Текст книги "Творцы грядущего"

Глава 12. На гигантском висячем мосту

– Я полагаю, вам надо, прежде всего, посмотреть, как натягиваются стальные тросы, – говорит Блэнкерд, идя с нами к мосту из конторы, где мы передали ему наше рекомендательное письмо.

– Но сначала надо иметь то, к чему их прикреплять?

– Вероятно, к башням, – говорю я.

– О нет, выдержать натяжение этих канатов им не под силу. Башни мы ставим только для того, чтобы мост висел на достаточной высоте над водой, вроде тех подпорок, с помощью которых прачки развешивают белье. Вам трудно представить себе всю силу натяжения мостовых канатов. Нам пришлось возвести крупные каменные постройки и опустить в эти каменные глыбы гигантский переплет стальных прутьев, на которых затем укрепляют тросы. Длина этой опоры моста с обеих сторон равна целому кварталу, а именно двадцати пяти метрам, ширина ее шестнадцати метрам, и когда мы ее закончим, высота ее будет равна восьмиэтажному зданию.

Заинтересовав нас таким вступлением, Блэнкерд ведет нас посмотреть мостовые устои; здесь мы видим воочию громадных размеров цепь из гигантских стальных звеньев. Тросы закрепляются отдельными прядями, и каждая прядь прикрепляется к особой паре стальных петель.

Блэнкерду надо было осмотреть работу на другом конце моста, поэтому он не стал больше нам ничего объяснять, а ушел с нами вперед по временным мосткам, которые под всем тросом были проложены до близлежащей башни.

Пробираться было нелегко, особенно, когда мы подошли к концу, где мостки круто поднимались. Башни возвышались метров на тридцать над поверхностью воды и издали казались слишком тонкими и недостаточно крепкими, чтобы выдержать давление тяжелого двойного моста. Но, подойдя ближе, мы разглядели, что они состоят из сплошных стальных столбов большой высоты, поставленных на каменные массивы.

– А они кажутся чрезвычайно крепкими, способными выдержать любой груз, – замечает. Билл.

– Они выдержат груз, – отвечает Блэнкерд, – но приходится считаться с тем, что они могут немного прогнуться назад или вперед. Поставленная прямо верхушка может отклониться примерно на полметра.

– А почему это? – хочется мне узнать.

– Солнечные лучи летом так разогревают тросы, что они становятся горячими, и вы не сможете дотронуться до них рукой; в это время они значительно расширяются. С другой стороны, зимняя стужа их сильно сжимает. По нашим расчетам, тросы зимой на 40–50 сантиметров короче, чем летом. Изменение длины будет больше в главном пролете, чем на коротком расстоянии между башнями и береговыми устоями, и башни, сгибаясь, приспосабливаются к изменившемуся натяжению. На Бруклинском мосту тросы поставлены на катки поверх салазок, которые двигаются взад и вперед вместе с тросами и этим дают необходимый простор для изменения длины. Я думаю, они не отступают в ту и другую сторону больше, чем на пятнадцать сантиметров, но мы считались с отклонением до полуметра.

Мы спускаемся вслед за Блэнкердом по крутым подмосткам вниз и поднимаемся наверх к башне на противоположной стороне. Это довольно длинная дорога по прямой линии, длиннее чем в сто пятьдесят метров, причем она довольно точно следует изгибу троса.

По всему пути над нашими головами движутся блоки и, словно пауки, растягивают проволочную ткань поперек реки. Кабельная проволока обтягивает блок двумя рядами, и когда блок переносит ее через реку, тянутся сразу две нити.

Когда мы перебрались на другую сторону реки, Блэнкерд объяснил нам, как натягивается проволока. Толщина ее не больше половины толщины карандаша, но она может выдержать тяжесть сорока человек. Намотана она на катушки громадных размеров; вес каждой катушки равен четырем тоннам, длина проволоки на каждой – двадцати пяти километрам. Готовые тросы должны иметь шестьдесят сантиметров в диаметре и состоят из девяти тысяч четырехсот семидесяти двух проволок, сплетенных в пряди по двести пятьдесят шесть штук в каждой. В общем, в четырех тросах тридцать семь тысяч километров проволоки, т. е. столько, что ею можно обтянуть больше трех четвертей земного шара.

Соединенная в одну прядь, проволока на каждом конце моста обвивалась вокруг так называемого «башмака» и тянулась непрерывной, словно шелковой нитью. Как только прядь набрали, ее концы закрепляли, затем временно укрепляли проволоку на одном конце, вытягивали и проводили вокруг башмака. Далее она попадала на блок, и последний по определенному сигналу быстро нес ее через реку.

На вершине первой башни развертываемую проволоку схватывали, выпрямляли и натягивали, придавая ей должное натяжение. Затем ее прикрепляли, и блок тянул проволоку к следующей башне; потом давали сигнал, там тоже ее схватывали и выпрямляли. В последний раз, по сигналу, проволоку окончательно натягивали по ту сторону реки на устоях моста.

Ее снимали с блока, а он нес обратно пару из другой связки; так мало-помалу все пряди приводились в порядок. Проволочным нитям придавали то положение, какое они должны занять в законченном кабеле. Чтобы собрать из проволок связку, обычно требовалось не больше пяти минут. «Башмаки», на которых держались пряди, стояли прямо; когда прядь была готова, они гидравлическим домкратом отодвигались назад, ставились набок и всовывались в пару гигантских петель. Для их закрепления клался поперечный болт. В шесть дней успевали выровнять прядь, посылая по две проволоки одновременно. Для предохранения от ржавчины их густо смазывали маслом и графитом.

На мосту мы пробыли долго и все пересмотрели; мы совершенно не замечали времени, и лишь фабричные гудки напомнили нам, что уже пять часов и нужно уходить.

Идем с Блэнкердом в умывальную почиститься. Мы были на Бруклинской стороне; я мыл руки, глядя вдаль на узкую башню в направлении Нью-Йорка. Тонкая струя дыма взвивалась над самой верхушкой постройки.

– Башня удивительно похожа на фабричную трубу, – говорю я Блэнкерду.

– Как так?

– Видите, оттуда идет дым и как будто становится гуще.

Блэнкерд смотрит на трубу и бросается к телефону, звонит в контору на той стороне, но не получает ответа. Раздраженно вертит ручку, с каждой секундой волнение его растет. В конце концов он бросает трубку и выбегает из комнаты, не сказав нам ни слова. Нам тоже некогда поднять трубку, мы бежим за ним как можно скорее вверх на Бруклинскую башню, а затем вниз по подмосткам. Дым стелется теперь густыми тучами над башней, и далее видно, как пламя пожирает деревянные части. Дорога по длинным мосткам кажется бесконечной, но на этот раз мне не до головокружения. Глаза мои не отрываются от горящей башни, от которой, казалось, нас отделяют целые версты.

Внизу на воде свистит пожарный пароход, слышим сигнальные рожки и догадываемся, что пожарная команда уже на месте. Тушить пожар помогает собравшаяся толпа народа.

Идем по северным мосткам совсем близко от пылающей башни, а группа рабочих спешит по маленькому поперечному настилу перебраться на южную сторону. В руках у них инструменты и, очевидно, перерезав балки, они хотели помешать огню переброситься на Бруклинскую сторону.

– Назад, – кричит Блэнкерд, поняв их намерения, но они так торопятся, что, вероятно, не слышат его. Во всяком случае, не обращая ни малейшего внимания на его предостережение, они направляются к балкам. Блэнкерд, не теряя лишних слов, останавливается у настила и отбрасывает его с силой; от волнения он едва в состоянии говорить.

– Куда вас несет, – кричит он, – разве вы не видите, что кабель раскалился и вы упадете в воду с подмостками и со всеми вашими инструментами?

Наконец рабочие соображают, в чем дело, и бегут назад, а Блэнкерд еще подгоняет отстающих.

Когда он был на полпути между обоими подмостками, трос поддался, и южная часть моста рухнула вниз. Поперечные связующие балки передали толчок нашему мосту, и мы падаем. Билл, шедший с краю, едва не кувыркнулся в воду; к счастью, какой-то мужчина хватает его за брюки и не дает ему свалиться. А я не обратил на это внимания, потому что следил за Блэнкердом. Настил в середине сломался, отскочивший конец едва не сшиб его с ног, но он с большим напряжением удерживается, пока пара рабочих не выручает его.

Обломанные подмостки не упали в воду, а остались висеть на проволоках, только отдельные горящие балки свалились в реку рядом с проходящим пароходом. Бежим дальше к башне по мере наших сил помогать тушить пожар. А здесь дело подвигается плохо: отбросы хлопка, промасленные доски и бочки с дегтем, краской и олифой – все это самая лучшая пища для огня, а для борьбы с ним – единственная бочка питьевой воды, которая была быстро вычерпана до капли. Ни пожарный пароход, ни насосы у подножия башни не достают до огня. Несколько пожарных делают попытку втащить рукав на башню; им удалось туда добраться и дать знак пустить воду, но в это время рукав разрывается, и все их труды пропадают даром. Другой рукав оказывается крепче, но струя воды получается слабая, жалкая, потому что у машин не хватает мощности качать воду так высоко. Кое-кто из пожарных действует ручными огнетушителями, на минуту-другую пожар стихает, а затем снова вспышка; теперь уже ясно, что приходится все оставить и спасать самих себя.

Возвращаться назад нелегко. Огонь перекинулся на северную сторону башни и, пока мы сбегаем по лестнице, падают горящие головни. Опасность еще сильнее оттого, что на башне лежало несколько бочек, наполненных болтами; болты в огне раскалились докрасна, деревянная оболочка сгорела, и они стали сыпаться на нас. Того и гляди свалится на голову тяжелый болт и проткнет насквозь.

На одном рабочем загорелась одежда, потому что раскаленный болт повис на краю кармана его пиджака. Когда мы были уже на полпути, с сильным треском рухнули северные мостки, но нас так осаждают и болты еще и отлетающие головни, что мы без оглядки бежим дальше.

Уже выбравшись с моста, я все еще продолжаю бежать.

– Иди же сюда! Чего ты еще боишься? – зовет меня Билл.

– Тороплюсь к телефону!

Кто-то пытается меня задержать. Узнаю в нем репортера другого листка и пробегаю мимо.

На этот раз «Вечернее Обозрение» не обогнало другие газеты, зато в нашем отчете было кое-что, чего не было в других, а кроме того, он был правдивее, без фантастических вымыслов сенсационной прессы.

На долю нью-йоркской пожарной команды выпала большая работа. И, в конце концов, пришлось дать огню догореть.

Через несколько дней мы навестили Блэнкерда и узнали от него, сколько вреда принес пожар главным тросам. Очевидно тросы раскалились во время пожара, потому что они оказались сильно обгоревшими и ослабевшими. Некоторые проволоки пришлось вырезать и заменить новыми, другие вынуть, чтобы проверить их прочность на растяжение.

Эта проверка, впрочем, дала лучшие результаты, чем можно было предполагать.

В конце лета мы снова забрались на мост, чтобы посмотреть, как будут устанавливать дальше тросы, когда будут натянуты все пряди. Прежде всего несколько прядей стягивались щипцами, на них накладывались на некотором рассстоянии друг от друга скрепы, это служило сердечником троса. Затем вокруг располагались и скреплялись остальные пряди.

Потом кабель прикреплялся к машине, наматывающей проволоку. Это большое двойное колесо с зубцами; его прикрепляли к тросу. По тросу продвигалась вперед тележка с маленьким электрическим мотором, вращающим большое и малое зубчатые колеса. Колеса приводили в движение проволочную катушку; последняя обматывала проволокой кабель, причем проволока туго натягивалась тормозом. Обтянув кабель проволокой, его обкладывали кусками стальных труб полукруглой формы, которые скрепляли болтами. А затем прилаживали кольца и подвесные канаты, на них уже укрепляли балки и двойной настил моста.

Теперь по этому мосту грохочут локомотивы и непрерывным потоком двигаются целые поезда товарных платформ и пассажирских вагонов, битком набитых людьми. И все покоится на соединенной силе многих тысяч нитеобразных проволок, которые люди-пауки соткали над Ист-Ривер.

Глава 13. Вагоны летят к небу и спускаются в подземелья

Как-то раз мы с Биллом бродили по Бродвею, вдруг кто-то хватает нас за руки.

– Алло! – раздается у нас над ухом. – Не те ли вы молодые люди, которые как-то свалились с облаков на крышу здания Манхэттенского синдиката?

– А, господин Хочкис? Как поживаете? – спрашиваем мы оба в один голос.

– Спасибо, отлично! Ну, а вы где пропадали? Отчего ни разу не навестили меня?

– Да мы не один раз собирались, – извиняется Билл. – но вы знаете, как много в Нью-Йорке интересного, и нам нужно было столько всего пересмотреть.

– Столько всего пересмотреть? Вы все еще этим занимаетесь? Сквайр рассказывал мне о ваших приключениях в кессонах, и я думал, такие происшествия немножко охладили вашу любознательность.

– С нами и похуже вещи случались. Мы были в туннеле под водой во время довольно сильного прорыва.

– Это не тогда ли, когда выбросило парня сквозь русло?

– Именно тогда мы были там вместе с ним, а потом находились во время пожара на новом мосту.

– Ну-ну! Да если бы я узнал, что вы такие зловещие люди, я бы вас тотчас выпроводил со своих построек, с вами, оказывается, далеко небезопасно иметь дело. Лучше уж пойдемте скорее, пока нас ураган не унес или не свалилась на наши головы железная касса.

И Хочкис потащил нас в ресторан.

– Позавтракаем, а вы мне подробнее расскажете обо всех своих приключениях. Три раза подряд быть на волосок от смерти! А я еще хотел показать вам новую работу! Какую ответственность я бы на себя взял.

– Правда, – сознаюсь я, – мы переживали опасные минуты, но, я думаю, при крупных строительных работах это вовсе не редкая вещь.

– На крупных постройках, разумеется, не обходится без несчастных случаев, но пережить подряд такое количество, какое пришлось на вашу долю, это уж, во всяком случае, не совсем обычная история. Если вы будете продолжать в том же духе, то приобретете такую славу, что с вами всякий побоится иметь дело.

– А разве это от нас зависит?

– Нет, я не думаю, что от вас; только, как мне кажется, уже довольно. Я вот хочу попробовать, сможете ли вы обойтись без несчастий. Да я не могу и представить себе, что с вами на этот раз могло бы случиться!

– А что вы имеете в виду? – торопится узнать Билл.

– В Нью-Йорке существуют самые разнообразные способы передвижения людей на место работы и обратно. Трамваи перевозят ежедневно около двух миллионов пассажиров, надземные дороги – полтора, подземные в среднем один миллион. Но в этом же городе существуют такие пути сообщения, которые перевозят больше пассажиров, чем все остальные вместе взятые, а именно восемь миллионов.

– Восемь миллионов здесь, в Ныо-Иорке?

– Да, и только в сердце Нью-Йорка, в Манхэттене.

– А я думал, тут всего пять миллионов жителей!

– Жителей – да, а я сказал – пассажиров. Один человек может десять раз в день быть пассажиром. Я рассказываю вам о самом крупном в мире транспортном устройстве, которое при этом не берет платы за провоз. И к тому же должен добавить: это наиболее безопасное из всех средств сообщения.

– Вы, вероятно, говорите о лифтах, да?

– Именно о них. И я хочу вам сказать, что подниматься на лифтах менее опасно, чем ходить по улицам. Нью-йоркские улицы поглощают ежегодную жертву в 300 убитых и несколько тысяч раненых. За десять лет работы Манхэттенских подъемных машин было только тридцать восемь убитых и двести семьдесят раненых, а если принять в расчет то, что в этом округе девять тысяч лифтов для людей и шестнадцать тысяч для товаров, которые находятся в непрерывном движении, можно только удивляться такому незначительному количеству несчастных случаев. Составьте из всех подъемных машин одну, и вы подниметесь в воздушное пространство чуть ли не до Луны, на восемьсот километров! А восемь миллионов пассажиров! Это превосходит число пассажиров, которое все железные дороги нашей страны перевозят за целую неделю, а ежегодные несчастные случаи на железных дорогах считаются тысячами. Лифты здания Манхэттенского синдиката лучшие в мире, всюду электрическое оборудование и планомерное движение медленных и скоростных подъемных машин, из них последние идут без остановки вплоть до двадцать восьмого этажа.

– Какое невероятное количество энергии должно быть затрачено на такой высокий подъем, – замечаю я.

– Не так много, как вам кажется. На деле нередко больше расходуется сил на то, чтобы спустить пустую кабину, чем поднять вверх, скажем, с половинной нагрузкой.

– Как же это может быть? – удивляемся мы.

– Дело обстоит так: подъемная кабина всегда уравновешивается противовесом. Канаты, бегущие вверх от крыши кабины, проходят по блокам наверху шахты, а на своем другом конце держат противовес. Обычно вес его соответствует тяжести кабины с половинным числом пассажиров. Если не задержать тормозом на канате наверху шахты пустую кабину, которая находится, скажем, на половинной высоте шахты, то она будет взлетать вверх, вместо того, чтобы спускаться – настолько сильно будет ее перевешивать противовес. Итак, вы видите, что мотору приходится поднимать только излишек тяжести кабины с нагрузкой, а этот излишек никогда не превышает половины веса пассажиров. Но, я думаю, вам гораздо интереснее этих лифтов будет то, с чем я хочу вас познакомить. В лифтах у нас любопытны только «воздушные буфера», да и то теперь они далеко не редкость. В первый раз эти буфера ввели в употребление двадцать пять лет назад.

– Задача воздушного буфера, – продолжал Хочкис, предупреждяя наш вопрос, – в том, чтобы поймать и затормозить кабину, если она вследствие какого-нибудь несчастного случая сорвется. Низ каждой шахты обложен стальными, непроницаемыми для воздуха листами; таким образом, образуется четырехугольный футляр, в который нижняя часть кабины входит, как поршень в цилиндр. Если кабина падает с большой скоростью, она сожмет под собой воздух с такой силой, что образуется воздушный буфер и задержит падение. Высота нашего самого большого лифта двести метров, это самый большой лифт во всем мире, и вы можете себе представить, с какой силой упала бы кабина. Но мы не решаемся тормозить сразу, от этого могут пострадать пассажиры, да, пожалуй, сорвет и стальные листы.

Для этого нужно, чтобы кабина не соприкасалась плотно со стенами, зато приходится устраивать воздушные буфера значительно выше. В наших высоких шахтах воздушные буфера простираются на сорок два метра или на высоту десяти этажей. Вы можете перерезать трос, на котором висит кабина, и она полетит вниз со скоростью двести километров в час, как аэроплан, но сжатый воздух между стенками футляра и низом кабинки сдерживает ее и она плавно опускается.

– А пробовал кто-нибудь это? – спраши– ваю я.

– Разумеется, и нередко. Инженер, строящий наши лифты, всегда пробует сам, чтобы убедиться, что все в порядке.

– А мы бы не могли с ним спуститься?

– Что, с вашим-то невезением! Нет, это не годится!

– Но ведь опасности нет?

– Нет никакой опасности. Но мало ли что может случиться. При одной такой пробе был смертельный случай, и знаете почему?

Мы отрицательно качаем головами.

– Он сел на стул вместо того, чтобы стоять. Вы думаете, я шучу? Уверяю вас, я говорю совершенно серьезно. Сейчас вам объясню. Если вы беспрепятственно падаете на двадцать восемь метров, а потом задерживаетесь на семи метрах, то вы теряете свою скорость в четыре раза быстрее, чем вы ее приобретали и, теряя скорость, вы этим приобретете четыре фунта веса на каждый фунт вашего тела. Положим, вы весили прежде сто двадцать фунтов, теперь вес ваш увеличивается на четыреста восемьдесят фунтов, иначе говоря, вы весите шестьсот фунтов. Вес так хорошо распределяется, что вы можете его вынести, если крепко держитесь на ногах, но стул для этого недостаточно прочен. Так было в этом случае. Стул от внезапно увеличившейся тяжести разлетелся вдребезги, и человека смертельно ранило обломком.

– Ну, а что вы нам хотели рассказать о лифтах другого рода?

– Я не буду о них рассказывать, вы их посмотрите сами.

Он вынул свою карточку, написал на ней адрес и рекомендательную записку господину Вильямсу.

– Передайте это господину Вильямсу, и он, я уверен, покажет все, что вам будет интересно. А после обязательно приходите ко мне, чтобы рассказать, что вы увидели любопытного.

Когда мы пришли по данному Хочкисом адресу, нас удивило, что тут не было и признака здания, был только обнесенный забором участок, на котором клали фундамент.

– Что-то не то, – говорит Билл, – лифты не строят раньше здания.

– Может быть, он имел в виду соседний небоскреб?

К счастью, дежурный у лифта соседнего дома знал Вильямса и отослал нас обратно на незастроенный соседний участок.

– Вы его найдете у работ; он там наблюдает за бурением скважины небывалой еще глубины.

Ничего нельзя понять! Какое это имеет отношение к постройке лифта? Все-таки мы разыскали Вильямса за забором; действительно, он наблюдал за прокладыванием какой-то шахты. Он оказался добродушным человеком, донельзя перепачканным землей. Подошел к нам, посмотрел карточку и дружески поздоровался.

– Так вы пришли посмотреть на наше бурение? Сорок восемь метров мы уже прошли, тридцать остается. Семьдесят восемь метров, подумайте-ка! Вот это скважина! И только тридцать сантиметров в диаметре!

– А при чем здесь лифты? – спрашиваем.

– Так это же для поршневого лифта. Господин Хочкис вам не рассказывал?

В каждую из этих глубоких скважин мы вставляем закрытый снизу стальной цилиндр с внутренним диаметром в двадцать сантиметров. Внутри цилиндра находится поршень диаметром пятнадцать сантиметров. Скалка поршня наверху цилиндра, совершенно так же, как в паровой машине поршневая скалка, для уплотнения проходит сквозь сальник.

Поршень одинаковой длины с цилиндром, и на нем устанавливается подъемная клеть. Под давлением пропускают воду в цилиндр, поршень двигается наверх и поднимает клеть. Обычно удивляются, что у поршня на нижнем конце нет головки; это гладкая стальная трубка, внизу цилиндра она закрыта колпачком, а в середине ее направляют два утолщения. Впускаемая вода действует во всех направлениях и на поршень, и на цилиндр, но поднять она может только низ поршня и толкает вверх клеть. Взгляните, как мы закладываем шахту, а потом я вас отведу в соседнее здание и за одну минуту покажу все устройство.

В это время как раз вытаскивали бур, который был прикреплен на конце канатом к буровой машине. Канат медленно наворачивался, и уже потому, как долго продолжалось вытягивание бура, можно было судить о невероятной глубине шахты. Но вот, наконец, бур вытащен; он плоский с острым краем. Он уже затупился, поэтому его заменяют свежеотточенным и снова опускают в бездонной глубины скважину. Вот он дошел до грунта, канат подтягивают так, чтобы острие инструмента едва лишь касалось земли, пускают машину в ход и начинается бурение. Вильямс объяснил нам, что бур не должен резко ударяться о камни, как при забивке свай; он согнется вбок, направится по какой-нибудь трещине, и получится косая скважина. Он висит, как маятник, едва соприкасаясь с землей; когда машина работает, благодаря крепко натянутому канату, инструмент при столкновении с камнями отвечает легким эластичным ударом, не может согнуться и медленными толчками проделывает круглую дыру. Затем накачивают воду и вымывают щебень на поверхность земли; работа довольно грязная.

– Прежде чем нам попался камень, – рассказывает Вильямс, – мы прошли двадцать четыре метра песчаной прослойки; при этом бурение шло с помощью струи воды. Вот эта стальная труба, – показывает он на обделку скважины, – была опущена в песок под сильным давлением водяной струи. Вода вытесняла песок и, выливаясь обратно, выносила его из скважины.

Насмотревшись вдосталь на бурение шахты, мы прошли с Вильямсом в соседнее здание, и он нам показал, как работают поршневые лифты.

– Подъемные шахты здесь не так глубоки, как там; всего шестьдесят метров.

Перед нашими глазами легкий пустотелый поршень из стали пятидесяти сантиметров в диаметре поднимал клеть. Капельки воды скользили вниз по черной маслянистой поверхности. По мере того, как клеть поднималась выше, тонкий поршень начал качаться, словно канат. Груз был тяжелый, и я полагал, что в нем заключалась причина неустойчивого на вид положения поршня.

– Вероятно, груз слишком тяжел, – говорю я, – кажется, будто поршень должен согнуться.

– Груз слишком тяжел? – отвечает Вильямс. – На долю поршня приходится только вес пассажиров. Противовес берет на себя восемьдесят процентов давления клети и поршня. Веса здешних поршней я не знаю, но наши рядом весят пять с половиной тонн. Для их перевозки необходимы четыре лошади. Но если бы порвался канат над противовесом, то клеть смяла бы трубу, как гуттаперчевую.

– Это, во всяком случае, ослабило бы силу падения, – вставляет Билл.

– Да, но тогда труба может и лопнуть, острый конец проломит пол и ранит сидящих.

Вильямс повел нас по машинному отделению и объяснил, как удивительно точно нагнетательные насосы регулируют давление, удерживая воздух в приемниках. Когда дежурный при лифте отодвигает задвижку клапана, вода попадает под равномерным давлением воздуха в поршневой цилиндр; если задвижка будет переставлена, то вода под тяжестью клети и неуравновешенного давления поршня переместится из цилиндра в запасной приемник. Упадет давление в приемнике, насос автоматически придет в движение и перекачает воду из запасного приемника, пока не будет достигнуто нужное давление.

К счастью, на этот раз мы обошлись без каких бы то ни было несчастных приключений, и нам не пришлось рассказывать Хочкису ни о каких диковинах. Но и без занимательных приключений мы были удовлетворены тем, что узнали так много интересного о бурении и лифтах и могли вписать поучительную страницу в наш дневник.