком и ждала, пока принц её освободит. И принц этот, кстати, не слишком торопился, да ещё раздумывал, ехать ему к ней или нет.
По средам вечером у нас бассейн.
Туда можно ездить всем детям из приюта, и автобус Жерара набит до отвала «бешеной мелюзгой» – так говорит Полина, которая одета как девушки в фильмах про Джеймса Бонда. На ней супероблегающая юбка, глаза накрашены зелёным и сиреневым, а губы – красные и огромные, и ещё на ней куча разных украшений – на руках, на пальцах и на шее.
Это надо видеть, какими глазами на Полину смотрит Рози.
Как будто это не глаза, а два пулемёта.
Симон говорит, что такими глазами она могла бы прикончить заодно ещё и двух других питателей, Мишеля и Франсуа, которые ездят с нами в бассейн только ради того, чтобы прокатиться с Полиной.
Симон, который всё знает, однажды сказал:
– Кошка драная ездит с нами, чтобы встречаться с женихом. Я их застукал как-то вечером, когда вышел из бассейна раньше других. Они прижимались к автобусу и неслабо друг друга тискали, этот жених даже засунул руку к ней под платье и что-то там искал, а Полина говорила: «О! Да! О! Нет! Не надо! О! Да!» и пыталась ему помочь, но жених так ничего там и не нашёл и вынул руку, и Полина одёрнула платье, и жених ушёл и сказал: «Пока, моя блошка». – И добавил: – Блошка – очень ей подходит, потому что блохи запрыгивают на людей, а Полина, если поблизости есть мужчина, всегда рада на него запрыгнуть.
Не представляю, откуда Симон столько всего знает.
Иногда, перед тем как погасить свет, Рози поёт нам колыбельную.
Засыпай, засыпай, звёздам в небо пора,
Даже солнце устало и спит до утра.
Только кошка играет при свете луны
И плетёт паучок серебристые сны.
Но Ахмед всегда засыпает, не дослушав до конца.
* * *
По средам мы играем в футбол и потом, если нет дождя, идём гулять в лес с Мишелем и Франсуа.
У Мишеля длинные волосы и чёрная борода, которая скрывает всю нижнюю половину лица.
Симон говорит, что он прячет под ней какой-то секрет, и я спрашиваю: «Какой секрет?», и Симон отвечает: «Секрет бородачей», и я ничего не понимаю.
Иногда я засовываю пальцы Мишелю в бороду, на ощупь она совсем как мох, который растёт на деревьях, но никакого секрета я там не нахожу.
А ещё Мишель очень старый. Ему не меньше сорока.
И носит слишком просторную одежду.
Борис говорит, что у него, наверное, есть старший брат, и этот брат отдаёт ему одежду, из которой вырос, и я тогда думаю о том, что мне бы тоже очень хотелось, чтобы у меня был брат и чтобы он отдавал мне одежду, из которой вырос, но мама предпочитала сидеть и пить пиво вместо того, чтобы пойти и купить мне брата.
Иногда я по ней скучаю, но я уже привык к мысли, что она никогда не приедет навестить меня в приюте.
Реймон ездил в наш дом, чтобы забрать оттуда мою одежду, и говорит, что дом «опечатан».
– Что это значит? – спросил я.
– Это значит, что больше туда никому нельзя заходить.
– А если маме надоест на небе с папой и ей захочется пива, как же она попадёт в дом?
Тогда Реймон сказал, что на небе у неё есть всё, даже пиво, и что мама останется там навсегда и я её никогда больше не увижу, и я заплакал.
Я рассказал об этом Рози.
– Это ещё что за глупости?! – сказала она. – На небе нет никакого пива. Твоя мама играет на арфе!
– Что такое арфа?
– Это музыкальный инструмент.
– Правда? Это было бы очень странно, если бы мама там стала играть на арфе, как ты говоришь, потому что, кроме пива, телевизора, обид на весь белый свет и песен Селин Дион, маму ничего не интересует.
Рози обхватила моё лицо ладонями:
– Не надо так говорить, дорогой Кабачок, больше всего твою маму интересовал ты! Каждая мама любит своего ребёнка, даже если она этого не говорит.
У Франсуа, второго питателя, волос совсем не осталось, и иногда, когда Борис промахивается мимо ворот, он говорит: «Это всё из-за Яйцеголового», и мы все смеёмся, кроме Франсуа-Яйцеголового, который говорит Борису: «Если ещё раз меня так назовёшь, отправишься собирать листья под деревьями», и теперь Борис говорит это слово только для тех, кто умеет читать по губам.
То есть для нас, детей из приюта.
В футбол играем только мы, мальчишки, потому что этот спорт не для девчонок.
Девчонки тем временем играют в волейбол, в кукол или в шитьё.
В приюте примерно сорок детей, не меньше.
У каждой группы из десяти человек есть своя кухня, своя гостиная и свои спальни, и между собой дети из разных групп перемешиваются только на футболе, в бассейне или когда мы идём гулять в лес.
Вот только мы с Симоном и Ахмедом не очень-то хотим иметь дело с другими детьми, потому что нам и без них хорошо.
На футболе мы ставим им подножки, когда питатели не видят, и иногда эти другие дети падают и ревут, а когда они показывают на нас пальцем, мы говорим: «Да они врут!»
Если нам всё-таки не верят, мы с Симоном всё сваливаем на Ахмеда, и Ахмед знает, что в его интересах помалкивать, поэтому говорит: «Я не нарочно!» – и ревёт, и питатель говорит: «Пенальти», и мы продолжаем играть.
В нашей команде пенальти всегда бьёт Антуан.
Антуан ужасно сильный и быстрый: он так далеко пинает мяч, что однажды мы его вообще не нашли.
В команде противников пенальти бьёт Азиз, только он всегда смотрит на нас, а не на ворота, и однажды Борис получил мячом прямо в нос.
Борис, конечно, сам хорош, мог бы и увернуться.
Яйцеголовый весь побелел, когда увидел, как у Бориса кровь хлынула из носа. Он увёл Бориса в медкабинет, а Азиз сказал бородачу: «Я не нарочно», но мы с Симоном смотрели на него очень зло.
Борис вернулся с пластырем на носу.
А Яйцеголовый остался в медкабинете.
Мы пошли гулять в лес, и я спросил у Бориса: «Больно?», а он ответил: «Нет», и это меня впечатлило.
Мы все решили отомстить Азизу, кроме Жужуба, который дулся из-за пластыря. Антуан поставил подножку, и Азиз упал в лужу. Когда он поднялся, то был весь грязный и ревел. Он сказал, что мы его толкнули, а мы сказали: «Что за бред», и бородач ушёл с Азизом, а мы остались прыгать по лужам и ломать сухие деревья, пока никто не видит.
* * *
По пятницам после полдника я хожу к психологу.
Мадам Колетт показывает мне чёрно-белые рисунки, и я должен говорить, на что это похоже, или же она даёт мне пластилин, и я должен делать с ним что захочу.
У неё в кабинете есть ещё цветные карандаши, и я могу рисовать ими, если станет скучно, и однажды я попытался нарисовать кукольный театр.
Я показал рисунок мадам Колетт, и она сказала: «Интересно», и я не понял, чего она там нашла интересного, ведь театр у меня совсем не получился, он был больше похож на красную коробку с бантом как на подарках, не знаю почему.
Когда она показывает мне свои чёрно-белые рисунки, я говорю первое, что приходит в голову:
– Живой мертвец играет на трубе.
– Корова ест обезьяну.
– Револьвер убийцы, который охотится на блондинок.
Она спрашивает:
– И откуда он взялся, этот револьвер?
– Ну откуда, из новостей по телевизору.
Иногда я ломаю голову, откуда вообще она берёт все эти вопросы.
После чёрно-белых рисунков мадам Колетт спрашивает, чего бы я сейчас хотел, и я говорю: «Я бы хотел пойти играть с Симоном и Ахмедом», и она меня отпускает. Или же я беру пластилин и играю с ним, леплю разных монстров, как в «Войне миров», и мадам Колетт спрашивает, что это такое, – можно подумать, она никогда не смотрела телевизор.
А иногда я и сам не знаю, что слепил, получается вообще ни на что не похоже, но мадам Колетт уж всегда придумает, что это такое.
Она говорит: «Это сердце?», и я не понимаю, где она тут видит сердце, и говорю: «Нет», и она тогда: «Это мяч?», и так может продолжаться довольно долго, пока наконец я не отвечу: «Да», просто потому что чувствую, что это её порадует, а иногда я говорю: «Это вообще ничего», но она тогда спорит: «Не надо так говорить, Кабачок. Это не может быть ничем. Самое главное – пытаться сделать что-то, что хотя бы на что-нибудь похоже. Понимаешь?», и я киваю головой, потому что мне очень хочется пойти играть с Симоном.
– Ты когда-нибудь думаешь о маме?
– Да, когда смотрю телевизор по понедельникам, или когда бородач пьёт тайком пиво в лесу, или когда разговариваю с Рози или Реймоном.
Она заглядывает в свою тетрадь и громко спрашивает:
– Реймон тебе нравится?
– Ну да, он очень добрый, и даже в прошлый раз привёз мне радиомагнитолу – мне одному, – и сказал, что у него есть сын моего возраста, который на меня похож.
– Хорошо. А как тебе здесь?
– Здесь, у тебя?
– Нет, в «Фонтанах», но мы можем поговорить и о наших встречах, если хочешь.
– Да мне особенно нечего сказать. Все тут очень добрые, кроме урода Азиза, и кормят нас хорошо, чего уж.
Иногда мне страшно надоедают эти вопросы, и я спрашиваю, можно мне уже пойти играть, и мадам Колетт меня отпускает, только перед уходом надо сложить рисунки в ящик со своим именем.
В первую нашу встречу я закрасил имя «Икар» чёрным фломастером и сверху написал разноцветными фломастерами «Кабачок».
Тут у всех детей есть свой ящик, кроме Симона.
Я спросил у мадам Колетт, почему так, и она сказала, что Симон к ней не приходит, и я опять спросил почему, и она ответила, что любопытство – очень дурная черта, и проводила меня до двери.
Тогда я спросил у Симона почему, и он мне сказал: «Потому что я не хочу к ней ходить», и я опять спросил почему, и он ответил: «Кабачок, как же ты иногда бесишь».
Я думаю, что Симон знает всё о нас, но ничего не знает о себе самом.
* * *
Судья не похож на солидного месье в телевизоре, который всегда находит виноватого раньше, чем полицейские. Он совсем худой и, когда стоит, без конца подтягивает штаны, и я кусаю щёку, чтобы не засмеяться, потому что Рози мне сто раз сказала: «Судья – очень достойный человек, веди себя прилично и не смейся над ним».
Рози меня хорошо знает.
Она даже заставила меня плюнуть на землю после того, как я сказал: «Крест из дуба, крест из жести, провалиться мне на месте», она прямо упёрлась: плюнь да плюнь.
– Ты должен произвести хорошее впечатление, хотя бы в первый раз. Так что следи за речью, не ругайся плохими словами, и главное, очень тебя прошу, не умничай, когда отвечаешь на вопросы.
Мадам Пампино тоже здесь, и это нормально, ведь мы с судьёй встречаемся у неё в кабинете, не слоняться же ей по улице, пока мы тут.
Дверь закрыта, а когда дверь мадам Пампино закрыта, никто не решается войти, потому что боится наказания, и даже секретарша не заглядывает в кабинет, потому что недавно директор так на неё посмотрела, что той пришлось бормотать: «Ой, простите, я зайду позже».
– Скажи, малыш, ты помнишь своего папу? – спросил меня судья.
– Нет, я был совсем маленький, когда папа уехал в кругосветное путешествие с козой. Иногда я просил маму мне о нём рассказать, но от неё я узнавал только новые плохие слова. Однажды она сказала мне, что всё зло – от городских вроде папы, которые носят лаковые ботинки и говорят красивые вещи, только правды во всех этих красивых словах не больше, чем в криках петуха.
– А как с мамой произошёл несчастный случай, ты помнишь?
– Нет, не помню, но она мне рассказывала. Однажды она на своём «пежо‐404» возвращалась с ярмарки, на которой ничего не купила, и врезалась в соседский дуб. Его после этого срубили и сделали из него кровать и стол для соседа из-за его плохих бумаг, в которых было написано: «Изъято в счёт невыплаченных долгов». А в бумагах моей мамы было написано: «Инвалид», и, так как папа не оставил нам своего адреса, чтобы мне как-то жить дальше, другой добрый месье сказал маме, что ей больше не нужно работать на заводе, и с тех пор он каждый месяц давал ей денег, чтобы она могла покупать еду и рубашки моего размера.
– А как у вас с мамой обстояли дела до аварии?
– Отлично. Когда мама ещё ходила на завод, я просыпался с будильником, который кричал мне в самое ухо, готовил себе завтрак, большую чашку горячего шоколада и бутерброд с клубничным джемом, надевал ранец и бежал ловить школьный автобус. Когда я возвращался из школы, мама ждала меня в кухне с большой чашкой молока и бутербродами с маслом и сахарной пудрой, и я рассказывал ей, как прошёл день, как я выиграл в шарики на перемене у толстяка Марселя, или как учительница села на стул, к которому была приклеена жвачка Грегори, и нам пришлось писать очень много строчек наказания, потому что никто не захотел выдавать Грегори, у которого мы потом забрали его коллекцию марок, и мама очень смеялась, и я тоже. Тогда она тоже могла выпить банку пива, но не много банок подряд. Перед тем как сесть смотреть телевизор, она помогала мне сделать уроки, и я не так часто смотрел в окно на соседского сына, и у меня были самые лучшие отметки в школе, и она не плакала из-за пустяков.
– Всё испортилось после аварии, да?
– Да, она пила много пива, всё время смотрела телевизор, совсем его не выключала, и её старый домашний халат стал весь грязный, и тапочки продырявились, так что пальцы торчали наружу. Она совсем перестала проверять мои уроки, и больше не смотрела, что я пишу в тетрадях, и, когда её вызывали в школу, туда не ходила. Она всё время кричала, обычно из-за какой-нибудь ерунды или вообще ни из-за чего, как будто я глухой, – ведь дома никого, кроме нас двоих, не было, и я часто забирался на чердак и там мог ни о чём не беспокоиться – из-за её ноги. Я слышал, как она кричит: «Кабачок! Не заставляй меня подниматься!», но я же знал, что она не может подняться, поэтому просто ничего не отвечал и играл в футбол яблоками. Тогда она кричала громче: «Ах ты дрянь, вот только слезь, и я тебе задам!», и я засыпал прямо на полу, чтобы она забыла меня побить. На следующее утро я убегал в школу без завтрака, а вечером возвращался с букетом цветов, которые набрал по дороге домой. Мама говорила: «О, Кабачок, какая прелесть, какие красивые цветы! Как тебя, такого милого, не простить?», и я в ответ кивал, но не успевал выдохнуть с облегчением, как получал такую затрещину, что у меня потом ещё долго оставался на щеке след от пальцев. Я тёр лицо и смотрел на неё так, как смотрят ковбои на краснокожих перед тем, как снять с них скальп, я глотал слёзы, сжимал кулаки и говорил: «Берегись, а то я сниму с тебя скальп!» Мама закатывала глаза и говорила потолку: «Нет, это не Кабачок, а какой-то невозможный придурок», и шла наливать воду в вазу, чтобы поставить мои цветы, и напевала себе под нос песню Селин Дион. Вот какая у меня была мама. Сначала плакала, потом забывала, из-за чего плакала, и начинала петь, а потом садилась смотреть телевизор, и всё, меня больше нет.
– Что значит – тебя больше нет?
– Если ей нужно было что-то мне сказать, она говорила это телевизору. Когда я возвращался из школы, мама сидела в старом кресле с пультом от телевизора в одной руке и банкой пива в другой. Она говорила телевизору: «Пойди вымой руки», или «Слушай, придурок, чего ты её не целуешь?», или «Пойди-ка принеси ещё одну из холодильника», или «Да она одевается как потаскушка». Я мыл руки. Вынимал у неё из рук пустую банку и вкладывал туда новую. Шёл к себе в комнату и делал уроки, чтобы порадовать учительницу, или смотрел в окно на соседского типа, он валялся в грязи вместе со свиньями, и я ему завидовал. Иногда я спускался вниз и видел, что мама спит перед телевизором, а вокруг целая гора банок из-под пива. Если я выключал телевизор, она просыпалась, и мне тогда влетало по первое число, поэтому я перестал выключать телевизор, только собирал как можно тише пустые банки и выбрасывал их в мусорное ведро, а потом поднимался к себе и ложился спать.
– А сам ты тоже смотрел телевизор?
– О да. Телевизор – это круто. Особенно я люблю новости, это как бы такой фильм со сплошными катастрофами, и они идут не слишком долго, так что под них не засыпаешь. А потом показывают передачу про плохую погоду. Ведущая объявляет дождь, грозы и бури. «А землетрясение? – спрашивает мама у ведущей. – Его вы оставили на послезавтра?» Ведущая улыбается маме и говорит: «Циклон Амандина, пришедший с Карибского моря, виден на наших снимках со спутника». «Мама, что такое циклон?» – спрашиваю я. «Жестокий ураган, который срывает крыши с домов», – отвечает она. «Понятно. А почему жестокий ураган зовут женским именем?» А она отвечает: «Потому что жестокие ураганы – это всегда женщины, как та коза, с которой сбежал твой папаша». Я спрашиваю: «Ты думаешь, коза способна сорвать крышу с дома?», а она отвечает: «Кабачок, ты вымотал мне все нервы своими вопросами. Если не замолчишь, отправлю тебя в постель».
– И больше ты ничего по телевизору не смотрел?
– Ну почему, смотрел. «Я выбираю», «Вопросы для чемпиона», «Поговорим», «Красный ковёр», «Кто хочет стать миллионером», вот это всё. Мы ели перед телевизором, а потом я часто засыпал и просыпался из-за того, что мама бросала в меня банку из-под пива и говорила телевизору: «Уже поздно, ложись спать». А иногда, когда мы смотрели какой-нибудь фильм, мама очень много плакала. Она говорила, что сцены любви напоминают ей о моём придурке-отце, она тогда делала большой глоток пива и ругала на чём свет стоит мужчин, которые все как один «сволочи, бездельники и трусы», а я ей говорил, что я ведь тоже однажды стану мужчиной, и тогда она немного успокаивалась. Она ещё какое-то время плакала, сморкалась в бумажную салфетку и говорила: «Это правда, ты тоже однажды станешь мужчиной и тоже бросишь меня ради какой-нибудь козы». И после этого она рыдала ещё сильнее, чем раньше. Тогда я говорил ей, что козы мне совсем не нравятся и что я никогда её не брошу, потому что она готовит очень вкусное пюре. От этого она смеялась и говорила телевизору: «Иди ложись», и я целовал её в лоб и шёл к себе в комнату, и мне было очень грустно. Я думал о своём папе-великане, о том, как он витает в облаках, и говорил себе, что небо обидело маму и что в один прекрасный день я отомщу ему, как делают в фильмах, я убью небо, чтобы никто больше никогда не видел туч, из которых льются одни только несчастья.
– Что ж… Может, выпьешь воды, малыш? – спросил меня судья и продолжил грызть кончик ручки и смотреть в свои бумаги, которые исписаны вдоль и поперёк.
– Да, месье, спасибо. И после этого мне можно будет пойти играть? Дело не в том, что мне с вами скучно, но дело в том, что я обещал Симону, что дам ему выиграть у меня в шарики, хотя я, конечно, наврал.
– Икар! – одёрнула меня мадам Пампино, как будто я сказал плохое слово.
– Нет-нет, ничего, мадам Пампино, – сказал судья. – Я много всего записал. У меня ещё только один, самый последний вопрос, малыш. Тебе нравится здесь?
Я выпил стакан воды и только потом ответил:
– Ну да, тут вкусно кормят, у меня много друзей. С телевизором, правда, не очень. Нам ничего не разрешают смотреть, кроме мультфильмов по видеомагнитофону. Рози говорит, что новости – это не для детей, и фильмы с разными телепередачами тоже. Рози вообще не любит телевизор. А зря. Она могла бы сама поучаствовать в передаче «Я выбираю», где потом смотришься в зеркало, а ты стал совсем другим.
Это очень насмешило мадам Пампино.
А судья поднялся, улыбнулся и опять подтянул штаны.
– Малыш, по-моему, ты очень хороший мальчик. Замечательно, что в тебе есть оптимизм, он тебя не раз выручит в трудную минуту.
Я ничего не понял, но улыбнулся в ответ и подумал о Рози, которая будет мною довольна.
По-моему, я произвёл на него благоприятное впечатление.
– Теперь можно я пойду?
Мадам Пампино взглянула на судью, а потом они оба ласково посмотрели на меня.
– Да, Кабачок, беги к друзьям, – сказала директор. – Только не шумите, как вчера! Чтобы я вас не слышала из своего кабинета.
– Мы будем тихо, честное слово!
Я попятился к выходу и с большой радостью закрыл за собой дверь.
* * *
Сегодня воскресенье, и я жду Реймона, включаю радио, но там передают Азнавура, а это полная ерунда, поэтому я жму на кнопку, чтобы переключиться на другой канал, и слышу диско – Рози всегда с отвращением кривит рот, когда произносит это слово, но лично мне диско очень даже нравится. Ахмед ушёл к учителю, и Симон тоже уехал, не захотел говорить куда.
Сегодня утром я поднялся на последний этаж «Фонтанов» и постучался в дверь к Рози.
– Кто там?
– Э-э-э… Я, Кабачок.
Рози открыла дверь, на ней были домашний халат и тапочки, и я сразу подумал о маме, хотя у неё-то халат всегда был грязный, а тапочки – рваные.
– Рози, слушай, ты знаешь, куда уехал Симон?
– Да.
– Ну тогда скажи мне!
Рози погладила меня по голове.
– Не кричи, мой дорогой, я не глухая. Я не могу сказать тебе, куда уехал Симон. Захочет – сам расскажет.
– Вот отстой, – сказал я.
Рози покраснела:
– Чтобы я не слышала таких слов, а не то сейчас же отправишься к себе в комнату.
Я сразу стал очень послушным, потому что мне совсем не хотелось схлопотать по первое число.
– Ну пожалуйста, Рози!
– Если бы у тебя был секрет, я бы его никому не выдала – ну, если бы ты, конечно, сам меня об этом не попросил. А Симон не просил меня ничего тебе рассказать.
– Он просто забыл.
Рози закатила глаза к потолку:
– Послушай, хватит, будь человеком, не приставай, я ничего тебе не скажу. А разве Реймон сегодня не приезжает?
– Ещё как приезжает, можешь не сомневаться.
– Тогда марш к себе в комнату.
И она захлопнула дверь.
Рози – единственная питательница, которая ночует в приюте.
Мишель, Франсуа, Полина и все остальные живут в своих собственных домах.
А вот Рози любит нас слишком сильно, чтобы жить где-то в другом месте.
Ей не нужно никуда уезжать на выходные, поэтому она может по воскресеньям утешать Беатрису, а ещё нам разрешается стучаться к ней в комнату, если срочно понадобится о чём-то рассказать, и иногда она даже приглашает нас внутрь и готовит чай, но на этот раз мне не досталось ни чая, ничего.
Я пошёл в нашу спальню и стал смотреть в окно, из которого видны парк, галька на дорожках, деревья наказаний, чёрные решётки, а немного дальше – шоссе, на котором полно гудрона, река, ну а за ней – сплошная трава, деревья и кусочки домов. Из животных здесь только один осёл, но к нему нельзя приближаться, потому что он кусается. Рози говорит, он озверел из-за детей, которые дёргали его за уши и хвост.
Но вот наконец под окнами останавливается машина Реймона с синим помпоном на крыше, и я кубарем качусь по лестнице.
У полицейского рубашка всегда выбивается из штанов, потому что у него большой живот, и под курткой он вечно мокрый, как будто бы вместе с ним в машине ехало солнце.
Он протянул руки мне навстречу, и я бросился ему на шею.
– Ну как ты, малыш? – спросил Реймон своим низким голосом, и я рассказал ему про среду, когда мы играли в футбол и загасили Азиза.
– Что это ещё за слово – «загасили»? Кто тебя научил так говорить?
– Вообще-то Симон.
– А, тот ещё прохвост.
– Что значит «прохвост»?
– Это значит «несносный ребёнок».
– Тогда почему ты прямо так и не говоришь – «несносный ребёнок»? Так бы я сразу понял.
– Потому что «несносный ребёнок» – так говорят только бабушки.
– Но ты уже два раза так сказал!
И мы оба засмеялись, и погода была хорошая, так что мы пошли прогуляться по дороге, на которой полно гудрона.
Я протолкнул свою ладонь в его, и она там вся целиком исчезла.
Реймон мне улыбнулся, даже его глаза улыбнулись, и лохматые брови встретились друг с другом.
– Знаешь, я привёз тебе фотографию своего сына, его зовут Виктор.
И он показал мне фотографию Виктора, которого держит на руках женщина в жёлтой блузке, и мне совсем не показалось, что Виктор на меня похож.
– А что это за женщина?
– Это моя жена. – Глаза Реймона засветились ещё ярче. – Она тоже перебралась на небо.
– Почему?
– Потому что сильно заболела, но тебе ни к чему слушать такие грустные истории. Ну как, тебе тоже кажется, что вы с Виктором похожи?
И я ответил «да», чтобы Реймону было приятно. У меня светлые волосы, а у него тёмные, у меня глаза голубые, а у него карие, а главное, я бы ни за что не согласился, чтобы меня вот так причесали.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?