Текст книги "Стеклянный Джек"
![](/books_files/covers/thumbs_240/steklyannyy-dzhek-110070.jpg)
Автор книги: Адам Робертс
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Вернуться на просторы Системы, – эхом откликнулся Жак. – Хотелось бы.
Э-дю-Ка хотел добавить что-то воодушевляющее, и тут до него наконец-то дошло, что Жак смотрит ему за спину. Он повернулся. Из туннеля появился Луон. Давиде следовал за ним. Э-дю-Ка посмотрел прямо на Марита, запустившего руку под рубаху. Тот застыл.
Жак понял, что сейчас произойдёт. Он раскинул руки, коснулся противоположных стен и вжался в углубление в камне.
Время споткнулось. Замерло на секунду. Потом рванулось вперёд.
Первым начал действовать Давиде. Он сразу увидел, что Марит оцепенел и что на его лице явственно читается паника. Лицо самого Давиде исказилось от гнева и досады. Он взревел. В маленьком пространстве этот звук был оглушительным, словно откуда-то и впрямь явился громаднейший бык. Жак не видел, как Давиде, всё ещё наполовину остававшийся в туннеле, достал еще одну железяку. Но теперь она была у него в руках, и он с шумом обрушил её на затылок Луона.
Э-дю-Ка закричал: «Нет!» – и бросился к ним через пещеру. Голова Луона безвольно обвисла, его тело поплыло к дальней стене. Э-дю-Ка поспешил к нему и тем самым дал Давиде возможность во второй раз поднять и опустить дубину. Бейсбольный профи не ударил бы лучше. Железяка угодила точно в центр лба Э-дю-Ка, его голова мотнулась назад и в сторону, веером взвились капли крови, красные горошины и сгустки. Инерция понесла тело Э-дю-Ка вперёд, он налетел на Давиде, и двое мужчин, кувыркнувшись, врезались в стену вместе.
Марит с жутким обезьяньим воплем прыгнул к потерявшему сознание Луону и дважды ударил его собственной дубинкой – по виску, по затылку. Потом, неуклюже, но с растущим усердием, начал колотить беспомощное тело. Некоторые удары не попадали в цель или лишь слегка её задевали, но другие оставляли вмятины на черепе, отрывали лохмотья кожи. Вскоре поднялось целое облако красных капель, больших и маленьких.
– Марит! – крикнул Давиде. – Хватит!
И Марит остановился – столь же внезапно, как бросился в атаку. Когда он повернулся, Жак заметил его лицо. Словно прыщи, его усеивали красные точки и брызги. Оно выражало чистейший экстаз.
Переворот закончился. Некоторое время они молчали. Гордий уже не бормотал себе под нос, а смотрел с открытым ртом на воцарившийся беспорядок: два трупа парили посреди пещеры, за каждым тянулся красный шлейф – кровь из ран, капли, капельки. Их тюрьма медленно вращалась вокруг своей оси, и кровавые облака постепенно расползались, превращаясь в нарастающие узоры, спирали и вихри.
Потом настал черёд ликования. Давиде и Марит потрясали своими железными дубинами, Мо радостно вопил и аплодировал им. Гордий и Жак притихли.
В конце концов Давиде произнёс речь:
– Обновление, – сказал он. Потом прибавил, громче: – Возрождение! Теперь всё станет лучше! Никто не назначал Луона боссом! Никто за него не голосовал! Он был заносчивым тираном. Мы всё изменили, сообща.
Последнее, впрочем, не соответствовало истине. Когда адреналин иссяк, двое убийц сделались мрачны и капризны.
– Вы двое! – приказал Марит Гордию и Жаку, – Приберитесь тут!
Гордий поначалу не отреагировал, но, когда Марит бросился на него, сжимая в руках дубину, толстяк взвизгнул и ринулся в укрытие.
– Я велел прибраться, – рявкнул Марит.
Мо, явно желая оказаться с правильной стороны вновь наметившегося разлома, поддержал Марита и его новообретённый авторитет:
– Вы двое, делайте что приказано, а не то я вам все кости переломаю!
– Как нам это убрать, по-вашему? – спросил Жак довольно спокойно.
Марит схватил паривший неподалёку камешек и бросил ему в голову. Пролетая через клейкое облако, снаряд замедлил ход, и Жак успел от него увернуться.
– Разденьте трупы, – низким голосом сказал Давиде. – Одеждой, как сетью, соберите всю дрянь. А стены протрите измельчённым льдом.
Жак и Гордий сделали как им было приказано.
– О, дивный новый мир, – прошептал Гордий за работой, и это было первое, что Жак услышал от него за долгое время. – Мы будем следующими, вот увидишь, – сказал он Жаку, – Теперь уже недолго.
Жак подумал: теперь уже недолго.
Гордий сначала снял рубаху с Э-дю-Ка; на ней было меньше крови, и он завернулся в неё, как в плащ; прошло уже много времени с тех пор, как он в последний раз носил одежду на верхней части тела. Потом они с Жаком стянули штаны с Э-дю-Ка и рубаху со штанами с Луона. Затем Гордий взял тело Луона, а Жак – Э-дю-Ка; они запихнули трупы в одну из комнат. Жалко было её терять, но ещё жальче было бы жить в одном помещении с двумя мертвецами.
Они вернулись, с ног до головы покрытые кровью; но другие выглядели не лучше – иначе и быть не могло в таком тесном помещении.
Выловить всю кровь из воздуха оказалось делом непростым, и, вытирая стены, они лишь ещё сильнее их пачкали. Изрядно потрудившись, они очистили воздух, как могли, и засунули пропитанные кровью тряпки в ту же комнату, где уже лежали трупы.
Давиде и Марит в главной пещере всё ещё не могли поверить в свою победу.
– Пятерым будет проще выжить внутри астероида, чем семерым, – сказал Мо. – Я даже не уверен, что семеро вообще продержались бы здесь одиннадцать лет. – Это была неправда, конечно, но никто не возразил ему, – И это, и это долгосрочное решение проблемы, – сказал он.
– Тут будет посвободнее, это точно, – сказал Марит.
Но и это не соответствовало истине. Хотя людей стало меньше, пространство парадоксальным образом сжалось. Никто из них не мог выбросить из головы тот факт, что в комнате по левой стороне туннеля спрятаны два трупа. Во тьме они казались громадными – куда больше, чем при жизни. Ничего уже нельзя было изменить. Хуже всего было то, что дух жестокого насилия выманили из той глубокой норы, где он таился до сих пор, а обитать бок о бок с этим духом весьма некомфортно.
На протяжении нескольких дней Давиде внушал Гордию и Жаку, что теперь только они двое будут бурить, – поскольку его и обоих его друзей уже тошнит от бурения. Но так продолжалось недолго. По правде говоря, бурение было хоть и нелёгким, но развлечением. Через два дня все работали по очереди, как и раньше.
Давиде также забрал себе стекло Жака.
– Мне нужна какая-нибудь медалька, – сказал он. – Это сойдёт.
Жак сдался без боя. Это ничего не меняло.
– Ты и не собирался делать из него окно, верно? – ухмыльнулся Марит. – Ты не будешь по нему скучать. Можешь сделать себе ещё одно!
Жак не ответил. Нового куска необработанного стекла у него не было; остались только мелкие осколки, которые он подбирал и хранил при себе, пряча в спутанных волосах. Когда на него никто не смотрел, он иногда мог шлифовать один из этих кусочков. Теперь его не беспокоила невозможность поработать с большим куском.
Передел власти принёс тройке лидеров не слишком много удовольствия. Разговоры стали редкостью. Ледяную жилу раскопали, ганк рос сам по себе, и они начали расширять комнаты, принадлежавшие альфам. На самом деле им оставалось одно: ждать. В сущности, больше делать было нечего. Давиде и вовсе погрузился во что-то весьма напоминавшее депрессию.
– Что вы скажете спасательной команде, когда она прибудет через десять лет? – однажды спросил Жак у Давиде.
– Скажем, что это вы их убили! – проворчал Марит, подслушав. – Вы с толстяком! Или… мы скажем, они убили друг друга! Кто возразит?
– Никто, – признал Жак.
Единственным позитивным результатом – если вообще можно было говорить о подобном – было то, что случившееся вышибло Гордия из фуги[11]11
Диссоциативная фуга – психическое расстройство, которое выражается в избирательной потере памяти. Возникает, как правило, в результате серьёзной психической травмы или невыносимой ситуации, в которой оказался больной.
[Закрыть]. Он уже не бормотал себе под нос и, поскольку температура окружающей среды постепенно росла, почти не дрожал. От новой туники он оторвал лоскут и перевязал ослепший глаз, словно пират. К нему изредка возвращалась прежняя болтливость.
– Они угомонились, – негромко сказал он Жаку, – Знаешь, почему? Потому что сбросили пар. Но он опять накопится, и в следующий раз жертвами станем мы с тобой.
– Очень вероятно, – согласился Жак.
– Ну и как же твой план побега? – прошипел Гордий. – Можно его как-то ускорить?
– Если желаешь, – устало проговорил Жак.
Гордий воззрился на него, не понимая, шутка это или нет.
– Серьезно? Потому что, поверь мне, нам надо отсюда выбираться. Они уже съехали с катушек! Мы следующие! Но разве тебе не нужно твоё окно? Твой кусок стекла?
Жак покачал головой.
– Не имеет значения, – сказал он. Его охватила печаль. А от печали, как и от жутких физических ощущений, которые он испытал, когда уровень кислорода упал до опасно низкого уровня, его душа не могла спрятаться.
– Так эта история со стеклом – всего лишь отвлекающий манёвр? – наседал Гордий. – Фальшивка?
Умно! Ты сбил их со следа. Так в чём же заключается твой план? Теперь-то уж точно пришла пора всё мне рассказать!
– Всё фальшивка, Горд, – сказал Жак. – Нет никакого плана. И не было. Как отсюда вообще можно сбежать? Я лишь хотел как-то убить время до тех пор, пока гонгси не пришлет за нами корабль, через десять лет или в тот момент, когда им захочется заглянуть на огонёк.
Гордий пристально посмотрел на него и решил не верить услышанному.
– Ну да! – сказал он. – Конечно!
– Я тут не из-за политических преступлений, – сказал ему Жак. – Знаю, ты так решил: ты поторопился с выводами. Я никогда не называл себя политическим заключенным. Не в этом дело. Я здесь потому, что блюстители порядка перепутали меня с другим человеком. Сейчас, наверное, они уже поняли свою ошибку или совсем скоро поймут. То, из-за чего я им нужен, серьёзней любого политического преступления. Намного серьёзней. Когда они вернутся за вами, меня ждёт стирание личности.
– Ты невиновен? – выдохнул Гордий, широко распахнув единственный глаз.
– Ни в коем случае, – сказал Жак. – Вообще-то я виновен в худших преступлениях, чем известно блюстителям. Они вычислят, кто я такой. Когда это случится, я не сомневаюсь, они пошлют корабль, чтобы забрать меня, – это не хвастовство, а простая констатация факта. Понятия не имею, что сделают с вами, – может, снова запечатают здесь и оставят до конца приговора. Может, заберут с собой, выпустят под залог, кто знает. Видишь ли, меня это ничуть не волнует, потому что, когда они придут сюда за мной, случись такое вскоре или ближе к концу срока, дела мои пойдут куда хуже, чем сейчас. И даже более того… скажем так, есть иные причины, по которым я никогда не должен попасть в руки правоохранителей. Когда они поместили меня сюда, то сами не поняли, что сделали. Вот он я, здесь. Во второй раз мне так не повезёт. И второго раза не будет.
Гордий сделался очень серьёзным.
– Какой же я был дурак, – сказал он тихим, монотонным голосом. – Всё это время ты твердил, что уйдёшь отсюда. Но ты имел в виду не побег, вот в чём дело! Ты говорил об… уходе. То есть о… самоубийстве. Об убийстве себя самого!
Жак посмотрел на его большое, одутловатое лицо.
– По твоим же словам, – сказал он, – нам не стоит беспокоиться о самоубийстве. Ты ведь решил, что эти трое нас в любом случае прикончат.
Гордий начал смеяться, потом смолк и вдруг ужасно опечалился.
– Я чувствую себя вдвойне дураком из-за того, что не понял тебя, – горестно проговорил он. – Наверное, я так сильно надеялся выбраться из ящика, что готов был поверить во что угодно.
Жак улыбнулся.
– Продержись до конца срока, – сказал он. – И гонгси увезет тебя отсюда навсегда. Уж ты-то можешь на это надеяться!
Внутри Лами 306 всё ещё было холодно, и процесс гниения сильно замедлился, но возле синтез-ячейки и поблизости от светошеста кровь свернулась и через какое-то время начала вонять. Марит приказал Гордию и Жаку избавиться от зловонной субстанции, но с запахом они ничего не смогли поделать.
Время почти пришло, да, время почти пришло, и Жак как будто застыл на острие иглы. Почти. В этом слове забавным образом сочетались незавершенность и наставление чтить ближних своих, но, в сущности, ни то ни другое не являлось обязательным.
А потом, вполне естественным образом, время и в самом деле пришло. Оно явилось без принуждения, без спешки: деталь в механизме встала на своё место. Головоломка сложилась, её решение стало вдруг простым и понятным.
Всему своё время.
Давиде и Марит бурили в дальнем конце коридора. Мо был в своей комнате, Жак и Гордий – в главной пещере. Когда появился Мо, Жак сразу понял, что ему нужен секс.
– Давай, Бегунок, – приказал он. – В мою комнату. Не хочу, чтобы божонок смотрел.
Внутри у Жака не то щёлкнуло, не то хрустнуло: последнюю соломинку долой. Он не сломался. Просто что-то встало на своё место. Он ведь, в конце концов, так долго ждал. Не одиннадцать лет, конечно, и всё-таки прошло довольно много времени. Направляясь следом за Мо в камеру, высеченную в скале, он выудил один из стеклянных осколков, спрятанных в волосах. Собственная шевелюра, всклокоченная и грязная, казалась скользкой и отвратительной, будто клубок щупальцев.
Что в ящике?
Сомнение.
Есть ли у сомнения другое имя?
Смерть – вот другое имя для сомнения. Смерть модулирует вечную самоуверенную Вселенную, прибавляя к протекающим в ней процессам сомнение.
Когда они оба оказались в маленькой комнате, Мо сказал:
– Я закрою глаза и притворюсь, что ты моя жена. Не вздумай всё испортить и следи за своими кривыми зубищами, ладно?
– Ладно, – сказал Жак.
Крышка ящика распахнулась. Ящик исчез. Он растворился в волнах жара и света. Жак всё понял. Свет – это форма тепла. Всё, что движется, – форма тепла. Даже невесомый бег протонов.
Кровь, что много месяцев еле-еле текла по его жилам, теперь бежала легко и проворно.
Он взял член Мо в левую руку. Потом поднялся, прильнув к телу мужчины, и прижался лицом к его лицу.
– Любимый мой, – прошептал он и поцеловал его.
Это застало Мо врасплох. Он сердито сказал: «Да что ты творишь?» Но Жак умел целоваться, он целовал крепко, и его губы, прижатые к чужим губам, не дали словам вырваться на волю.
Осколок стекла был у Жака в правой руке. Одним движением он отсёк этим осколком член Мо. Почувствовал волну пульсирующей горячей крови. Мо закричал, но Жак крепче прижал свой рот к его потрескавшимся губам. Жак поднял обе руки, держа в одной ампутированный кусок плоти, а в другой – осколок стекла, и дождался, пока сдавленный крик затихнет.
Мо, корчась и извиваясь от боли, втянул воздух и хотел снова закричать. В этот момент, наконец-то прервав поцелуй, Жак запихнул отрезанный пенис в открытый рот Мо, засунул поглубже. Второго крика так и не случилось, хотя Мо дёргался и метался, пытаясь вырваться. Но в комнате было слишком мало места, чтобы сбросить с себя противника.
Жак держал Мо, пока тот не истёк кровью. Его тело обмякло и в конце концов затихло. Комнату наполняла кровь, Жак был покрыт ею полностью. Он отрезал длинный лоскут от туники Мо и завязал рот, чтобы не задохнуться, вдыхая капли крови. Теперь он согрелся, и внутри его черепа было светло. Он прислушался к своему сердцу. Оно по-прежнему танцевало четырёхтактную павану[12]12
Павана – медленный, торжественно-величавый танец. Считается одним из самых популярных придворных танцев в Европе XVI века.
[Закрыть] и ничуть не ускорилось. Он сосредоточился. Так и следует продолжать. Никакой паники, никакой эйфории. Спокойствие. Спокойствие.
Жак выскользнул в туннель и плавно двинулся к дальнему концу, где двое мужчин бурили. Марит продвинулся к самому краю туннеля и углублял его. Давиде расширял проход, и сейчас его спина была обращена к Жаку. Гудение двух буров, двойная вибрация. Прикасаясь руками к камню, Жак чувствовал дрожь, исходящую из самой сердцевины астероида. Далеко позади сияла главная пещера, но здесь главными источниками света были небольшие фонари на бурах. Пыль и мелкий мусор; беспокойные чёрные тени бурильщиков. Жак перемещался во мраке с такой легкостью, словно это была его естественная среда обитания. Он появился, словно из ниоткуда, с головы до ног вымазанный в крови, и всадил два осколка стекла в шею Давиде со спины, один на четыре часа, другой – на восемь. Они вошли довольно легко, хотя от нажима, без которого их было не загнать так глубоко, Жак порезал собственные ладони. Влажными руками он оттащил трепыхающееся тело Давиде в сторону и схватился за рычаги бура. Марит понял, что происходит, лишь в последний миг, когда ненасытная пасть бурильной машины надвинулась на него.
Placuit[13]13
Так ему было угодно (лат.).
[Закрыть].
Потом Жак некоторое время парил в туннеле, восстанавливая своё внутреннее спокойствие. Он заглянул внутрь себя. Вот его сердце, бьётся в прежнем ритме. Всё в порядке. Лоскут ткани, прикрывавший рот, забился кровью, и его пришлось почистить. Но он всё ещё мог дышать. И тут из света в конце туннеля, из главной пещеры, раздался голос Гордия, вкрадчивый и нетерпеливый:
– Ребята? Ребята! Что происходит? Я слышал крики.
– Всё в порядке, Гордий, – отозвался он сильным, чётким и громким голосом. – Теперь я могу заняться тобой.
И двинулся к свету.
Когда всё закончилось, он перенёс буры из туннеля в главную пещеру. И разложил всё нужное.
Труднее всего было удержать осколки стекла в окровавленных руках. Без рукояти лезвия оказались слишком скользкими и, конечно же, постоянно резали его ладони. Но это была лишь очередная проблема, требующая решения, и он применил свой практичный разум. Из кости получались отличные рукояти, а костей у его жертв было предостаточно.
Он не торопился.
Он работал аккуратно, методично рассекая тело Гордия, делая как можно меньше разрезов и стараясь, чтобы те были небольшими. Он извлёк немалое количество внутренностей. Он рассёк позвоночник и зрительные нервы и запустил скользкие пальцы с длинными ногтями в открывшуюся полость, после чего удалось вытащить череп.
– Что тебе сказать? – спросил он у черепа, не переставая трудиться. – Такова истина, стоящая за покорением космоса. Энергия стоит дорого, а сырьё драгоценно, и только люди – это обычные ресурсы, которые надо использовать.
Он запомнил всё, что слышал, пока был в тюрьме.
Рёбра, окутанные жесткими кожистыми мембранами, он оставил вместе со слоем подкожного жира. Но позвоночник вытащил, как и кости рук и мышцы, большие берцовые кости и малые берцовые кости, желто-красные в неутомимом сиянии светошеста. С тазовыми костями пришлось повозиться, но он и с этим в конечном итоге справился.
Он заснул, когда одолела усталость, и съел столько ганка, сколько смог, а потом переключил внимание на ноги. Стеклянные ножи приходилось постоянно точить.
Но он был терпелив и осторожен, он привык работать со стеклом.
Вскоре дело было сделано.
Он обдумал следующий ход. Он понимал, конечно, что избыток холода какое-то время будет проблемой, а потом его место займёт избыток тепла. Жак не мог из подручных средств изготовить устройство, позволяющее как-то избавляться от последнего; он мог лишь надеяться, что сумеет всё перенести и успеет добраться до места назначения прежде, чем угроза станет смертельной. Лёд должен был ему помочь.
Поэтому Жак сосредоточился на задачах практического свойства. Он соорудил толстую швейную иглу из кости и украсил большой разрез в основании спины Гордия кружевами из сухожилий. Большое тело Гордия, лишенное большей части костей, в невесомости походило на полуразобранную палатку.
Затем Жак утрамбовал одну из пустых рук Гордия льдом. После проделал то же самое с одной из ног – запихивал в неё лёд, пока она не превратилась в конечность больного элефантиазом [14]14
Элефантиаз, или слоновость, – болезнь, при которой в результате разрастания кожи и подкожной клетчатки пораженная конечность (чаще всего нога) значительно утолщается.
[Закрыть]. Другую ногу он заполнил льдом только до середины голени, а потом осторожно засунул внутрь скруббер. Кожа растянулась, словно боа-констриктор, поглощающий добычу.
Почти всё.
Он пришил синтез-ячейку к лопаткам, как рюкзак. Тепловая отдушина располагалась снизу, и, если бы бескостная рука Гордия сохранила способность двигаться по собственной воле, она бы могла дотянуться к этому отверстию.
Ещё три вещи.
Он собрал одежду со всех трупов, соорудил из неё вещмешок. Туда пошел весь оставшийся лёд. Разрабатывать жилу дальше не было необходимости. Имевшихся кусков как раз хватило, чтобы наполнить мешок. Жак с двух сторон приметал его края к коже живота Гордия.
Он направился к телу Давиде и забрал свой кусок стекла. Давиде отдал его без возражений, поскольку был мёртв. Теперь Жаку предстояло как следует повозиться, потому что эта часть предприятия имела решающее значение. Веки над повреждённым глазом Гордия довольно прочно склеились, но Жак, вытащив глазное яблоко, заполнил полость замазкой из жира, воды и нечистот. Второе глазное яблоко он тоже вытащил, разумеется. Жак полагал (работая на ощупь, с простейшими инструментами), что сумеет вставить стеклянный круг так, чтобы по краям всё было герметично. Потихоньку-полегоньку. Наконец-то всё было сделано, и он очистил стекло как мог.
Почти готово. Он оставил бур под искусственной преградой, которая в самом начале запечатала их здесь. Казалось, что это было очень давно.
В последнюю очередь он вытащил трупы Луона и Э-дю-Ка из их временного мавзолея и оставил в главной пещере. Когда мембрана будет разрушена и воздух выйдет наружу, они вместе с бывшими сокамерниками уплывут в глубокий космос. Блюстители, вернувшись, обнаружат темницу пустой. Он не мог уничтожить все следы, конечно: крови было слишком много на стенах и в туннеле, и для ДНК-полицейских не составит особого труда определить, кому она принадлежит. Но у Жака не осталось других возможностей запутать следы.
Жак был весь в крови; его волосы, пропитанные соком человеческих внутренностей, слиплись и затвердели. Он хотел их обрезать, но все его стеклянные скальпели – кроме одного – непоправимо затупились или сломались, и у него не осталось времени, чтобы сделать новые. Он сохранил один острый скальпель и одну из железных дубин и нашел им место внутри своего нового костюма. Потом приготовился. Даже в невесомости трудновато было забраться внутрь этого костюма, и последний этап шитья с использованием части лёгочной мембраны, чтобы обеспечить герметичность, занял у него немало времени. И снова нашлось применение для его кустарной замазки.
Внутри было холодно; конечно, к окружающей температуре добавлялся лёд в ноге и руке, и всё-таки он мог это вынести.
Что ж, Жак был готов. Он сунул правую руку в новый рукав и включил бур. Мгновение пустоты – внешние звуки были полностью заглушены, и нужно было ещё привыкнуть смотреть через единственный стеклянный иллюминатор. Потом он почувствовал сильный рывок, и пещера наполнилась мельтешащим мусором. Бур рванул через дыру, которую сам же проделал, и Жака потянуло следом.
Он был снаружи.
Первым делом новый костюм Жака чудовищно надулся, словно воздушный шар, который накачали сверх меры. Он этого ждал, хотя и понимал, что швы могут разойтись, и тогда всё закончится, так и не начавшись. Но обошлось. Костюм сделался в два раза просторнее внутри, и это было хорошо. Плохо было то, что, сунув руку в правый рукав, он уже не мог шевелить пальцами или даже просто прижать её к боку. Это была настоящая проблема, требующая безотлагательных действий, потому что без возможности двигать рукой он был обречен просто дрейфовать в космосе до самой смерти. Но Жак обнаружил, что если развернуться и вложить обе руки в правый рукав, то мышечного усилия как раз хватало, чтобы, преодолевая жесткость высокого давления, шевелить рукой и сжимать раздувшиеся пальцы.
Он вертелся вокруг своей оси. За холодом, исходившим от набитого льдом костюма, Жак ощущал холод снаружи – лютый, первобытный, устрашающий. Это была абсолютная стужа. Имя ей было Смерть. У Смерти много имён. В этой среде люди существовать не могли. Она неумолимо, чудовищно противоречила всякой искре, что обитает в живом теле. Но он увидел Солнце, яркую светящуюся монету, что плавно перемещалась из верхнего правого в левый нижний угол его маленького глаза-окна. Не без труда и с нескольких попыток Жаку удалось засунуть лёд в тепловую отдушину синтез-ячейки и за счет последовавшего выброса притормозить своё хаотическое вращение.
Раздалось шипение, означавшее потерю воздуха. Но Жак нашел утечку и запечатал при помощи замазки, размяв ту пальцами.
Лами 306, вращаясь, ушел вниз и покинул его поле зрения. Астероид казался на удивление крошечным, словно его уменьшили при помощи волшебства. Ну-ну. Он появился опять, сверху, и снова ушел вниз, исчез. Вкладывая лёд в тепловую отдушину и располагая синтез-ячейку под разными углами, Жак в значительной степени погасил своё осевое вращение. Потом, победив в последней битве с жестким костюмом, выпустил достаточное количество газа, чтобы полностью компенсировать и оставшийся импульс.
Он висел посреди открытого космоса. У него были ориентиры: Солнце, звёзды. Он ждал. Он дрожал от холода, но был счастлив. Он ждал и смотрел – и в том и в другом он знал толк. Скруббер жужжал в ноге, и у него был воздух. Он вдыхал и выдыхал.
Через несколько часов его терпение было вознаграждено. Он увидел мерцание: другой астероид, на расстоянии черт-знает-скольких-миллионов миль. Сгодится. Он скормил синтез-ячейке немного льда и начал двигаться. Движение было медленным, но природа ускорения такова, что постепенно оно нарастает. Взяв курс на мерцающий огонёк и трудясь над выбросами газа, словно кочегар перед топкой, он поначалу ускорялся медленно. Однако ему ничто не преграждало дорогу, и он потихоньку подталкивал себя дальше. Путь предстоял долгий, но у него было много времени. Не вечность, конечно, и всё-таки достаточно. Достаточно. Или слишком много!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?