Читать книгу "Король нищих"

– Я живу в одном из старинных домов, – сказала она отцу Лёфло, – и вокруг меня нет ничего, кроме неба, моря и песчаных пустошей. Здесь наши молитвы не встречают преград, и души наши в покое. У меня нет никакого желания быть монашкой, даже если этого хочет господин де Поль…

Лёфло уехал, не сумев добиться большего. Зато герцогиня де Рец изредка стала удостаивать своим присутствием дом у моря. Вмешательство господина Венсана оказалось полезным хотя бы в том, что отныне знатная дама ни за что на свете не попыталась бы вредить той, кого считала любовницей герцога де Бофора. Вместо этого она, казалось, поставила себе целью склонить Сильви к монашеской жизни: герцогиня верила, что это лучший способ избегнуть всех горестей мира сего.

Сначала Сильви покорно выслушивала герцогиню, но скоро проповеди Екатерины ей надоели до смерти. Поэтому Сильви заключила соглашение с юным Гвендалом, мальчишкой с мельницы в Танги Дрю, чьи крылья медленно вращались на другом берегу гавани Спасения. Как только Гвендал замечал герцогский экипаж, он со всех ног мчался сообщить об этом, что позволяло Сильви искать убежище на пустоши или в маленькой пещере в скалах. И Жаннете приходилось со всей возможной почтительностью объяснять герцогине, что ее юная госпожа обожает уединяться на природе, чтобы предаваться мыслям о Господе, а может быть, и внимать его зову.

Самое невероятное состояло в том, что Жаннета почти не лгала. Природа острова завораживала Сильви. Особенно ее влекло море. Она могла подолгу, не отрываясь, наблюдать за игрой волн, то слабых и тихих, то гулких, пенистых и горделивых. Если эти волны не были бы помехой рыбакам, а среди них у Сильви уже появились друзья, она отдавала бы предпочтение штормовой погоде, ибо именно в ней воплощалось всесилие океана. Она знала, что когда-то Франсуа, как и теперь она, тоже любил смотреть на море, и счастье ступать по следам своего друга утешало Сильви, делая ее почти счастливой.

Она никогда не спускалась в деревню и, если было возможно, избегала визитов в резиденцию семейства де Гонди. Длинная узкая бухта, служившая продолжением порта, для Сильви оставалась границей, пересекать которую у нее не было желания. Свои христианские обязанности Сильви прилежно исполняла в маленькой церкви Розриер ближайшей от ее дома деревушки; приходский священник подружился с Корантеном, они вместе выходили в море на рыбную ловлю. Постепенно местные жители привыкли к этой неизменно одетой в черное девушке, которая, как они говорили, носит траур, хотя не уточняли по кому именно. Кроме того, Сильви обожала детей, к числу которых еще недавно и сама принадлежала, и вся окрестная ребятня сразу это почувствовала. Но офицеры из крепости, которые пытались добиться права быть принятыми в ее доме, были столь же учтиво, сколь и твердо отвергнуты. Все жившие в доме у моря знали хрупкость женской репутации.

Дни шли за днями, миновала одна зима, за ней другая. Ничто не нарушало неторопливого течения времени на, казалось бы, Богом забытом острове.

– Скоро Сильви исполнится восемнадцать лет, и она прехорошенькая, – как-то сказала Жаннета Корантену, который просто пропадал от тоски и однообразия жизни. – Сколько еще она пробудет здесь, вдали от людей и света? Если бы до нас доходили хоть какие-нибудь новости, а то кажется, будто весь мир о нас забыл…

– На континенте ее считают умершей, да и нас, наверное, тоже. А покойникам писем не пишут.

– Но и в замке, и в городке люди понятия не имеют, что происходит в Париже. А ведь господин герцог, по-моему, любит принимать гостей.

– Конечно, но приемы обходятся дорого, да и к тому же я слышал разговоры, будто его состояние необратимо тает. Герцогиня же под этим предлогом тратит меньше.

– Даже аббат, которому Сильви обязана своим спасением, не вернулся! Он был такой забавный.

– У него, вероятно, другие, не менее важные дела!

И Корантен, как истинный бретонец, все же не настолько ее презирал, хотя и находил эту жизнь несколько однообразной. Он оставил Жаннету вздыхать в одиночестве у очага, а сам отправился ставить удочки, а после этого пропустить стаканчик-другой сидра у своего друга-мельника…

Весенним утром, когда остров, казалось, обновил все свои краски, Корантен спустился в порт, чтобы встретить лодки, возвращавшиеся с ночного лова. Казалось, что уже настали теплые летние дни; погода стояла мягкая, море было гладкое, словно атласное покрывало. В порту вовсю кипела работа. С лодок на причал не только ручьями струились великолепные серебристо-синеватые сардины, но и с двух барж сгружали камни, предназначенные для ремонта северной башни цитадели. Хотя герцог де Рец и был полновластным хозяином острова, он обязан был заботиться о собственной безопасности и поддерживать в боевом состоянии укрепления, когда-то выстроенные его предками. Именно этих расходов он не мог избежать, несмотря на то, что его, частью растраченное, состояние с каждым днем делало это все затруднительнее…

Но внимание Корантена привлекло другое судно: оно под флагом епископа Ванского маневрировало, причаливая. Корантен хорошо знал это судно, потому что много раз наблюдал, как оно доставляло на остров самого прелата, совершающего пасторский визит, гостей или же забирало овощи для кухни епископа: на огородах Бель-Иля выращивались овощи отменного качества. В это утро Корантен увидел, как на причал сошла дама в сопровождении камеристки и четырех вооруженных слуг. Едва дама откинула за спину бархатный капюшон, открыв красивое молодое лицо и пышные золотистые волосы, Корантен с радостью ее узнал и, не устояв на месте, побежал к ней: это была Мари д'Отфор!

Забыв о всякой осторожности и думая лишь о том удовольствии, какое приезд дамы доставит Сильви, он уже собирался окликнуть Мари, когда его удержала на месте одна мысль: камеристка королевы принадлежала обществу, куда Сильви больше не имела доступа и для которого была лишь загробной тенью.

Не без сожаления он повернулся и побежал назад, но Мари д'Отфор его заметила и послала вдогонку одного из слуг.

– Пожалуйста, остановитесь, – запыхавшись, проговорил юноша. – Моя госпожа хочет говорить с вами!

Корантен отринул все сомнения. Карта была слишком хороша, чтобы ее не разыграть, и через несколько минут он уже склонился в поклоне перед молодой женщиной, которая приветливо ему улыбалась.

– Она чувствует себя хорошо?

– Вполне, мадам, – запыхавшись, ответил он.

– Передайте ей, что я непременно приду после обеда. Приличия обязывают меня остановиться у герцогини де Рец, но потом я попрошу проводить меня к Сильви. Ведь я и приехала сюда ради нее…

– Она будет счастлива, мадам. Но, надеюсь, вы не привезли никаких дурных вестей?

– Когда люди не виделись более двух лет, неизбежно случается всякое, но я не считаю, что плохих новостей больше! Ступайте, друг мой, скажите ей о моем приезде.

Корантен не заставил просить себя дважды. Он бросился к дому так стремительно, что, войдя, без сил рухнул на скамью у очага. Его новость прозвучала, словно победный звук фанфар:

– Мадемуазель д'Отфор! Она здесь и скоро придет к мадемуазель Сильви.

– Ступай скажи Сильви! Она внизу ловит креветок в отмелях. Господи Боже! Я сгораю от нетерпения узнать, какие новости она привезла! О Господи! Мне же надо прибраться! Это не дом, а настоящий хлев!

Жаннета, конечно, преувеличивала, но, как только Корантен убежал вниз, на берег, она перевернула все вверх дном. Она убиралась так неистово, что даже не услышала радостного крика Сильви. Для изгнанницы приезд подруги был ответом на те молитвы, в которых она просила каким-то образом послать ей весточку о Франсуа. Столь долгое неведение становилось для Сильви невыносимым…

Когда пришла Мари, подруги без слов упали в объятия друг друга; они были слишком взволнованы, чтобы говорить. Взявшись за руки, они сели на каменную скамью возле дома в зарослях дрока. Сильви была так рада, что никак не могла вновь обрести дар слова и лишь смотрела на подругу с блаженной улыбкой и сияющими, полными слез глазами. Мари чувствовала, как пальцы Сильви дрожат в ее руках.

– Моя дорогая, я приехала за вами, – сказала она с несвойственной ей нежностью. – Пора возвращаться в мир живых.

– Вас прислал Франсуа?

– Нет, Боже упаси! Ваш герой в армии вместе с королем, который сейчас осаждает Аррас. Двор находится в Амьене. Хочу прибавить, что аббат де Гонди – он целует вам ручки – полностью меня поддерживает. Мы с ним полагаем, что продолжать оставаться здесь для вас уже небезопасно.

Улыбка Сильви померкла.

– Значит, аббат вернулся из Италии?

– Давно! Этот человек не способен долго жить вдали от Королевской площади. Более того, поскольку нет большего проныры и интригана, чем он, аббату удалось узнать совершенно необыкновенные вещи. Например, что начальник полиции родом из Дофине, его семья живет в Ларош-Бернар и он подумывает там поселиться, когда совсем отойдет от дел. Это случится скоро, ибо он едва уцелел после двух покушений и очень нуждается в перемене обстановки.

Мрачное имя ее палача, упомянутое под небом острова, заставило содрогнуться мертвенно побледневшую Сильви.

– А где находится Ларош-Бернар?

– Совсем недалеко отсюда. Он по пути в Пириак, откуда отплывают суда. Вот почему, повторяю, я приехала забрать вас отсюда – ведь такая близость представляется мне небезопасной.

– И упрятать меня в монастырь, как того желает господин Венсан де Поль, а следовательно, и герцог де Бофор; кстати, об этом же мечтает госпожа де Гонди, но я предпочитаю рискнуть и остаться здесь. Я здесь не одна; меня охраняют, да и я сама могу постоять за себя…

– Что за глупости, дорогая! Кто говорит о монастыре?! – весело рассмеялась Мари. – Я достаточно знакома с вами, чтобы не знать о вашей нелюбви к монастырям. Я увожу вас…

– В Париж? – воскликнула Сильви, вновь охваченная надеждой. – Королева опять зовет меня к себе?

Теперь помрачнела Мари.

– Королева считает вас умершей, моя милая. Признаюсь вам откровенно: она даже не оплакивала вас. Я всегда любила королеву, но вынуждена признать, что она женщина забывчивая, эгоистичная и, кажется, не слишком умная!

Наступившее молчание дало Сильви время поразмыслить над словами Мари.

– Никогда не подумала бы, что смогу услышать от вас подобное, – с грустью промолвила она. – Но я думаю вот о чем: если двор в Амьене, почему вы здесь?

– Потому что я больше не служу при дворе, Сильви.

– Вы уже не камеристка?

– Нет! Я даже удалена от двора в угоду господину де Сен-Мару! Вы помните господина де Сен-Мара, того прелестного офицера из кардинальской гвардии, который сопровождал вас к Ришелье и с отчаянным упорством отказывался от должности гардеробмейстера короля?

– Его трудно забыть. Он был такой очаровательный…

– Сейчас его очарование сильно поблекло. Вплоть до прошлого года я, вы, наверное, это помните, была… преемницей мадемуазель де Лафайет. Король настойчиво за мной ухаживал, не замечал никого, если я не слишком им помыкала, и не спускал с меня глаз, когда я помыкала им. Он устраивал в мою честь празднества, сочинял балеты, в которых мы вместе танцевали. После рождения его светлости дофина двор безумно веселился…

– Но неужели вы…

– Что? Уступила королю? За кого вы меня принимаете? Он волен любить меня или не любить – это его забота. Кстати, я никогда не просила у него ни милостей, ни должностей; правда, один раз я просила короля сначала назначить мою бабушку гувернанткой дофина, потом фрейлиной вместо госпожи де Сенесе. Он мне отказал, и я поняла почему…

– Но при чем здесь господин де Сен-Мар?

– Как при чем? Просто-напросто сегодня он – фаворит короля. Кардинал ненавидит меня, и он наконец сделал мастерский ход. Этот молокосос Сен-Мар водит короля за нос! Он осыпан золотом и даже потребовал должность главного конюшего, которую он непременно получит. Его будут именовать господин обер-шталмейстер… что не помешает ему каждую ночь, как только король отойдет ко сну, бегать в Маре, чтобы встречаться там со своей любовницей, красавицей Марион Делорм.

– Значит, он занял ваше место в сердце короля?

– Конечно! Но этого ему показалось мало. Чтобы упрочить свою власть над нашим повелителем, он пожелал царить в нем единовластно и потребовал моего ухода! Я предполагаю, здесь не обошлось без вмешательства кардинала… После этого мне дали понять, что мое присутствие в Сен-Жермене больше нежелательно. В одно прекрасное утро, как когда-то Луизу де Лафайет, меня – в присутствии всего двора! – ждала карета, чтобы отвезти к моей семье.

Голос Мари дрогнул, в нем слышалось еле сдерживаемое рыдание. Сильви догадывалась, как тяжело было гордячке д'Отфор это публичное унижение.

– Но в чем вас упрекают?

– В том, что я им больше не нравлюсь… и даже беспокою их! – в ярости воскликнула она. – Король, наверное, почувствовал, как я переживаю, ибо в ту минуту, когда я склонилась в прощальном поклоне, протянул мне руку со словами: «Выходите замуж! Я дам вам приданое…»

– Во всяком случае он удалил вас от двора без явного повода. А как отнеслась к этому королева?

Мари сокрушенно пожала плечами.

– Когда мы были наедине, она меня поцеловала, но не сделала ничего, чтобы я осталась. К тому же… она снова беременна!

От удивления Сильви широко раскрыла глаза.

– Но от кого? Неужели Франсуа…

– Помилуйте, он тут ни при чем. Кстати, я даже еще не знаю, как он отнесется к этой новости.

– От кого же тогда?

На этот раз Мари рассмеялась, и Сильви, вновь услышав веселый смех подруги, подумала, что ее горе, наверное, не столько велико, как та сама считает.

– Кажется, вы совсем не верите в добродетель вашей королевы? – улыбнулась Мари. – Ребенок от короля, дитя мое! От короля, которого Сен-Мар, если можно так выразиться, силой затащил в постель королевы, угрожая королю, что тот не увидит его по крайней мере целый месяц! О, фаворит обладает огромной властью: он утверждает, что необходимо своевременно позаботиться о королевском потомстве, пока еще королева может рожать. Роды ожидаются в сентябре… Но это отнюдь не означает, что король стал любить свою жену! Он подозревает ее в неверности больше, чем когда-либо раньше. Именно поэтому я на него не слишком сержусь. Тем более, что новая фрейлина королевы госпожа де Брассак всей душой предана кардиналу, как, впрочем, и ее супруг, назначенный так кстати и одновременно с ней суперинтендантом свиты королевы. Жаль, но мне кажется, что время чудесных любовных авантюр кончилось…

– Ничего не кончилось, если она по-прежнему любит Франсуа так же, как и он ее!

– Такое чувство действительно было у королевы, когда я уезжала. Хотя…

– Что?

– Вы помните о тех прекрасных подарках, которые королева получала из Италии, когда вынашивала дофина?

– Конечно. Их присылал некий папский прелат по имени Маз… Маз…

– Мазарини! Так вот, в январе он вернулся во Францию, чтобы заменить отца Жозефа и стать доверенным человеком Ришелье. Королева охотно его принимает… Негодяй! – вдруг снова вспыхнула гордая д'Отфор. – Этот лжесвященник – законченный интриган, он сын слуги принца Колонна! И он еще смеет расшаркиваться перед королевой Франции!

– Я помню, как вы его презирали прежде. Кажется, вы и сейчас любите его не больше?

– Я ненавижу его. Тем более, что он, по словам моей бабушки, похож на покойного лорда Бэкингема! Такое сходство опасно!

– Бедный Франсуа! – прошептала Сильви, уже готовая пожалеть того, кого беззаветно любила, но кто, казалось, о ней совсем забыл…

Мари прикусила язык. Она хотела было сказать, что Бофор вряд ли заслуживает жалости, но вовремя спохватилась, решив, что пока Сильви хватит сказанного. Мари встала, отряхнув платье, к которому прилипли цветочки дрока.

– На сегодня разговоров довольно! Вам надо собраться, Сильви, мы уезжаем завтра, с утренним приливом…

– Но куда вы меня повезете? Мне здесь хорошо, я почти счастлива, – сказала Сильви, широким жестом обводя морской пейзаж.

– Ваше счастье продлится недолго, если вас найдет Лафма. Вас могут похитить в любую минуту. А я увезу вас к моей бабушке, в замок Ла-Флот. Именно туда я отправлена под арест, и будет лучше, если я окажусь там как можно раньше…

– Я буду рада поехать с вами, и мои друзья тоже, но что скажет господин де Бофор, который предпринял столько усилий, чтобы надежно спрятать меня здесь?

– Я думаю, у вас будет возможность спросить об этом у него: от замка Ла-Флот до замка Вандом всего десять лье.

Лицо Сильви залилось краской, а глаза оживленно заблестели.

– Правда?

– Разве когда-нибудь я лгала вам, моя милая? Скажу больше: моя бабушка из рода дю Белле – сами видите, что вместе с Бертраном де Борном, который носил титул виконт д'Отфор, в нашей семье хватает поэтов, – а ее племянник Клод сейчас комендант замка Вандом.

При этих словах Сильви кинулась Мари на шею и воскликнула:

– Пойду скажу, чтобы все приготовили для нашего отъезда…

Она уже побежала в дом, но вдруг передумала и медленно вернулась к подруге; глядя на нее опечаленными глазами, Сильви тихо сказала:

– Наверное, я обязана пойти к герцогине де Рец и выразить ей мое почтение…

– А вы от этой перспективы в восторге, не так ли? Успокойтесь, об этом не может быть и речи. Ваш отъезд должен пройти тайно, а прилив начинается в пять утра. Кроме того, этот дом принадлежит вам, и вы вправе совершить небольшую поездку, не спрашивая разрешения у герцогини. Теперь я вас покидаю: у вас много дел, да и у меня тоже. Двое моих слуг придут ночью за вашими вещами…

– У нас почти ничего нет!

– Значит, им будет легче нести. А у вас хватит храбрости в темноте пешком добраться до порта?

– Конечно. Это недалеко.

– Будьте там в половине пятого. Корабль называется «Святой Корнелий», капитан предупрежден.

– Если вы хотите сохранить наш отъезд в тайне, не посылайте к нам ваших слуг. Повторяю, что вещей у нас совсем мало: это дорожные сумки, они легкие. Да и Корантен – мужчина сильный.

– Вы правы. Я действительно никудышная заговорщица.

– У меня всегда было другое впечатление. Но мы правда будем устраивать заговор?

– Только этим мы и будем заниматься! Но, разумеется, это будет заговор не против короля или королевы, а против этого окаянного первого министра, преданного ему Мазарини и этого негодяя Лафма!

Еще не рассвело, когда «Святой Корнелий» вышел из порта. Маяк, указывающий вход в порт, еще горел, и его красные отблески плясали на волнах, которые в это утро были довольно сильными. Обогнув северо-западный мыс острова Уа, они встретили судно, идущее из Пириака. На нем был лишь один пассажир. Это был Никола Арди, без сомнения, лучший сыщик Лафма, которого начальник полиции под видом торговца галантереей послал к обитателям Бель-Иля, чтобы тот выведал все о происходящем на острове. Получив информацию, Лафма бы решил, стоит ли ему самому приезжать на остров. Моряки-рыбаки приветствовали друг друга при встрече. Их пассажиру, сидящему в трюме, и в голову не могло прийти, кто покидал остров на встречном судне. Да и вряд ли кто-нибудь мог узнать обеих женщин, закутанных в просторные плащи с опущенными капюшонами.

Сильви, счастливой оттого, что едет навстречу Франсуа, была приятна легкая качка. Поскольку она много раз выходила в море вместе с Корантеном на рыбацком судне, Сильви знала, что море – ее друг.

Когда рассвело, остров был уже далеко позади. Его высокие прибрежные скалы смутными силуэтами проступали в серой дымке на горизонте. И вдруг Сильви сказала с чувством:

– Как бы я хотела снова вернуться сюда! Трудно даже передать словами, как прекрасен этот остров!

– Ваш дорогой Франсуа мне об этом все уши прожужжал, – сказала Мари. – И он прав, насколько я могу судить по тому, что видела…

– Не будь там некоторых не очень-то симпатичных людей, на Бель-Иле можно было бы жить вполне счастливо…

– То же самое, дорогая моя, можно сказать о многих других местах на земле! Мне остается лишь надеяться, что вам понравится и то место, куда я вас привезу…

Часть вторая
Беспокойная дорога

5. Край поэтов

Мари д'Отфор, подобно Теофрасту Ренодо, ошибалась, считая, что герцог де Бофор разлюбил королеву. Скандальная связь герцога с красавицей Марией де Монбазон прежде всего объяснялась необходимостью заставить говорить о себе достаточно громко, чтобы слухи дошли до ушей королевы, и выставлять напоказ любовницу, способную возбудить ревность любой женщины.

Франсуа пустился в эту авантюру после того, как прочитал в «Газетт де Франс» сообщение о новой беременности Анны Австрийской. Отлично зная, что на сей раз он ни при чем, разъяренный Франсуа немедленно примчался в Сен-Жермен, куда, покинув старый Лувр, где велись ремонтные работы, переселился двор после ликующего сообщения о долгожданном рождении дофина. Воздух в Сен-Жермене был гораздо чище, чем в Париже, а расположенные террасами сады, которые с наступлением погожих дней источали нежные ароматы, сменили шум и зловоние столицы. Этот новый переезд навел Франсуа на одну-единственную мысль: та, кого он любит, живет слишком далеко от его родного поместья, и во дворце Сен-Жермен, где нельзя ничего утаить, с ней невозможно будет встретиться с глазу на глаз. Однако он, сжигаемый безумной ревностью, прискакал сюда из Парижа один, без конюшего, с навязчивой мыслью, что с первого взгляда разгадает мужчину, который сменил его в сердце и в постели возлюбленной: Франсуа отказывался верить, что этим мужчиной был король.

В эти первые дни января дороги были отвратительны: неожиданная оттепель превратила снег в грязь, замерзшие лужи – в вязкие рытвины. Длинная вереница карет медленно ползла к дворцу. Взбешенный всадник обгонял их, вызывая протесты пассажиров карет; когда он наконец спрыгнул с коня у парадной лестницы Нового замка, то заметил, что его сапоги и свободный дорожный плащ забрызганы грязью – в таком виде он не мог появиться в замке. Плащ он швырнул слуге, который оказался столь предупредительным, что почистил ему сапоги, чтобы они не слишком пачкали ковры в королевских покоях. Все-таки вид герцога де Бофора был небезупречен, когда он вошел в большой кабинет, в котором принимала королева.

Здесь собралось многолюдное общество, видеть которое Бофору явно не хотелось. Тем более, что милую госпожу де Сенесе сменила самоуверенная мадам, довольно красивая, но напускавшая на себя вид испанской дуэньи; Аврора уже не оживляла салон своим звонким смехом и язвительными репликами. Хотя лица фрейлин, столпившихся в углу, были ему хорошо знакомы, герцог де Бофор поймал себя на мысли, что ищет среди них бойкое личико и блестящие волосы, перевязанные желтыми лентами… Сама атмосфера при дворе тоже стала иной. Герцог не сомневался, что видеть его при дворе не желали ни король, ни кардинал, но Бофор не предполагал, что его будут разглядывать с таким нескрываемым, даже вызывающим любопытством. Кто-то попытался остановить его, крепко взяв за руку, но герцог резко отстранился, даже не взглянув на задержавшего его человека. Он видел только королеву в розовом атласном платье с белыми кружевами, которые обрамляли ее прелестную грудь. Она, улыбаясь, беседовала со смуглым, худым, приятным мужчиной в черном, отделанном фиолетовым бархатом облачении придворного аббата. Незнакомец разговаривал с Анной Австрийской весьма непринужденно.

Королева показалась герцогу еще более красивой и желанной, чем была в его воспоминаниях, и он стоял, не смея подойти ближе, когда она, вздрогнув от удивления, заметила его и воскликнула:

– Ах, вот и вы, господин де Бофор! Подойдите же сюда, чтобы мы вас пожурили! В последнее время вы у нас совсем редкий гость…

Эти приветливые слова могли бы несколько успокоить Франсуа, но светский и равнодушный тон, каким они были произнесены, лишал их всякого значения. К тому же аббат повернулся, и порыв гнева заглушил разочарование Франсуа: после их первой встречи несколько лет назад, когда аббат был папским нунцием, герцог де Бофор понял, что ему всегда будет ненавистен папский прелат Мазарини.

Последний, однако, поклонился, расплывшись в ослепительной улыбке, свойственной тем людям, которые хотят нравиться всем, тогда как Анна Австрийская пыталась представить их друг другу:

– Наверное, вы незнакомы с…

Имени она произнести не успела. Герцог де Бофор – глаза его метали молнии – ответил, едва кивнув головой:

– О, я уже встречался с господином аббатом, но не думал, что он вернется во Францию…

Ответить герцогу поспешил сам Мазарини. Любезно поклонившись и еще более любезно улыбаясь, он, поведя тонкими, галантно вздернутыми усиками, произнес бархатным, с певучим французским выговором голосом:

– Его преосвященство кардинал де Ришелье призвал меня к себе помочь ему в столь тяжких трудах.

– Я не люблю кардинала, но он хотя бы француз. На кой черт ему понадобился какой-то итальянец?

– Бофор! – с гневом вскричала королева. – Вы забываетесь, и это происходит слишком часто и совсем мне не нравится…

– Не тревожьтесь, ваше величество! Господину герцогу неизвестно, что теперь я француз и готов отдать всего себя моей новой родине. Поэтому Мазарини больше не существует. Хватило лишь одного приказа его величества короля, чтобы родился Мазарен.[5]5
  Мазарен – французская огласовка фамилии Мазарини. (Прим. пер.)


[Закрыть] И я всегда к вашим услугам, господин де Бофор.

– Вполне достаточно, если вы будете служить государству, сударь. Я же в ваших услугах не нуждаюсь! – бросил Бофор с резкостью, вызвавшей новое недовольство Анны Австрийской.

– Я полагала, что вы, как и все здесь, пришли пожелать счастья ребенку, которого я жду, – сухо сказала королева, – но, кажется, вы дали себе труд приехать ради того, чтобы искать ссоры с моими друзьями.

– Я и не знал, что господин аббат принадлежит к вашим друзьям. Хотя я припоминаю, что когда он находился в Риме, то осыпал вас изумительными подарками. Но если женщина – королева Франции, то подобный человек именуется поставщиком, а не другом…

Покраснев от негодования, Анна Австрийская уже замахнулась веером, чтобы ударить наглеца, когда рядом с герцогом де Бофором откуда-то снизу послышался раздраженный визг: малыш в белом атласном платьице и атласном чепчике (его вела за помочи гувернантка) топал ножками, пытаясь броситься вперед и ударить его сжатыми кулачками.

– Мама! Мама! – кричал он, сердито глядя голубыми глазами на незнакомого мужчину, который, как ему казалось, хотел сделать маме что-то плохое.

Это был дофин Людовик!

Франсуа, охваченный сильнейшим волнением, с каким он не мог совладать, преклонил колено, но не столько из почтения, сколько для того, чтобы получше рассмотреть этого полуторагодовалого малыша, которого не ожидал здесь увидеть и который заставил его сердце забиться необычно учащенно.

– Ваше величество! – с бесконечной нежностью в голосе прошептал он, не в силах сказать ничего больше; Франсуа разрывался между желанием расплакаться и желанием взять на руки ребенка: малыш был такой очаровательный – круглое личико, золотистые, как у матери, локоны, что выбивались из-под чепчика… Но малышу не понравилось бы это, он продолжал что-то лепетать: на его детском языке это, несомненно, были слова обиды и гнева, прерываемые горестными возгласами «мама!». Теперь королева засмеялась, протягивая мальчугану руки; неожиданно послышался голос, который спросил:

– Кажется, мой сын не слишком вас жалует, дорогой племянник? Если вас это может утешить, то знайте, что и я нравлюсь ему не больше. Как только он меня видит, то начинает плакать так громко, словно перед ним дьявол, и звать мать.

Сказав это, король подхватил на руки дофина, который, изогнувшись дугой, пытаясь вырваться, заплакал еще горестнее. Поэтому король даже не попытался его поцеловать и без всякой нежности опустил сына на колени королевы. Неприветливое лицо Людовика XIII стало еще мрачнее, если это вообще было возможно.

– Что я вам говорил? – проворчал он. – Хорошенькая будет у нас семейка, если и будущий ребенок будет похож на него! Пойдемте, господин Главный! Мы уходим!

Последние слова адресовались великолепному, в костюме из серой парчи и золоченого атласа молодому человеку, который, поклонившись королеве, выступил вперед. Герцог де Бофор, который давно его не видел, подумал, что молодой Анри д'Эфиа де Сен-Мар сделал карьеру и стал еще красивее, чем прежде. Этот молодой двадцатилетний человек держал короля в руках, хотя при этом никто не мог бы обвинить его в противоестественном пороке. Все знали его страсть к Марион Делорм, прекраснейшей из куртизанок, и даже поговаривали, будто он хочет на ней жениться. Но и общеизвестное отвращение короля к искушениям женской плотью не оставляло никаких сомнений насчет истинного характера их отношений. Людовик XIII был покорен чудом красоты так же, как Пигмалион сотворенной им Галатеей, с одной лишь разницей: Сен-Мар охотно мучил своего повелителя, а статуя была неспособна на это…

Поэтому де Сен-Мар, вместо того чтобы дать себя увести, заупрямился.

– Государь, позвольте мне хотя бы раскланяться с господином герцогом де Бофором! Вам известно, как высоко я ценю храбрость и воинскую доблесть, а у герцога их хоть отбавляй! Какое это редкое удовольствие видеть вас, господин герцог! Разрешите воспользоваться им, чтобы причислить себя к вашим друзьям…

– Как же так, выходит, что вы никогда не встречаетесь? – недоуменно проворчал король. – Разве вы оба не завсегдатаи Королевской площади или ее ближайших окрестностей?

– Я чаще всего посещаю притон Блондинки, ваше величество, – с улыбкой ответил герцог де Бофор. – А мадемуазель Делорм живет на другом конце площади. Никакой возможности встречаться у нас нет!

– Скоро я ее вам предоставлю! В Артуа, которое мы намерены присоединить к королевству! Двести тысяч солдат под командованием маршалов де Шатийона, де Шольна и де Ла Мейере получили приказ взять Аррас! И если они не выполнят мой приказ, то ответят своими головами!

Все присутствующие испуганно замерли. Людовик XIII еще не все сказал и повернулся к жене, которая, побледнев, прижала к груди сына.

– Я решил, мадам, любой ценой искоренить в моем королевстве испанскую заразу. Это дитя будет царствовать во Франции, не урезанной стараниями ваших родственников.

Выпад был слишком резкий. Герцог де Бофор понял смятение Анны и отважно бросился в схватку:

– Будьте уверены, ваше величество, что все, кто находится здесь, и я в том числе, будут сражаться с упорством, необходимым для того, чтобы головы наших маршалов уцелели у них на плечах. Они проливают свою кровь слишком щедро, чтобы ее остатки пришлось проливать еще и на эшафоте!

С этими словами он откланялся и ушел, чувствуя во рту какой-то горький привкус. Этот дикий приказ, о котором объявил король, преисполнил Франсуа ненавистью и отвращением, но не к Людовику, а к его очевидному автору, тому, кто очень хотел раздавить всех вельмож королевства: к кардиналу! Может быть, пришло время подумать о том, чтобы устранить Ришелье прежде, чем будет обескровлена вся знать?