Читать книгу "Ама зона. Мой мир"

Глава 5

Я шла уже несколько часов, и если раньше, в Колыбели, лес общался со мной, то сейчас он молчал. Он просто…был. Эти мне не нравилось. Казалось, что я оглохла или обидела природу, отчего она перестала отвечать на каждый мой шаг и вдох. Воздух становился свежее, рассеяние, но в то же время острее. Исчез аромат смолы, прелой листвы, влажного мха. В воздухе пахло пылью и пустотой, а иногда ветер приносил щепотки ржавчины. Я сделала глубокий вдох, но лёгкие будто не наполнились, лишь вобрали пустоту.

Деревья здесь были ниже. Не молодыми, не больными просто… будто недоделанными. Стволы тонкие, как ветви, кора потрескавшаяся, как земля под босыми ногами. Лиан и плюща, опутывавшего всё, до чего можно было дотянуться, не было, как и огромного раскидистого папоротника везде и всюду. Трава росла клочьями, листья ломкие, цвет бледный, казалось, кто-то выжег корни, но не тронул то, что над землей. Каждый раз моргая, пыталась понять, как такое возможно, но не могла. Картинка очень отличалась от моего мира, в котором я выросла.

Наклонившись, провела пальцами по земле. Трещины исчезли, но она была всё такой же сухой, будто не знала воды несколько лет. Нажала. Пальцы не продавили след, лишь трава пригнулась, а потом медленно, неохотно, поднялась обратно. Земля не запоминала меня… Не хотела или не могла. Я наступила ногой, слегка приложив силу. След остался, но лишь на верхнем слое пыли, который ветер стёр прямо на моих глазах.

В Колыбели почва впитывала каждый шаг, хранила отпечатки, шептала историю тех, кто коснулся её, для тех, кто умел видеть, а здесь история не записывалась. Она стиралась на ходу. Земля не хотела помнить…

Что же с ней стало?

Потерев лицо, ощутила слой глины, которую мне нанесла мать, и, сделав глубокий вдох, подняла голову. Ночное небо и звезды просвечивали сквозь редкие кроны деревьев. Птиц не было. Ни криков, ни пения, ни взмахов крыльев. Жужжание и стрекот тоже мимо. Я слышала только свои лёгкие шаги, размеренное дыхание и ветер, который лишь ворошил пыль, стирая мои следы. Тишина леса нервировала своей пустотой.

Я подошла к ближайшему стволу. В Колыбели такое дерево было бы годным лишь на растопку, но здесь, как я видела, подобных, был целый лес. Они стояли словно мёртвые стражи, которым плевать на то, что происходит вокруг. Я ползла по палке, а не огромной древесной стене. Ухватилась за выступ на стволе, подтянулась, забралась на ветку. Поднялась выше, огляделась. Бесполезно… Малая высота не давала обзора, ветки гнулись под моим весом, тонкие, хрупкие, как кости старой птицы. Им было тяжело.

Спускалась почти ползком, пальцы срывались, ногти рвались о гладкую кору, не имея возможности ухватиться, но боль была привычной и не мешала изучать новый мир. Приземлившись на четвереньки, отряхнула ладони и поднялась. Этот лес не защищал, не прятал и не укрывал. Он просто был.

Пустой, как декорации после спектакля, когда актеры давно ушли, а свет так и не выключили. (Прим автора, так как Бейра не могла подобрать подобное описание, но оно так и напрашивалось)).

Из меня вырвался тяжкий вздох, и я пошла дальше, но вдруг увидела его и замерла. Он стоял в просвете между двумя чахлыми стволами и не двигался. Олень. Так назвали это животное наставницы. Я видела его лишь раз, издалека, когда мы с группой учениц прочёсывали западный склон.

Грета тогда запретила его трогать. Сказала, что он не заходит в наши земли, так как чует, что в Колыбели нет гнили и это его страшит. Я не поняла тогда и не понимала сейчас. Казалось, такое прекрасное создание невозможно напугать.

Огромные, ветвистые, тяжёлые рога, как корона из костей, уходили пиками к небу. Шерсть не жёлтая, не чёрная и не пятнистая. Тёмно-коричневая, короткая. Большие, тёмные, глаза, в которых не было страха. Они не оценивали и не осуждали, просто смотрели на меня, а я рассматривала их в ответ.

Впервые за много лет, я не почувствовала жажды крови. Не захотела убить ради мяса или красивой тёплой шкуры. Я не видела в олене ресурс для выживания. Я видела в нём жизнь.

Меня не покидало ощущение того, что зверь был слишком чист для этого места. Слишком гордым для мёртвых стволов и слишком живым для звенящей тишины. В голове проскочила мысль, может, он не из-за отсутствия гнили, не ступает на земли Колыбели, а по каким-то другим причинам. Но каким?

Я так и не потянулась за луком и не сдвинулась с места. Стояла и пыталась запомнить каждую линию оленьей морды, каждый изгиб рога, каждую тень, падающую на землю. Не знаю почему, но было ощущение того, что мы больше не увидимся, и мне хотелось впитать образ зверя, как земля Колыбели впитывает историю тех, кто по ней когда-либо ходил.

Шорох. На ветке слева. Я резко дёрнула головой. Юркое, серое пятно с пушистым хвостом пронеслось по стволу вверх и замерло. Маленький носик задергался, зверëк принюхался, а затем перемахнул на соседний ствол.

Тело сработало раньше мысли. Лук оказался в руках, тетива натянута до уха. Каменный наконечник нашёл цель. Выдох. Щелчок пальцев. Стрела отправилась в полет. Звук поражения был тихий, мокрый. Зверёк дёрнулся, сорвался с ветки и упал в сухую траву. Он больше не двигался.

Я опустила лук и посмотрела на оленя. Он не дрогнул и не побежал. Слегка склонил голову набок, всё так же изучая меня, а затем развернулся и гордо зашагал в сторону рощи. Он растворился среди серых стволов, не оставив следов на земле, которая не хотела помнить даже его.

Проводив оленя взглядом, подошла к добыче и присела на корточки. Зверёк был мелким. Лапы тонкие, когти загнутые, хвост очень пушистый, морда вытянутая, уши маленькие, стоячие. Я нахмурилась, так как не видела таких в Колыбели, и не слышала рассказов наставниц о подобных. Он был таким странным и чужим, но мясо оно и есть мясо. Мне необходима пища, так что…

Вытащив из тушки стрелу, осмотрела наконечник и убрала обратно в колчан. На чужой территории неизвестно, что ждёт меня дальше, поэтому не стоило раскидываться оружием. Стрелы пробивают глотки как на дальнем расстоянии, так и в ближнем бою. Затупится, изогнется, насажу врага на обломок в ближнем бою.

Я аккуратно коснулась тельца и, подхватив за хвост, привязала добычу к кожаному поясу. Поднявшись, ощутила, как мягкий мех коснулся бедра, а ветер донёс шёпот Руин. Судя по карте, от Колыбели до моей цели около недели. Не так много, как казалось, но вновь осмотревшись, поймала себя на так хорошо позабытом чувстве лёгкого страха. Бродить неделю по моему миру было бы проще простого, но я не могла быть столь уверена в том, что чужой мир окажется столь приветливым. Судя по тому, что я видела, на этой территории никому не были рады. Поправив колчан и пояс вместе с мешочком и тушкой, сделала шаг. Затем ещё и ещё. Лес не менялся. Тишина не нарушалась. Земля не запоминала. Странный мир… Хорошо, что не мой.

Небо светлело, но не ярким тёплым жёлтым светом, а бледным, болезненно серым, будто кто-то разбавил пепел дождевой водой и выплеснул содержимое на небо. Тени отступали, ноги гудели, поясница ныла от груза колчана и копья. Сон давил на веки тяжёлой, влажной ладонью, и я поняла, пора искать укрытие. Я могла пройти ещё день без остановки. Не есть и не пить столько же, но не собиралась использовать то, чему научилась за годы тренировок. Мне хотелось походить на тех, кому нужен отдых, тепло, еда и вода, а не на бездушный клинок.

Будто услышав мои мысли, лес пришёл мне на помощь и явил укрытие.

Очертание прорезалось сквозь туман, как кость сквозь кожу при переломе. Не дом вождя и не хижина из ветвей и шкур, а квадрат, стены которого были из широких досок, скрепленных не лианами и глиной, а чем-то твёрдым, ржавым, вбитым глубоко в дерево. Крыша провисла и поросла мхом, но держалась на месте. Паутина была всюду, пахло сыростью, гниющим деревом и чем-то сладковатым, въевшимся в само дерево.

Я остановилась и вытащила копьё. Прислушалась, осмотрелась. Ни шороха, ни взгляда, ни силуэта. Меня окружал лишь ветер, гоняющий пыль и собственное учащённое сердцебиение. Я понимала, что это давно заброшенный дом, но всё же он отличался от того, к чему я привыкла и веял опасностью.

Босые ноги медленно взобрались по лестнице. Дверь я толкнула кончиком копья и вздрогнула, когда она распахнулась с ужасным звуком. Дерево такое не издаёт, и я начала изучать проход. Между дверью и стеной заметила ржавые металлические изогнутые пластины и нахмурилась. Видимо, это из-за него я чуть не подавилась языком. Ржавый металл…

Сделав глубокий вдох, аккуратно заглянула во внутрь. В доме никого не было, и, пересилив себя, я шагнула в неизвестность. Дерево под моим весом прогнулось, но выдержало. Доски были слегка влажными, а в нос ударил прелый и гнилой запах, несмотря на то, что стекла в окнах были разбиты и свежий воздух пробирался во внутрь. Пол утопал в черно-коричневой листве, грязи, обломках древесины и кусочках стекла. Повсюду были разбросаны непонятные вещи, и я медленно начала приближаться для того, чтобы изучить их.

Присев на корточки, положила копьё рядом и протянула руку. Пальцы, привыкшие к грубой коре и тёплой шкуре, коснулись холодного, изогнутого предмета. Пять острых иголок, похожих на маленькие колья, гладкая ручка. По весу предмет казался очень лёгким и странным. Поднесла к носу, уловила лишь запах пыли и металла. Ничего живого, ничего говорящего о цели использования. Отложила в сторону.

Следом взяла прозрачную как стекло маленький сосуд с крышкой. Внутри были засохшие коричневые крошки. Открыв крышку, поднесла к носу и как только сделала вдох, резко отбросила от себя. Запах был горьким и острым, словно кто-то измельчил кору ядовитого дерева и хранил про запас.

«Вещи Эпохи слепцов не питают, а отравляют».

С этими словами наставниц сейчас было сложно не согласиться. В подтверждение мысли по носу пробежала рябь и я чихнула.

Решив не изучать содержимое других склянок, потянулась к большой штуке, похожей на чашу, но из непонятного материала. Тонкие гнущиеся стенки, волнообразные края, легкая и непонятно цвета. Стенки Дурашки были высокие, и я надела предмет себе на голову. Может это что-то вроде шлема? Навряд ли… Слишком хрупкий. Стрела пробьёт насквозь, даже удар камнем не выдержит. Странно, непонятно, но так интересно. Сняв Дурашку с головы, отбросила в сторону. Звук был глухим, непохожим на стук камня о дерево или лязг металла. Какой-то пустой.

Я всего один день за границей Колыбели, но впервые так часто думаю о пустоте. Неужели она в этом мире повсюду?

Рядом с ногой взгляд выцепил круглый металлический диск с длинной ручкой. Дно было покрыто чёрной, облупившейся коркой, а под ней виднелся метал. Покрутила, повертела, отметила то, что дно было пригоревшим. Что-то для костра? Для приготовления? Или оружие, которым били, ломая кости. Непонятная штука была тяжелой. Вполне могла проломить череп.

Уже устав перебирать Дурашки, окинула дом взглядом. На стенах висели ящики, похожие на те, в которых дома хранились наконечники для стрел, только с крышками. Конструкции свисали со стен под разными углами и, казалось, вот-вот рухнуть вниз. Внутри виднелись стеклянные сосуды разных размеров. Какие-то пустые, в каких-то что-то было, но мне не хотелось знать, что именно.

Повернув голову, увидела у дальней стены каркас. Четыре ножки, натянутая металлическая сетка, а на ней куча тряпок. Из похожих Слепцы делали себе одежду. Я поднялась и подошла. Коснулась сетки. Она продавливалась, но держалась. Что это? Для чего? Хранить тряпки? Дернув одну из стопки на себя, подняла в воздух стог пыли и закашлялась, потом дважды чихнула. Сколько пыли кругом… что внутри, что снаружи.

Пора было ложиться спать, и я недолго думая, накидала тряпок прямо на пол. Не мягкая шкура, но сойдёт. Лучше, чем гниющий, влажный пол, заваленный не пойми чем. Я легла на бок, спиной к стене, с копьём под рукой. Мне была видна дверь, и я уставилась на неё, ощущая, что тело напряжённо. Я не боялась сражения с кем-либо, будь то Слепец или зверь, но мне ужасно не нравилась пустота и тишина. Это ужасно давило, и сон не шёл.

Тело требовало отдыха, но мысли метались, как зверь в яме. Перед глазами была Колыбель. Мать, стоящая у своего очага в доме. Тэя, сидящая на валуне и болтающая босыми ногами. Табика, собирающаяся в Нору… Законы, выжженные в костях. Послушание. Уважение. Отвращение ко лжи и слепоте. Этот дом, сосуды, ящики, непонятные штуки.

Люди Эпохи Слепцов не были животными. Они строили, хранили, готовили пищу, носили странную одежду, а затем… Мир решил, что с него хватит. Природа взбунтовалась. Что же стало последней каплей? Что погубило прошлый мир? Слепота? Непослушание и неуважение?

Я закрыла глаза, ощутив навалившуюся усталость. Под веками плясали образы: оленя, сухой земли, не запоминающей шагов, взгляд Деры, полный как вражды, так и жажды чего-то, чего я не понимала.

Тело, наконец, сдалось. Мышцы расслабились, выпуская накопленный за сутки яд усталости. Дыхание замедлилось, пульс выровнялся. Чужой мир не нападал и не был агрессивным. Он просто был. Почти мёртвый, тихий, не запоминающий обитателей и какой-то пустой.

Лучи солнца поползли по полу и подсветили пыль в воздухе. Она танцевала, как искры от костра. Я наконец провалилась в сон и ожидание того, что будет, когда я проснусь и продолжу шагать дальше. Туда, куда мать запретила смотреть, но я всё равно взгляну.

Глава 6

Сон стал отдыхом лишь для тела, но не души. Меня зашвырнуло в ту самую яму, с которой всё началось. Сухая пыль мёртвого дома растворилась, уступив место тяжелому, влажному воздуху тренировочных дней. Запах пота, прелой листвы и крови ударил в ноздри, и я поняла, что снова оказалась там, где не была Бейрой Защитницей и Бейрой дочерью вождя. Я была сырой, несформированной глиной, готовой растечься лужей от любого удара.

Вокруг меня, в полумраке тренировочной долины, стояли другие девочки. Их было двадцать. Я не запоминала их имён. Не хотела и не должна была, пока мы были никем. Мы считались просто телами и материалом. Но у меня всегда была тяга к нарушению правил, и мой взгляд искал только одно лицо. Табики. Она стояла со мной в одной шеренге, через две девочки от меня. Бледная, с запёкшейся кровью на скуле, но с карими упертыми и живыми глазами. Сестра бегло посмотрела на меня, но не с мольбой и страхом, который был под запретом, а клятвой. Мы не сломаемся и не потеряем себя полностью.

Череда уроков часто подвергала нашу клятву друг другу опасности, но нам удалось пронести её через года, как бы хорошо по ней ни били палками и ломали.

Один из уроков…

Почерневший, скользкий от утренней росы ствол. Под ним смерть в виде чёрной ямы. Её не рыли специально для нас, она была создана природой, но рука наставниц внесла изменения. Дно было усеяно заточенными кольями, поджидающими тебя осриëм вверх. Они, как и наставницы, ждали крови слабаков.

– На одну ногу. Вторую подбери. Руки в стороны. Дыши ровно, – приказы, которые нельзя было не исполнить, впились в мозг и я подчинилась.

Бревно качнулось под босой стопой. Мышцы голени напряглись и задрожали. Ветер налетел сбоку, толкнув меня в плечо, и я покачнулась. Сердце рванулось к горлу, но я устояла в отличие от кого-то. Слева от меня, через одну воспитанницу, девочка сорвалась вниз. Визг. Гулкий, мокрый удар. Хрип. Треск. А затем тишина. Никто не посмотрел вниз. Мы смотрели только вперёд. Помню, как слеза скатилась по коже, но ветер спас меня от наказания и сорвал её с щеки до того, как кто-то из наставниц увидел мою слабость.

Те, кто падал там и оставались, чтобы удушливая вонь мёртвого тела была наглядным примером того, что бывает, когда ты не подчиняешься законам Колыбели и проявляешь слабость. Если вдруг кто-то не насаживался на колья и оставался жив, карабкался обратно и вновь занимал место на бревне. Этот урок продолжался до тех пор, пока не оставались самые стойкие, а вонь из ямы не душила так, что некоторые падали вниз от потери сознания. Мы должны были понять, что равновесие это не покой, а контроль. Те, кто выжил, поняли.

В один из уроков Табика стояла рядом со мной. Я ощутила, как её вес смещается. Колено пошло в сторону, и она была близка к падению. Я подалась чуть вбок, еле устояв, но смогла подхватить сестру. Плечо к плечу. Секунда. Один миг, подаривший опору, спас две жизни. Мы были и есть друг для друга всё. Это не забыть, не изменить, не стереть. Наставницы пропустили момент, за который могли наказать нас, и мы облегченно выдохнули, продолжив выживать.

Финальный урок был проведён днём. В самый разгар жары и духоты под ослепительным солнцем. Прелые, гниющие остатки девочек из ямы и рой мух, пирующих на костях тех, кого считали слабаками, уничтожал сильнее, чем разгоряченное бревно под ногой, тяжелый воздух, который отвергал лёгкие и реки пота, стекающие по коже бурным потоком.

Что я вынесла с тех уроков помимо жизни? Привычку постоянно сжимать челюсти от напряжения в попытке устоять на одной ноги над пропастью.

Ещё урок.

Ледяная, грязная вода, залитая в глубокую каменную естественную чашу, куда нас загоняли по пояс, а потом и с головой. Руки наставниц давили на затылки, не давая всплыть.

«Не борись. Подчинись. Прими. Стань водой или умри».

Лёгкие горели, горло сводило спазмом, разум кричал, требовал воздуха, бился о стенки черепа, как птица, попавшая в ловушку. Я хотела расцарапать себе глотку, пинаться, вырываться, но в голове звучал шёпот Табики.

«Считай про себя и думай о том, ради чего всё это. Не ради них, ради нас».

Я считала и думала. Позволяла холоду парализовать конечности и становилась камнем. Камень тонет, но не умирает. Он просто лежит на дне и ждёт, пока его поднимут. Когда руки наставниц, наконец, отпускали мой затылок, я выныривала без кашля и слёз. С пустыми глазами и каменным лицом. Учителя кивали, но без одобрения, а констатируя факт. Жива.

Следствия уроков… Практически постоянный привкус тины, который никогда полностью не уходит с языка, и ненависть к воде. Не страх, ненависть. Я пью её и очищаю кожу с её помощью, но обхожу стороной в любых других случаях. Если я когда-нибудь и заберусь в воду просто так, лишь ради спасения из неё единственного родного человека. Табики.

Урок…

Дорога длиной в тридцать шагов. Она была устлана осколками старого мира: стекло, ржавые изогнутые пластины, битый бетон. Нас так хотели подготовить к великой войне, что даже не побрезговали принести всё это в земли Колыбели.

Нас заставляли ползать на коленях, на ладонях, на животе. Бегать и медленно ходить. Без пауз. Без стонов. Без слез.

«Земля Эпохи слепцов не жалеет. Она требует крови и смерти и лишь забирает, не давая ничего взамен».

Колени превращались в рваное мясо. Ладони скользили по крови и стеклу, а слезы было невозможно сдержать, но они текли вовнутрь, а не по щекам. Нас научили даже этому… Истекать не только кровью, но и невидимыми для наставниц слезами.

Боль была ослепляющей, заполняющей всё пространство между вдохами и мыслями. Я не смотрела на месиво под собой, лишь вперёд. Туда, куда обязана была добраться любой ценой, кроме своей жизни.

Как-то Табика зацепилась коленом за длинный осколок, когда Дера проползла мимо неё и толкнула. Кожа сестры разошлась до кости, но она не вскрикнула. Вгрызлась зубами в губу, пока та не лопнула и не начала добавлять крови в уже разлитую реку. Я подползла поближе и накрыла её руку своей. Прижала свою окровавленную ладонь к её руке и, заглянув в глаза, потащила вперёд. Обменявшись кивками, мы ползли дальше, оставляя за собой красные, широкие мазки. Наставницы молча наблюдали за всеми, как хищные птицы, и будто только и ждали, когда кто-нибудь застынет на месте и рухнет лицом на осколки. Они дождались, но с теми, кто не упал, продолжили новые… учения.

Что подарили мне эти уроки, так наполовину зарубцованные ступни, колени и ладони. Некоторые участки кожи погибли и лишили меня возможности чувствовать. Иногда, наступая на что-то острое, я не ощущаю боли, пока не увижу кровь. И даже тогда, боль не всегда добиралась до сердца. Иногда она так и тонет в тишине и мёртвой коже.

Урок…

Грубая, пропитанная дымом кожаная лента намертво завязывалась на глазах, как и руки за спиной. Нас привязывали к столбам и оставляли на сутки или двое. В темноте, без ориентиров, только ветер, шорох листвы, дыхание других девочек и… голоса. Инструкторы ходили вокруг нас и шептали прямо в ухо.

– Ты слабая.

– Табика уже сдалась.

– Она ушла в Нору, а о тебе забыла.

– Ты умрёшь здесь, и никто не найдёт твои кости.

– Ты окружена ложью, дочь вождя.

– Ты никто, Бейра.

Разум начинал крошиться, как камень при заточке. Галлюцинации рождались из шорохов. Ветер казался чьими-то руками. Тени, которых и видно не было – лицами. Желания сорваться, закричать, сорвать повязку, вырвать руки из плена ощущались физическим зудом, но я цеплялась не за столб. За воспоминания. За тепло руки Табики в моей. За её ломаную улыбку. За голос. За наши с ней цели.

Я огораживалась от шёпота и строила внутри себя глухую стену, а за ней слушала голос Табики и смех девочек. В этом я находила спасение, но трещины… В моей душе и возведённых стенах все же были трещины.

В следствии? У меня отличный слух и ко мне сложно подкрасться, больше не вижу то, чего нет в темноте, и спокойно переношу лживые речи, потоком льющиеся мне в уши. Но… я не могу уснуть в полной тишине и ощущаю тяжесть в затылке, стоит кому-то позади меня начать шептаться.

Урок…

Раненый зверь или пленник. Неважно. Он лежал в грязи, хрипло дышал, смотрел вверх широко раскрытыми, влажными глазами. В мою ладонь вложили нож с каменным наконечником.

– Убей. Подчинись. Это твой долг. Это закон Колыбели.

Моя рука дрогнула, но не от страха, а узнавания. В глазах розового фламинго я увидела Табику, когда она была в шаге от падения. Увидела себя, когда задыхалась под водой. Увидела всех, кто не выдержал.

– Колебание это могила, которую ты сама роешь, а жалость хуже слабости. Убей. Это приказ, Бейра. Подчинись или умри. Дочь вождя не имеет права на…

Я посмотрела вниз и увидела в птице ребёнка, которого во мне убили. Множество детей, чьи слезы и крики навеки исчезли. Лезвие вошло быстро и точно. Как учили. Рука не дрогнула в отличие от сердца, а тишина, которая наступила следом, осела во мне пустотой. Она отпечаталась в душе в тот же момент, как взгляд птицы навеки застыл.

Проклятье таких уроков…Каждую ночь я вижу не лица убитых мной Слепцов и животных, а своё отражение в их глазах. Я не видела там человека, лишь клинок Колыбели с ярко горящими голубыми глазами.

Кто-то ломался, некоторые плакали, другие бежали, пока их не догоняли и не возвращали к наставницам. Иные становились послушными, идеальными клинками без души. Я не хотела быть ни тем ни другим, ни третьим. Я хотела выжить и, чтобы выжила она.

Табика не была моей сестрой по крови, но она была моим вторым дыханием. Когда мне сломали пальцы, она поила меня отваром из своих рук. Когда нас запирали в ледяной яме, она заставляла меня петь под нос детскую песенку, чтобы мы не уснули.

Когда Совет сказал, что мы слишком мягкие для ритуала и становления Защитницами, мы встали спиной к спине и пролили реки крови им под босые ноги. Мы не были сильнейшими, но были упрямыми. Обучение выковало не два клинка, а цепь. Два звена, закалённых в одном огне.

Что же касалось момента, когда во мне погиб не ребёнок, а дочь женщины, породившей меня, оставив лишь статус будущей преемницы вождя… Можно сказать матери спасибо за то, что она убила часть меня разом, а не растягивала удовольствие как Совет и наставницы. Всё произошло быстро, как бросок кобры на жертву.

Это было в самом начале обучения. Из меня выбивали остатки непонимания того, что происходит ударами палок. Каждый ложился на кожу, как раскалённый уголь, и прожигал плоть, мышцы до самых костей. Я уже не плакала и не считала количество ударов. Кровь, пот и боль смешались с землёй и образовали корку на месте ожогов. Наставница гаркнула в мою сторону и потребовала подняться, но я не могла, поэтому поползла. Но не к сосуду с водой, не к лекарше, а к ней.

На полпути мне удалось подняться. Ноги подкашивались, колени дрожали, мышцы горели, будто их бросили в костер, но инстинкт был сильнее боли. Он выл где-то в груди. Жалкий, детский, на тот момент знакомый.

«К маме».

Только она. Только её руки, которые когда-то гладили, расчесывали и заплетали волосы. Только её голос, который шептал мне перед сном о том, что я её лучшее творение и гордость. Только она могла объяснить, что происходит. Помочь понять…

Детям до десяти лет не сообщают о том, что их ждёт по законам Колыбели. Они знают, что должны стать Защитницами, но каким способом… нет.

Шатаясь и спотыкаясь о корни, о камни, о тела других девочек, которые сжимали зубы, чтобы не завыть от боли, я побежала. Игнорируя жжение в рёбрах, металлический привкус во рту, пелену перед глазами и тренировочный лагерь, расплывающийся в серую кашицу. Крики наставниц и старших сестер слились в один гул, который я игнорировала, пробираясь сквозь лес и через долину к дому, в котором была она.

Мать стояла возле стены, где висела карта нашего острова из высушенной коры и развешивала связки ядовитых трав для сушки. Она даже не взглянула на меня, пока я не рухнула к её ногам, упав не на колени, а лицом вниз. Я закрыла глаза и ждала тёплой ладони, родного шёпота, взгляда. Рука матери и правда опустилась мне на голову, но не погладила и не утешила. Её пальцы вцепились мне в волосы резко и безжалостно, а затем она дёрнула меня, и я услышала хруст собственных шейных позвонков. Голова запрокинулась, из горла вырвался хрип, а заплаканные глаза встретились с ледяным взглядом… вождя.

– Детство кончилось, – её голос прозвучал не громко, но каждое слово било по черепу, как копьё в сердце будущего ужина. Тоже было и с сердцем. Каждое слово втаптывало маленькое сердце в рёбра и заставляло кровоточить. – И то, что было между нами, кончилось вместе с ним.

Мои губы дрогнули. Хотела сказать «мама», но язык не подчинился. Кровь капала с подбородка на пол, а глаза застилали слезы. Я сморгнула их и ждала, что мать смягчится. Что её взгляд дрогнет, а пальцы разожмутся.

Она не смягчилась. Не дрогнула. Не разжала.

– Ты больше не моя дочь, – продолжила, разжав пальцы так резко, что я снова рухнула лицом на пол. – Ты будущий клинок, а я рука, что его куëт и держит. Клинок не ищет утешения. Он не плачет. Он не бежит. Он режет и закаляется в бою.

Она шагнула назад. Её тень накрыла меня. Длинная, чужая, отрезающая от прошлого, так точно, как стрела влетает в глазницу.

– С этого момента между нами нет кровной связи. Есть долг. Нет жалости. Есть послушание. Нет слёз. Есть несокрушимый гранит. Если ты упадёшь, я не подниму тебя. Если сломаешься, я не починю. Ты будешь вставать сама или сгниёшь в яме с остальными бракованными клинками. Поняла?

Внутри меня что-то порвалось. Не мышцы и не связки, а невидимая нить, тянущаяся от самого сердца к её рукам, к её голосу, к её лицу. Обрывалась медленно, с тупой, давящей болью, от которой перехватило дыхание и от которой мир сузился до крохотной красной точки.

Я смотрела на её босые ноги, на кожаные ленты, прикрывающие бёдра, на каменное лицо, тело, исполосованное шрамами, которые я когда-то целовала, а она улыбалась. И вдруг поняла, она не жестока, а честна. Колыбель не прощает слабости. Мать убила во мне дочь, чтобы родить Защитницу. Более того, до моей маленькой версии быстро дошло, каким способом я должна ей стать.

Я всегда схватывала налету. Дар или проклятье… Плевать.

С трудом, но я преодолела дрожь в конечностях и поднялась. Спина выпрямилась несмотря на адскую боль в мышцах. Я вытерла кровь с губ тыльной стороной ладони и посмотрела вождю в глаза. Не с обидой и мольбой, а принятием.

– Поняла, вождь.

Она едва заметно кивнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение, но оно тут же погасло, сменившись холодом.

– Иди и помни, никто кроме тебя не спасёт твою жизнь и не выберет спасти взамен своей. Ты одна, Бейра. Отныне и до тех пор, пока не станешь Защитницей. У тебя есть восемь лет. Потрать их с пользой.

Я кивнула и развернулась. С того дня боль больше не была врагом, а стала учителем. Силы выгрызались из собственного нутра зубами, а женщина, что осталась за спиной, перестала быть матерью. Она стала целью. Стать такой же или… превзойти.

Моя маленькая ножка шагнула обратно под цепкий взгляд наставниц. В грязь. В боль. В тишину, где больше не было места детству. Только кровь. Только сломанные кости, содранная кожа и цель.

С того дня я больше не бежала к женщине, родившей меня за утешением. Я бежала только вперёд, чтобы однажды встать напротив, но не как дочь, а как равная. Как клинок, которому не была нужна чужая рука для нанесения удара. Я сама хотела решать кого, как, когда и за что убивать. И, что я поняла чуть позже, так это то, что Совет был совершенно лишним в нашей общине. Совершенно.

Помню, был момент, когда нам с Табикой было лет по десять и Грета сбросила нас в яму с водой, за слабость и неподчинение. Мы с сестрой

жались друг к другу от холода и вони гнилой листвы и чего-то едкого, что Совет сливал с глиняных котлов после варки прямо в нашу яму. Дыхание сбивалось, зубы стучали друг о друга, но мы позволили себе помечтать. Шёпотом, чтобы лес не услышал и не покарал, как и Совет.

– Мы уйдём, – шептала Табика. Голос дрожал, но не от слабости, а ярости, которую она еле сдерживала, сжимая зубы до скрипа. Её пальцы впивались мне в предплечье, оставляя белые полосы, похожие на следы когтей, но больно не было. Мы держались друг за друга, а это было куда важнее боли. – Когда луна взойдёт, когда Грета и остальные уснут после ужина, мы возьмём мешки с сушёным мясом, фляги, ножи и уйдём. Туда, где нет ям, палок и законов. Где можно спать, не боясь, что тебя разбудят ударом ноги по рёбрам или прутом по коже.

Я молча кивала и чувствовала, как в груди разгорается жажда к жизни. Другой, не той, что была у нас. Пусть среди опасности в виде Слепцов и их гнилых земель, но нам казалось, что там куда лучше, чем в Колыбели.

Мы строили маршрут на земле, рисуя его ногтями по грязи. Обходили сигнальные костры, избегали троп разведчиц. Думали, что лес за границей примет нас. Что там не будет боли, бесконечных ударов и слез. Думали, справимся с гнилью того мира и сможем найти место, которое станет для нас домом, но потом увидели Лир.

Когда нас выпустили из ямы, разведчицы притащили тело девочки, которая сбежала три дня назад. Она ползла обратно к Колыбели, волоча вывихнутую ногу, и была обнаружена и доставлена прямо к Грете и наставницам.