Текст книги "Стеклянный Джек"
![](/books_files/covers/thumbs_240/steklyannyy-dzhek-110070.jpg)
Автор книги: Адам Робертс
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Тут с самого начала воняло, – заявил Давиде. – Куда уж хуже.
Возможно, газ преобразовывался в какое-то более сложное углеводородное соединение. Решетки скруббера время от времени приходилось чистить. Они по очереди выскребали оттуда порошкообразное чёрное вещество, стараясь делать это возле бура, чтобы всё можно было выбросить наружу через шланг.
– От этой машины зависят наши жизни, – сказал Гордий, и голос его прозвучал на удивление грозно. Шрам у него на лбу походил на неотшлифованный рубин, вдавленный в плоть.
Жизнь внутри Лами З06 вошла в привычное русло. Она была скучной: неудобной физически (особенно из-за холода) и монотонной. Но терпимой. У них имелись еда и вода, и большую часть времени они были заняты. Они продолжали жить. Внутри их небольшого сообщества очень быстро определились страты. На самом верху находились альфы: Луон, Давиде и Э-дю-Ка – хоть последний не собирался удостаивать Луона почётным званием «лидера», открыто подвергать этот статус сомнению он, как и остальные, не хотел. Потом шли Мо и Марит. На самом дне существовали Гордий и безногий Жак. Иерархия ярче всего проявлялась в сексуальных отношениях внутри группы. К величайшему несчастью Гордия, все, кроме Жака, пользовались его телом разнообразными унизительными способами. Поначалу он рыдал от такой жестокости, жаловался, умолял оставить его в покое. Но через какое-то время свыкся со своей печальной участью. Другие мужчины часто обсуждали его в качестве сексуального объекта, сочетая многочисленные издёвки над его полнотой с признанием того факта, что лишний вес придавал ему некую женственность, хотя бы с определённых ракурсов. Их замечания по поводу Жака носили более пренебрежительный характер: его физический недостаток они считали отвратительным. Это означало, что на его зад никто не посягал, хотя все пятеро принуждали его удовлетворять их потребности иными способами. Жак воспринимал унижения с молчаливой стойкостью, хотя было сложно определить, что он думал на самом деле. Своими мыслями он не делился.
Мо и Мариту приходилось в каком-то смысле хуже. Иногда с ними обращались как с фактическими альфами, все пятеро мужчин смеялись и шутили вместе. Но временами тройка лидеров без предупреждения превращала Марита и Мо в бет, почти что опуская их до уровня Гордия и Жака. Это было связано, большей частью, с сексом и приводило не только к физическому дискомфорту, но и к тяжелым психологическим травмам. Последнее заставляло Мо страдать сильнее, чем Марита. Когда стало ясно, что Мо считает подобное обращение особенно несправедливым, Давиде принялся с нескрываемым удовольствием выделять именно его для удовлетворения своих сексуальных потребностей. Каждый подобный случай приводил к тому, что Мо делался мрачным и срывал зло на Жаке, но чаще на Гордии, причём самым непредсказуемым образом.
Но сексуальные связи внутри группы не были ни частыми, ни продолжительными. Помещение было слишком открытым, сил у них оставалось совсем немного, и к тому же холод нелучшим образом воздействовал на сексуальный аппетит. Секс, если таковой случался, был быстрой и в большей или меньшей степени жестокой разрядкой.
Для Жака это неудобство относилось к той же категории, что и постоянный холод, неудовлетворительная пища и общая монотонность. Он выкинул всё из головы. Но вот Гордия происходящее грызло, угрожая его душевному равновесию.
– Тебе стоит подумать о чём-нибудь другом, – посоветовал Жак толстяку, – Не терзай себя такими мыслями.
Гордий устремил на него сердитый взгляд, и Жак подумал, что тот сейчас отвернётся и надуется. Но вместо этого толстяк разрыдался.
– Невыносимо! О чём же мне ещё думать? Мне всё время холодно, и я всё время хочу есть! Они меня не щадят! О чём же ещё думать?
Марит, Мо и Давиде бурили; жужжание машин, к которому все семеро привыкли в той же степени, что и к отзвукам собственного сердцебиения в ушах, слышалось где-то рядом.
Жак не знал что и сказать.
– Сделай так, чтобы твой разум оказался снаружи астероида, – посоветовал он.
– Как? Я пытаюсь заглянуть в будущее и вижу до невозможности длинный отрезок времени! А если я смотрю в прошлое… ох! Прошлое!
– Ты знаешь, где пересекаются прошлое и будущее? – спросил его Жак.
– Где?
– Только в твоём разуме. Других точек пересечения нет. Прошлое от нас дальше самой отдалённой галактики. Мы это интуитивно знаем, потому что понимаем невозможность изменить прошлые действия, и иногда это нас печалит. – Он смотрел в лицо Гордию, пытаясь понять его выражение, но толстяк всё время отводил взгляд. – Но печалиться не надо. У неизбежной пропасти между прошлым и будущим есть ещё одно название – свобода. Только собственный разум удерживает нас от неё.
– Свобода, – сказал Гордий. – Ох, не надо иронии! Только глянь, где мы! Нет тут никакой свободы.
– Всегда есть выход, – сказал Жак. И тут его сердце заколотилось. Оно как будто хотело вырваться вон из грудной клетки. Аритмия; он вспотел, его бросило в дрожь. Слишком много сказал? Но Гордий, конечно, был слишком поглощён собственным отчаянием, чтобы внимательно слушать.
– Я убил своего отца, – проговорил он.
Жаку понадобилось несколько секунд, чтобы успокоить туктуканье в своей груди.
Потом он сказал:
– Ты поэтому здесь?
Печаль Гордия была беспредельной. Он кивнул, и все его подбородки заколыхались.
– Одиннадцать лет за убийство? – сказал Жак. – А это не слишком… мягко?
– Были смягчающие обстоятельства, – пробормотал Гордий.
– Смягчающие убийство?
Гордий икнул или кашлянул, вздрогнул всем телом. Потом из него полились слова:
– Я родом из поселения, обращенного к Солнцу, – сказал он. – Пузырь на орбите Венеры, нас было около тысячи человек, все единоверцы. И, что бы ты ни подумал – а ты, конечно, не поверишь в это, учитывая всю глубину моего нынешнего падения, – я, я… очень важный человек в моём сообществе. Я был божественным ребёнком, сферическим существом. – Он начал всхлипывать, и неизбежные при плаче слабые мышечные спазмы привели к тому, что его тело начало вращаться вокруг своей оси. Он невнятно провыл что-то вроде «я солнце» или «я сын отца» – Жак не расслышал. А потом ему пришло в голову, что в этом, видимо, вся суть. – Сколько себя помню, меня кормили и ублажали. Вездесущий Космический Господь воплотил волю Свою сферообразно – в солнцах, и планетах, и даже малых планетоидах вроде этого затерянного во тьме мирка, где нас заточили. И мы поклоняемся Ему, когда…
Тут слёзы одержали над ним победу, и он разразился медленными, ритмичными, тихими рыданиями. Через некоторое время Жак спросил:
– Ты убил своего отца во время… ритуала?
– Жертвоприношение, – выдохнул Гордий, пряча лицо в ладонях.
– Это была добровольная жертва?
– Ну конечно! Это величайшая честь… превыше этой чести попросту ничего нет. Когда придёт моё время, я приму свою судьбу с… – Рыдания вновь поглотили то, что он хотел сказать. – Ох, но теперь оно уже никогда не придёт!
– Улановские блюстители закона расценили это по-своему, я думаю, – сказал Жак. – Несчастный ты человек. Нет! Несчастный… бог, выходит. Как же твои люди справляются, пока их божество в тюрьме?
– У конгрегации есть моя сестра, – сказал Гордий. – Она в меньшей степени наделена сферическим совершенством, чем я, но всё-таки происходит из того же божественного рода.
– Нет ли такой вероятности, – сказал Жак, и в его голосе проскользнули расчётливые нотки, – что твой народ станет тебя искать? Может, они подкупят гонгси, чтобы узнать, куда нас засунули? Пошлют корабль тебе на помощь?
Он подумал: на что пойдут люди, чтобы спасти своего бога? Он подумал: может, подружиться с этим человеком было бы не только гуманно, а ещё и стратегически верно – ведь друг мог бы взять его с собой, когда объявятся спасатели. Но Гордий ответил:
– Я больше не бог. Я им был, но это в прошлом. Теперь для адептов Сферичности я ничто. Как будто бы я уже умер. Им бы всё равно не удалось меня обнаружить, поэтому они не станут даже пытаться. Как – рассердить Улановых? Это чревато уничтожением всего посёлка. Один форвард-крейсер может наделать в их пузыре уйму дыр, не приблизившись и на сто тысяч километров. – Он покачал своей большой головой. – Видишь, в чём моя проблема? Ты говорил о моём прошлом – что же ещё я могу вспомнить, кроме собственной ссылки? А что меня ждёт в будущем?.. Даже если предположить, что я выдержу одиннадцать лет в этом аду. Я никогда не попаду домой. У меня нет дома. Я был богом, но разбожествление оставило от меня… пустое место.
Он снова начал плакать.
Итак, с этой стороны ждать спасения не стоило, и Жак удивился тому, насколько сильным оказалось его разочарование. Возможно, он не всю волю собрал в кулак, как бывало когда-то. Он почесал культю. Потом до него кое-что дошло, и он широко улыбнулся.
– Ты улыбаешься, – отметил Гордий тусклым, безжизненным голосом. Но, по крайней мере, он перестал плакать.
– Извини, не могу удержаться. Остальные попали сюда из-за разных преступлений и считают, что ты безобиден, как котёнок. Но ты убийца! Именно в твоём прошлом таится настоящее насилие! Они и половины о тебе не знают.
– Не говори им, – взмолился Гордий, запаниковав.
– Конечно, я буду молчать, – сказал Жак. – Ты и я – мы ведь тут вдвоём, верно? Я просто думаю, что это смешно. Меня часто веселит то, чего люди не знают, особенно если они попросту слишком тупы, чтобы увидеть нечто, спрятанное прямо у них под носом.
Печально было видеть, как сильно Гордий воспрянул духом от моральной поддержки и признания того, что они делят беду на двоих. Он вытер слёзы кулаками, оскалил зубы в ухмылке, кивнул.
– А что же сделал ты? – спросил он заговорщическим тоном. – Ну из-за чего ты здесь?
– То, что я сделал… – сказал Жак и опять улыбнулся. – Ты хочешь узнать, за что меня приговорили? Что ж, этого я… э-э-э… не делал.
– Я знал! – ахнул Гордий. – Ты как я – невинный, несправедливо обвинённый!
– Нет, – ровным голосом ответил Жак. – Я другое имел в виду. Я попал сюда заслуженно. В этом нет сомнений. Просто именно той вещи, за которую меня осудили, я не совершал. И, – продолжил он, рассудив, что с учётом всех обстоятельств будет нелишним посвятить пухляка в детали, – в этом-то и состоит моя дилемма. Одиннадцать лет. Задолго до истечения этого срока Улановы поймут, что я сотворил на самом деле. И наказание за это… скажем так, намного строже одиннадцати лет внутри астероида. – Гордий смотрел на него круглыми глазами, – Как видишь, я нахожусь в крайне нелегкой ситуации, – сказал Жак. – Не буду утверждать, что доволен условиями проживания. Но какими бы ужасными они ни были, всё это не идёт в сравнение с тем, что случится со мной, когда сюда наконец-то заявится корабль гонгси, чтобы забрать нас. Я даже думать об этом боюсь.
– Что же ты станешь делать? – шепотом спросил Гордий.
– Я, – сказал Жак, оглядываясь по сторонам и гадая, сказал ли он Гордию слишком много или в самый раз, чтобы между ними возникло подобие дружбы, связывающее жертв, – я стану делать стекло.
Гордий моргнул – раз, другой, – потом ухмыльнулся. Внезапно он схватил Жака и прижал к своей широкой и мягкой груди.
– Ты и твоё окно! – радостно воскликнул он. – Не прекращай мечтать об окне, Жак! Пусть твоя мечта живёт!
Выбравшись из объятий, Жак сказал:
– Ну да, ну да. Окно – полезная штука. Даже маленькое. Через него можно… глядеть наружу.
Они много раз затевали разговор о положении вещей, ходили вокруг да около, но на самом-то деле обсуждать было особо нечего. Все хотели одного: уединения. Поэтому единственным возможным выходом было обустройство семи отдельных комнат, соединенных туннелями. Это была их самая важная цель.
– Сначала семь комнат, – сказал Луон. – По одной каждому. И тогда мы сумеем прогреть воздух везде, а тот, в свою очередь, согреет скалу, и больше мы не будем выбрасывать в космос нагретый камень – он станет чем-то вроде изоляции, и у нас будет, я надеюсь, хоть какой-то комфорт.
– Музыка для моих ушей, – сказал Давиде.
Жак подумал, что тройка лидеров первым делом выкопает комнаты себе, а потом позволит Мо и Мариту заняться тем же самым. Но одиннадцать лет – долгий срок. Он решил, что рано или поздно сумеет устроить собственную нору.
А пока что он собирал стекло. Когда бур проходил сквозь слои камня, богатые силикатами, на нём налипали зёрнышки и мельчайшие осколки. Жак отключал шланг для сброса и подолгу перебирал отработанную породу. Улов никогда не был большим – на ногте помешалось с десяток частиц, – но это было настоящее, без дураков, стекло.
Потом он устроил эксперимент: вырезал неглубокое углубление в скале, вложил внутрь столько стеклянной крошки, сколько смог, после чего приложил к парящему облачку бур. С первой попытки ничего не вышло, но в конце концов он получил кусок стекла побольше, неправильной формы, сплавленного из маленьких частиц. Его приятно было держать в руке.
Давиде принялся насмехаться:
– Ничего себе, окно! Этого и на монокль не хватит!
– Каждый стекольщик с чего-то начинал, – спокойно сказал Жак.
– К чёрту стеклотворчество, – разозлился Давиде, которому не понравился ответ. – Копай, не останавливайся. Мне нужна комната. Понял?
– Сам и копай, – сказал Жак, пряча осколок стекла под рубахой.
– Чего? – зарычал Давиде.
– Сам и копаю, – уточнил Жак. – Твою комнату. Именно это я и делаю.
Он вставил на место шланг и снова принялся сверлить скалу.
Смена Жака закончилась, он съел немного ганка и выпил воды из скруббера, а потом вытащил кусок стекла и принялся его рассматривать. Стекло было матовым, с множеством выступов и зубцов; по форме кусок напоминал амёбу. Жак отыскал абразивный камень и принялся шлифовать наружную часть стекла. Занятие оказалось ритмичным и помогло ему немного согреться. Но остальных это лишь развеселило.
– Эй… ты что делаешь?
– Чего ты там трёшь, Бегунок?
Жак улыбнулся и покачал головой.
– Что это? – требовательно спросил Э-дю-Ка.
– Его осколок стекла, – тотчас же сообщил Гордий. – Эй, ты что, полируешь его?
– Это и есть твоё окно, калека? – сказал Марит, недружелюбно усмехаясь. – Окошко для таракашки, да?
– Думаю, он собирается сделать микроскоп, – сказал Мо. – А потом? Ты что с микроскопом делать-то будешь? Ноги свои искать?
Шутка всех развеселила.
Жак продолжал шлифовать. Через некоторое время Давиде спросил:
– А ведь и в самом деле, как же ты потерял ноги, дружище Жак?
– Долгая история, – ответил Жак.
– Ох, – сказал Марит. – Ты что же, думаешь, у нас не хватит времени, чтобы её выслушать? – Он сухо рассмеялся. – Рассказывай, калека.
Жак перестал шлифовать. Все взгляды были устремлены на него.
– Видишь ли, Марит, – сказал он. – Было так: я ублажал твою матушку, она перевозбудилась и – чик! – своими мускулистыми бёдрами оттяпала мне обе ноги.
На мгновение показалось, что Марит сейчас на него бросится и задушит, но потом все рассмеялись, и ярость спряталась где-то в глубине глаз Марита.
Позже, когда Мо, Марит и Луон бурили, подплыл Гордий и спросил:
– И всё-таки, как же ты потерял ноги, друг?
– На самом деле это короткая и увлекательная история, – сказал Жак. – Но я предпочёл бы не рассказывать её здесь.
– А-а, – разочарованно сказал Гордий. – Я вот подумал – ты так храбро отбрил Марита. Он жестокий человек. Мой отец говорил, что настоящий бог умеет смотреть мужчинам и женщинам прямо в душу. Ощущать ту силу тяготения, что удерживает их дух в целости, и понимать, злая она или добрая. У Марита злая душа, как мне кажется.
– Кажется? – сухо переспросил Жак.
– О, да! – простодушно ответил Гордий. – Вот Давиде, – он огляделся по сторонам, понизил голос: – Давиде злой, но это обыкновенная злость. Марит другой.
Он жестокий. Когда ему нечем заняться, он развлекается, бросая в меня камни. Ему нравится кидать их мне в лицо, когда я меньше всего этого ожидаю. По-моему, он хочет выбить мне глаз. Думаю, если бы у него это получилось, он бы смеялся! – Гордий вздрогнул. Он уже не был таким толстым, как поначалу, – на диете из ганка и благодаря тяжелому труду его тело начало уменьшаться, но зато кожа пошла складками, словно драпировка.
– Нам стоит за ним следить, – сказал Жак.
– Вместе, друг! – дрогнувшим голосом отозвался Гордий.
Дни шли за днями. Жак следил за всеми, кто его окружал. Марит, без сомнения, был склонен к жестокости, но Жак пришел к выводу, что пока наибольшая опасность исходила от Давиде, у которого злость и фрустрация состояли в алхимическом марьяже. Пока что изматывающий труд и неполноценный отдых смягчали его злость, но сложно было предсказать, в какой момент всё изменится. Луон и Э-дю-Ка слишком сосредоточились на соревновании за главенство в группе, чтобы тратить силы на издевательства над Гордием или Жаком. Нет: в этом смысле хуже всех были Мо и Марит. Жак уже видел, что даже непрерывный поток вещей, которые нужно было делать ради выживания, не мог полностью отвлечь их от чувства неудовлетворённости. Им было скучно, их переполняла злость, и, хотя большую часть времени они с мрачным видом наблюдали за тремя альфами, Жак знал, что совсем скоро они захотят отыграться на тех, кто ниже рангом. Рано или поздно они должны были выместить свой гнев на Гордии или на нём. Будет как минимум больно, и всё может закончиться смертью.
Одиннадцать лет; так долго он не протянет. Как и Гордий. Надо выбираться отсюда. Ему-то уж точно надо.
Но пока что три альфы и парочка альфа-бет львиную долю времени тратили на игру в доминирование.
– Я был занозой номер один в заднице Улановых, – объявил Давиде. – Знаете, кто меня арестовал? Бар-ле-дюк! Собственной персоной!
Жак навострил уши.
– Ты прям такой уж важный? – мрачно поинтересовался Марит. – Лучший фараон Улановых сам пришел за тобой?
– Бар-ле-дюк! – повторил Давиде.
– Не верю ни единому слову, – сказал Э-дю-Ка. – Думаю, тебя сцапала какая-нибудь мелкая полицейская сошка, как и всех нас.
– Не хочешь верить – не верь! – сказал Давиде. – Бар-ле-дюк, знаменитый Бар-ле-дюк лично взял меня под стражу. Я стоил Улановым миллиардов кредитов. Я был врагом Солнечной системы номер один.
– Давным-давно, – сказал Марит, – психов помещали в лечебницы, а не тюрьмы вроде этой! Не слушайте вы его хвастливый бред, слушайте меня – я правду расскажу. Про меня сняли кино. Я натуральный Джесси Джеймс[6]6
Джесси Джеймс – знаменитый американский преступник XIX века, неоднократно становившийся героем голливудских фильмов.
[Закрыть]. Я знаменитость в сотне поселений.
– В сотне трущобных пузырей, видимо, – заметил Давиде.
Луон воздерживался от такой бравады, но остальные развлекались от души. Жак наблюдал за тем, как Гордий тянется к ним, словно ребёнок. Как-то раз, не в силах больше хранить свой секрет и понадеявшись на сближение с Луоном, Гордий позволил себе чуть-чуть похвастаться: он поведал о том, как был богом для своего народа. Это оказалось ошибкой. Луон всё передал остальным, и Гордий превратился в парящий посреди пещеры раскрасневшийся ком, который Э-дю-Ка, Марит и Мо обстреливали язвительными остротами. «Так ты тот самый Бог, о котором мне рассказывал проповедник!» – «Эй, Бог, сотвори чудо и вытащи нас отсюда! Давай – джантируй[7]7
Джантирование – способ телепортации, основанный на мысленном усилии. Описан в романе Альфреда Бестера «Тигр! Тигр!» («Звёзды – моё назначение»).
[Закрыть] нас куда-нибудь на свободу, чтобы воздух был чистый… и чтоб там было тепло».
– Он обретёт чудотворную силу, – саркастическим тоном проронил Мо, будто разъясняя какой-то важный теологический парадокс, – только после того, как будет распят. Если запытать его до смерти, он воскреснет, и тогда-то начнётся волшебство.
– Вы не понимаете, в чём смысл космической религии, – взорвался Гордий, которого насмешки вынудили забыть об осмотрительности. – Я бог не в духовном смысле. Божественная сущность пребывает повсюду, а я лишь её материальное, сферическое воплощение. Или… – Он сник. – Я был им. Был. Теперь я ничто. – Он начал плакать, слёзы лились у него из глаз и, превращаясь в маленькие серебряные сферы, уплывали прочь, – Теперь я даже меньше, чем ничто! – взвыл он. – Я всё потерял! Лучше убейте меня прямо сейчас, чтобы я вам больше не мешал!
– Хватит шуметь, – с раздражением рявкнул Э-дю-Ка. Он был достаточно близко для удара и врезал Гордию по животу, на котором складками висела кожа.
Толстяк замычал, словно больная корова; согнувшись пополам, пролетел через пещеру и врезался в дальнюю стену. Жак внимательно следил за происходящим. Все веселились. На губах Э-дю-Ка, которого отдача заставила отлететь назад, играла жестокая ухмылка; Луон и Мо смеялись, а Марит по-настоящему хохотал. Жак подумал: может, он и впрямь сломается первым.
Или он, или Давиде – никаких сомнений.
– Бар-ле-дюк, Бар-ле-дюк, – немелодично напевал Э-дю-Ка. – Поимел нас всех, поимел нас всех… кроме божонка… которого предал Иуууда.
Но от работы им деваться было некуда. Когда приходила чья-нибудь еще очередь бурить, Жак полировал свой кусок стекла. Дело продвигалось медленно и через несколько дней закончилось ничем: попытавшись затереть маленькое вздутие, он надавил слишком сильно, и осколок развалился на три части. Жак глубоко вдохнул и выдохнул. Затем он собрал кусочки, добавил ещё миниатюрных частиц и потратил часть следующей смены на то, чтобы спрессовать из них новый кусок. Давиде увидел, чем он занимается, и ненадолго вся компания – включая Гордия – собралась вокруг Жака, чтобы поиздеваться над ним и его сизифовым трудом. Но Жак сохранял спокойствие и не показывал враждебности; вскоре им наскучило это дело, и они оставили его в покое. Чтобы получить достаточно большой и плоский кусок стекла, понадобилась уйма сил.
И, выработав норму с буром, он снова принялся полировать и шлифовать.
– Ты просто убиваешь время, – пренебрежительно сказал Давиде.
– Просто убиваю время, – согласился Жак. – Впрочем, оно всё равно умрёт само, чем бы я ни занимался.
Работа продолжалась. Буры трудились без устали, каждый сверлил отдельную комнату. Луону повезло: он нашел вторую ледяную жилу, богаче первой. Он отключил экстрактор и буром выпилил несколько больших кусков. Все забросили свои дела и начали по цепочке передавать лёд в большую пещеру.
– Мы теперь сможем вырастить еще больше этого вкуснейшего ганка, – воскликнул Давиде. – Есть ли в целом свете человек счастливее меня?
– Как же мне надоел твой голос, – сказал Марит. Оглядевшись, он прибавил, явно желая показать, что не нарывается на драку с Давиде: – Мне все ваши голоса надоели.
– Ну что ж, – сказал Луон. – У нас впереди одиннадцать лет. Тебе стоило бы привыкнуть.
– Разве всё ещё одиннадцать? – проворчал Марит. – Мы тут сидим не меньше года!
Вопрос на самом деле был непростой. Как же им следить за временем все предстоящие годы? Стоит ли вообще пытаться? Луон вырезал из жилы столько льда, сколько смог. Оставшийся скалистый уступ легко сломался и раскрошился под буром. Всем казалось, что сегодня они чего-то достигли, как-то изменили внутреннее пространство, и поэтому они забросили работу, съели немного ганка, выпили воды и устроились возле стен и потолка.
– Лёд проще бурить, чем камень, – сказал Давиде, как будто это была глубокая и незаурядная истина. – Еще несколько таких жил, и скоро у каждого из нас будет своя комната.
Э-дю-Ка пустил ветры, и все с шутливым недовольством заорали, неуважительно отзываясь о его анусе.
– Знаете что? – сказал Мо. – Кажется, стало немного теплее.
– Вряд ли, – сказал Марит, дрожа.
Но Мо был прав: леденящий холод больше не ощущался.
– Мы ещё будем скучать по холоду, – сказал Луон. – Очень скоро тут сделается жарко, и у нас появится новая проблема – куда девать лишнее тепло. Эти дни мы будем вспоминать с грустью.
– Лучше пусть будет слишком жарко, чем слишком холодно, – упрямо сказал Мо.
Мысль о том, что когда-нибудь они будут вспоминать об этих днях – о том, что будущее всё-таки наступит, – заставила их расслабиться. Они погрузились в спокойные размышления.
– Должен быть какой-то способ сброса тепла, – сказал Э-дю-Ка. – Тысячи заключённых доживают до конца срока. Думаю, большинство. Они находят выход, и мы его найдём. Нет такой проблемы внутри этой каменюки, которую мы не сможем решить.
Жак промолчал.
Мо начал рассказывать о своей жизни на Земле – там он был носильщиком у какого-то богатого зануды.
– Полная гравитация, – сказал он, – и в самом деле утомительная штука. От неё устаёшь даже во сне, потому что она-то никуда не девается, и выспаться как следует почти невозможно. Но, черт побери, мышцы от неё в отличной форме! Я просто носил сумки, не очень-то большие, но мускулы у меня на руках сделались как камни. – Он продемонстрировал предплечья и с грустью прибавил: – Не то что сейчас…
Гордий пукнул.
– Эй! – недовольно воскликнул Давиде; потом, когда зловоние возобладало над всеми прочими дурными запахами, посреди которых они проводили свои дни, все принялись сыпать ругательствами и угрозами.
Гордий захихикал.
– Извините, парни, – сказал он, но хихикать не перестал. Из-за смеха складки его кожи начали колыхаться, словно флаги на сильном ветру. Хихиканье приобрело истерический, раздражающий оттенок. – Извините! Извините!
Марит поднялся и подплыл к Гордию. Отвесил ему оплеуху. Как будто мокрой тряпкой шлёпнули по камню. Голова Гордия мотнулась, смех не прекратился. Марит снова занёс руку, сжал ладонь в кулак. С силой заехал Гордию в челюсть.
Хихиканье оборвалось. Словно бита саданула по мячу. Дубинка мясника врезалась в окорок. Рука Марита вновь взлетела и опустилась: удар, ещё удар, и опять по лицу. Гордий заверещал тонким голосом и попытался не то улизнуть, не то оттолкнуть Марита. Новый удар, прямо в глаз. Марит запустил левую руку в длинные волосы Гордия и крепко ухватился. Ещё один удар, в нос, и в воздух змеёй взвилась струйка тёмной жидкости. Гордий сопротивлялся, и от этого они вращались, их ноги то и дело оказывались там, где секунду назад были головы, но всё внимание Марита было поглощено тем, куда наносить удары: вот кулак угодил в щёку, вот во второй раз обрушился на глазницу, и вопли Гордия сделались громче. Наконец кулак врезался в лобную кость, и раздался треск; Марит ослабил хватку. Он отпрянул, прижимая правую руку к груди.
– Ты мне сделал больно! – зарычал он. – Я об тебя руку разбил, ты… раздутый мешок жира…
Гордий свернулся в позу зародыша, обхватил себя руками, всхлипывая; его большое тело начало медленно вращаться. Струйки кровавой слизи в невесомости свивались в причудливые узоры.
– Ну как ты там, божонок? – сказал Луон, но ответа не дождался.
Марит подобрался к куску льда, парившему посреди пещеры, и попытался остудить покрасневшие костяшки.
– Вы это хоть унюхали? – вопросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Нам что теперь, дышать этим? Вот ещё. Я пас.
Жак подплыл к толстяку и попытался его успокоить. Понадобилось много времени, чтобы уговорить его убрать ладони от лица, и Жак увидел, во что оно превратилось. Кровь, вытекшая из носа, свернулась и сделалась похожа на пучок водорослей, а левый глаз заплыл и не открывался. Было много ссадин, и уже появлялись первые синяки – будто кто-то пытался замостить его белые щёки крошечными тёмно-синими плитами. Жак раздобыл немного свежего льда, заставил Гордия рассасывать кусочки, чтобы хоть немного уменьшить отёки, и соскреб запёкшуюся кровь.
– Не так уж плохо, – сказал он. – Хотя глаз откроется через несколько дней.
– Почему Луон его не остановил? – пробубнил Гордий. Он всхлипывал, рот у него был полон льда. – Марит всё продолжал и продолжал. Почему Луон не вмешался и не остановил его?
– Зачем ему связываться с Маритом? Ради тебя? Ты такого не стоишь. Даже наоборот, – сказал Жак, – ему выгодно, что Марит выпустил пар, отлупив тебя, а не… ну ты понимаешь. Не его самого.
Избитое лицо Гордия помрачнело.
– Разве не он тут главный? Главный должен вести себя по-другому.
– Я не уверен, что ты правильно понимаешь, каково это – быть главным здесь, среди этих людей, – сказал Жак. – По-моему, нос у тебя не сломан.
Почему-то от этого известия Гордий захныкал.
– Тише, – неуверенно проговорил Жак, – вот тебе ещё лёд.
– Нам тут не выжить, ни тебе, ни мне! – сказал Гордий, превозмогая рыдания. – Сегодня они отыгрываются на мне, а завтра будет твоя очередь. Стоит им чуть разозлиться, расплачиваемся за всё мы двое. Нас изобьют до смерти. В самом прямом смысле. И хуже всего то, что мы ничего не можем сделать!
– Надо выбираться из этой каменюки, – сказал Жак, бросив взгляд через плечо.
Позади него включились три бура, каждый в своей комнате. Давиде, Э-дю-Ка и Мо взялись за работу; Луон наблюдал за ними, Марит возился со своей рукой.
– Отсюда нет выхода, – простонал Гордий. Потом уставился на Жака здоровым глазом. – Или есть?
– Сам скажи, божонок, – парировал Жак.
– Ты что-то задумал. Что? Что ты хочешь сделать?
– Дня начала, – сказал Жак, вытирая испачканные в крови руки о рубаху Гордия, – я закончу обрабатывать своё стекло.
– Это и есть ключ ко всему? – Гордий осторожно, кончиками пальцев ощупал своё избитое лицо, то и дело вздрагивая. – Правда-правда? Но твоё окно будет величиной с ладонь или меньше… какой от него прок?
– Никакого, – согласился Жак. – Абсолютно никакого.
Он хотел оттолкнуться и улететь, но тут Гордий схватил его за локоть:
– Возьми меня с собой.
Жак оглянулся и снова бросил взгляд на Марита. Потом опять посмотрел на толстяка.
– Я никому не скажу! – заявил Гордий. – Обещаю! Я буду молчать. И вообще, я не смогу тебя выдать, потому что не знаю, что ты замышляешь. Я просто понимаю, что ты и впрямь замышляешь. И когда ты это сделаешь, о чем бы ни шла речь… Когда ты… – Он закашлялся – кровь из носа попала в дыхательное горло. Сглотнул. – Когда ты это сделаешь, возьми меня с собой. Иначе я тут умру. Остальные пусть отбывают свой срок до конца. Они не будут скучать без нас.
– Они перегрызут друг другу глотки, – сказал Жак.
Гордий фыркнул и опять закашлялся.
– Послушай, – сказал он, переведя дух. – Я и в самом деле больше не бог, но мои люди богаты – они платят двадцатидвухпроцентный налог! Улановы дали им статус особого сообщества налогоплательщиков! Ты поможешь мне ради собственной выгоды. И… и… и вообще, если ты меня тут бросишь, то совершишь убийство. – Гордий покачал головой, опухшей от побоев. – Так что же ты собираешься сделать? Каков твой план? Зачем тебе окно?
Жак посмотрел на него.
– Я хочу, – сказал он тихо, но отчётливо, – видеть, что происходит снаружи.
– Ты хочешь вызвать корабль, – сказал Гордий восторженным тоном маленького мальчика. Он вскинул руку, – Всё хорошо! Я им не скажу! Ох, Сфера, я ведь даже не знаю, как ты собираешься это устроить! Здесь нет кораблей, а окно размером с пуговицу не поможет тебе… ладно, забудь. Я и не должен знать, как. Я просто должен знать, что ты возьмешь меня с собой.
Жак устремил на него пристальный взгляд.
– Жак, – шепотом взмолился Гордий. – Только посмотри, что Марит сделал со мной! Без причины! Они жестокие люди. Они способны на убийство. Мы не… я здесь из-за своей набожности, а ты политический. Мы другие. Но эти люди, они как тигры. Нам нельзя здесь оставаться надолго, если мы хотим жить.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?