Читать книгу "Кодекс звезды"

– Хорошо, – ещё раз повторил Сталин, – к твоему отлёту ответы будут готовы.

– Как к моему? – вырвалось у меня. – Это что, опять лететь мне?

Сталин усмехнулся в усы.

– Мы тут посоветовались, и решили, что более надёжного связного между Лениным и Совнаркомом, чем нарком ГБ, нам не найти!

– Ничего, сдюжишь! – сказал Васич.

– Мишку будешь навещать! – сказала Ольга.

– Бедненький ты мой… – сказала Наташа. Одна она мне и посочувствовала.

ОЛЬГА

– Только не подумай, что я пришла обмывать твои генеральские погоны!

– Да ничего я такого не думаю, – пробурчала я, пропуская Сашку в прихожую.

Честно говоря, пускать её не сильно-то и хотелось. Вчера обмывали моё генеральское звание. Вроде бы и скромненько. Вот Васич с утра подорвался на работу, а я отзвонилась дежурному, сказалась больной. Надеюсь, подчинённые отнесутся к моей хворобе с пониманием. Похмелье на Руси завсегда вызывает уважуху. Только это что же получается: я одна вчера и наклюкалась? Ладно, Глебушка мать такой не видит. Нету сладенького моего дома, гостит у тёти Наташи. У неё всё одно в квартире детский сад, одним больше – не помеха.

Пока тащилась поперёд гостьи на кухню, в моём трещащем чугунке сварилась дельная мысль: есть теперь с кем опохмелиться! Потому без лишних разговоров тащу на стол всё, что осталось после вчерашнего, плещу по бокалам винище:

– Бум, подруга!

Торопливо хватает бокал, чокается им об мой, и тут же добавляет:

– Но только не за твои погоны.

– Говорила уже…

Дались ей эти погоны…

С Сашкой Коллонтай мы сошлись на почве её беспробудного блядства. Господи, что я говорю! Не слушайте вы меня, я сегодня злая.

Дело было на каком-то светском рауте, где я присутствовала как мужняя жена, потому была в цивильном. Васич шёл нарасхват. Я поначалу за ним таскалась, потом потихоньку отстала, он вроде и не заметил. Ну и ладно. Пошла искать кого из наших. Никого не нашла и заскучала. От той самой скуки стала разглядывать публику – обычно она мне до фонаря. И заприметила одну шуструю бабёнку. Симпатичная, хотя уже не молодуха. Навроде меня. Только я стою скромненько в сторонке, шампанское мелкими глотками потребляю, а она себе другую забаву придумала: мужиков дразнить. То одного бедром зацепит, то другого. Я на эти шалости до поры сквозь пальцы смотрела, пока она вокруг моего Васича не стала круги наворачивать. Отставила я шампанское в сторону, уличила момент, поймала барышню за локоток и отволокла в сторону. Смотрит недоумённо, но без страха.

– Ты, – говорю, – милая, коли до мужиков охоча – так то не моё, конечно, дело. Однако ежели на моего глаз положишь, то я его тебе быстро на твои вторые девяносто натяну!

Так и сказала без скидки на времена. Всё ли она из сказанного поняла, про то не знаю, только глянула на меня то ли оценивающе, то ли даже с уважением, и спрашивает:

– Это который твой-то?

– Да вон тот, – говорю, – красивый военный, вокруг которого все тут вертятся.

– Генерал Абрамов?

Теперь в её взгляде точно уважение появилось.

– Видный, – говорит, – мужчина. Только ведь и мой не хуже!

– Покажи! – требую.

– Так вон он, в морской форме, с бородой.

– Дыбенко, что ли?

Тут я стала что-то припоминать.

– Постой, – говорю. – Так ты та самая Коллонтай, что своим гражданским браком всюду козыряет?

Выпрямилась гордо и отвечает:

– Не Коллонтай, а Дыбенко!

Только меня это не смутило. Меня ж разве гражданским браком удивишь? Вот так мы и познакомились. Стали ли после этого подругами? Сложный вопрос… Бабская дружба – материя тонкая. Однако встречаться стали периодически. Тянула нас друг к другу какая-то непонятная нам обеим сила. Может, тут сыграло свою роль то, что я её политические закидоны воспринимала без раздражения? Спорила, конечно, но вяло. Я ведь баба аполитичная. Однако с начала мятежа не виделись. И вот – явилась.

После второй мне заметно полегчало. А Сашка чуть захмелела. Налила я ей, себя пропустила, спрашиваю:

– За Павла просить пришла?

Она головой помотала, вроде как в отказе, схватила бокал и жахнула. Только потом спросила:

– А ты чего?

– Я всё. Только ты на мой вопрос не ответила.

– Нет, – говорит. – Ни за кого я не пришла просить: ни за Павла, ни за себя. Просто хочу, чтобы ты мне объяснила, почему всё так произошло? Почему наши бывшие товарищи травят нас теперь, как зверей каких?

– Так уж и травят, – не поверила я. – Что-то ты, подруга, на затравленного зверя мало похожа. Вон, на свободе ходишь, не в клетке сидишь.

Сашка мне бокал тянет, мол, плесни ещё. А мне что, жалко?

Жахнула, и со слезой говорит:

– Не понимаешь ты. Моральная травля порой куда страшнее травли физической.

– Вот что, – говорю, – подруга. Хватит пить, пойдём-ка на диванчике присядем.

Отвела Сашку к дивану, усадила рядышком. Ткнулась она мне лбом в плечо и разрыдалась. Глажу её по волосам, и как бы успокаиваю:

– Терпи, милая. У нас, русских, ведь как? Любить так любить – гнобить так гнобить. В большом мы полутонов не приемлем. А, с другой стороны, чего вы ручонки свои шаловливые не попридержали, зачем от слов к делу перешли?

Сашка уже проплакалась, голову с плеча моего убрала, но отдвигаться не стала.

– Ты Лёлька, – говорит, – хороший человек, но в политике не смыслишь ни черта! Такова логика революционной борьбы: от слов – к делу!

– А ты, – отвечаю, – эту логику Аньке Жехорской растолкуй: за что вы её матери лишили, да и отца чуть не угробили!

Тяжелы мои слова для Сашки оказались, враз лицом почернела.

– Не должно было такого случиться, – отвечает тихо, – не было такого уговора.

– Было, не было, – говорю, – а случилось. И кровь эта теперь и на твоих руках тоже. Не столько, конечно, сколько у Пашки твоего. Он ведь ещё и присягу нарушил, на товарищей с оружием пошёл!

– Да что ты всё мой да мой! – воскликнула Сашка. – Если хочешь знать, мы с ним ещё до этих событий расстались.

Во как! Про то я не знала.

– А что так? – спрашиваю.

– Застала я его с одной… прямо на нашей постели!

– Дела… – вроде сочувствую. – Только, думается мне, это вашей свободной любви вроде как не противоречит? – а тут вроде подколола.

Сашка не ответила, только рукой махнула. Сидим, молчим. Потом Сашка как-то грустно так говорит:

– Хоть и чужой он мне теперь, а всё одно жалко: такой мужик пропадает!

Вот и пойми нас, баб: что для нас на этом свете важнее?

МИХАИЛ

Я про трость Войновского уже и забывать стал. А как дело к выписке сдвинулось, так и вспомнил. Мне первая пуля ведь только жилы отворила, много я по её вине крови потерял, зато иного вреда, считай, не принесла. А вот вторая что-то со спинным мозгом наделала. Я в медицине не силён, точнее не скажу. Только я первые две недели после ранения ничего ниже пояса не чувствовал. Потом стало понемногу отходить. Теперь вот только нога левая не полностью меня слушается. Врачи говорят, что и это, даст бог, пройдёт. А пока нужно с тросточкой походить. Вот я и вспомнил о своём трофее, попросил Ерша привезти, он и привёз. Меня, если честно, выписывать пока не хотели. Но я как узнал про то, что Ёрш переезд Ленина в Питер организовывает, да по железной дороге, страсть как захотелось на экспрессе прокатиться. Врачей я уломал быстро. Им с таким больным спорить – себе дороже. Перед отъездом попросил Ерша выкроить время, свозить меня к Маше на могилку. Посидел рядышком, пошептался с ней немного. Скоро часто видеться будем, сказал. Я для себя решил в Москву перебираться, только это пока секрет. Так что строго между нами, хорошо?

С Ильичем пересеклись уже в вагоне. Лечение пошло ему на пользу, хорошо выглядит. Куда бодрее меня. Так что если моему здоровью мятеж боком вышел, то его – как раз наоборот. Мне Ёрш рассказал под большим секретом, как было на самом деле. Не было никакого удара. Просто глубокий обморок ввиду сильного нервного переутомления. Как раз после очередной ссоры с Троцким, тот ещё из Горок не успел уехать. Ну, и дал команду – Надежда его в этом поддержала (думаю, она тогда и вправду исключительно о здоровье мужа пеклась) – уложить вождя в постель недельки этак на две. Сам Ленин против этого возразить ничего не мог, поскольку поначалу действительно был плох, а потом его таким количеством успокоительно напичкали, что он на время впал в абсолютный пофигизм, больше спал. А Троцкий, вернувшись в Москву, дал отмашку к началу «стихийных» выступлений рабочих и «революционно настроенных» солдат и матросов. Лацис и Блюмкин для усиления эффекта организовали покушения на Машу, Дзержинского и меня, к сожалению, небезуспешные. Этим, впрочем, их успехи и ограничились.

Ленин, как меня в вагоне увидел, страшно обрадовался. Затащил к себе в купе, и проговорили мы с ним часов пять с небольшими перерывами. Но поезда в нашем 20-ом году между двумя столицами передвигаются не так скоро, так что время на сон тоже осталось.

Питер угостил нас мелким дождичком. Ленина встречают, как и положено, с помпой. На перроне оркестр играет, почётный караул выстроился. Ну и официальные лица во главе со Сталиным. Усатый меня в окошке увидел, поприветствовал. Ленин, перед тем как проследовать на выход, ко мне подошёл, руку сжал, заглянул в глаза. «С вами, Михаил Макарович, разговор ещё не закончен, – говорит. – Как здоровье позволит, милости прошу ко мне, договорим!» Ёрш, обнимая, шепнул: «Извини, Шеф, сам понимаешь, служба…» – «Да иди ты, – говорю, – со своими извинениями. А то я не понимаю». Дождался, пока перрон опустел, и, опираясь на трость, пошёл к выходу. Только нормально мне выйти не дали. Подхватили в дверях с двух сторон какие-то дюжие молодцы, перенесли и поставили пред светлые очи аж двух генералов сразу. Когда они все на перроне нарисовались? Ведь только пустой был. А генералы те: мой старинный друг Глеб Абрамов и… Батюшки святы! Ольга в генеральском прикиде! Сюрприз удался. Ёрш, собака, удержался, не сдал. Обнимают меня в три руки. Глеб, если не забыли, одну руку под Ригой оставил.

Когда садились в машину, Глеб спросил: «Может, к нам?» – «Нет, – говорю, – только домой!» – «Ну, мы другого и не ожидали, – кивнул Глеб. – Наташа с утра у плиты хлопочет» – «Как она там, – спрашиваю, – справляется?» – «Справляется, – кивает Ольга, – Наташка, она молодец. Пятеро по лавкам, а она цветёт, не устаёт» – «Как, – спрашиваю, – пятеро? Ваш что, тоже там?» – «Что значит «тоже»? – возмущается Ольга. – Коли мы оба здесь, ему-то где быть?» Ну да, логично. «Наташке, конечно, непросто, – продолжает Ольга. – Но так она и не одна с ребятнёй возится. Ты же помнишь?» Киваю. Конечно, помню. Только память эта как бы из другой жизни… Ловлю себя на мысли, что и ТУТ у меня уже образовалась другая жизнь…

* * *

Жехорский положил телефонную трубку и кликнул жену:

– Маша, пора, машина у подъезда!

Маша выскользнула из детской.

– Не шуми, Анюта и богатыри только что заснули.

– Все разом? – удивился Михаил.

– Представь себе, – присоединилась к ним вышедшая вслед за Машей Наташа. – Как Анечка заснула, парни поглядели, поглядели, да тоже глазки и сомкнули.

– Дамы, пора, – напомнил Михаил.

– Успеем. – Маша повернулась к Наташе. – Давай тут, осваивайся. Чтобы к нашему возвращению чувствовала себя полноценной хозяйкой!

Улыбка у Наташи получилась чуть виноватой.

– Я вам так благодарна, ребята, но всё одно мне перед вами неудобно.

– Так удобно или неудобно? – нахмурилась Маша.

– Тут удобно, – Наташа для иллюстрации чуть притопнула по паркету ногой, – а перед вами – нет.

– Ты это удобно-неудобно давай кончай, – чуть строжась, произнесла Маша. – В конце концов, не о наших удобствах речь. Детям тут удобно? Отвечай, удобно?

– Удобно, – вынуждена была согласиться Наташа.

– А это, заметь, главное, остальное несущественно. Да и смогла бы ты в той своей квартирке хотя бы одну помощницу разместить?

– Не смогла бы, – помотала головой Наташа.

– Вот. А тут их у тебя целых две. Всё, Мишкин, – обратилась Спиридонова к мужу, – выходим!

– Может, всё-таки присядем на дорожку? – предложил тот.

Маша поморщилась, но спорить не стала.

– Давайте, присядем…

Вроде и не так давно это было, но тогда была жива Маша, а теперь её нет…

НИКОЛАЙ

После возвращения Ленина в Петроград меня слегка разгрузили. Быть, помимо наркома ГБ, ещё и председателем двух крупнейших комиссий: ВЧК и ВОК, стало, откровенно говоря, неподъёмно. Теперь председателем ВЧК назначен Сталин, который вернулся к обязанностям зам. пред. Совнаркома. На днях он убыл на Кавказ наводить порядок в своей вотчине.

Я же вёз руководство страны на смотрины первого в мире (думаю, тут я не ошибаюсь) среднего танка.

Заславский не подвёл. В середине 19-го года были запушены в серийное производство первые российские лёгкие танки (что-то среднее между МС-1 и Т-26, если проводить аналогию с ТЕМ временем), базовая модель которого была обозначена как Т-20. Говоря высоким штилем, это стало прорывом в мировом танкостроении. В короткий срок были созданы два КБ, при Обуховском и Путиловском заводах, в которых трудятся лучшие российские конструкторы, пожелавшие участвовать в создании боевых машин. Все их разработки попадают в главное КБ, где либо отметаются, либо дорабатываются. Руководит ГКБ, понятно, Заславский. А вот в качестве консультантов привлекаются многие выдающиеся инженеры и учёные, в том числе из-за рубежа. Ну и ваш покорный слуга тоже там частый гость.

Есть, правда, ещё одно КБ. Хотя то бюро существует разве что в воображении, моем и Заславского. Дело тут вот в чём. По инициативе ВОК при Петроградском политехническом институте было создано КБСМ (Конструкторское бюро свободной мысли), в котором студенты под присмотром преподавателей могли конструировать всё, что придёт в их светлые головы. Одним из немногих первокурсников, что были допущены к свободному творчеству, стал студент Кошкин, который в ТОМ времени создал знаменитый Т-34.

Но и Кошкин, и Т-34 – это наше танковое будущее, надеюсь, не такое далёкое. А пока мы создали хорошую базу для гусеничных вспомогательных боевых машин различного назначения. Т-21 – лёгкий танк, вооружённый 45-мм пушкой и пулемётом. Т-22 – лёгкий танк огневой поддержки с десантным отделением, вооружённый тремя пулемётами, один из которых зенитный; десант – четыре человека. Т-23 (БПМ) – лёгкий танк доставки пехоты к месту боя и её огневой поддержки, десантное отделение которого вмещает восемь бойцов. Т-22ПР – плавающий разведывательный танк. И ещё несколько модификаций лёгких танков. Но этого мне, сами понимаете, мало. Я, как мог, подстёгивал конструкторов к созданию среднего танка, предназначенного для развития успеха при прорыве сильно укреплённой обороны противника. И вот в КБ Обуховского сталелитейного завода под патронажем ГКБ создан опытный образец первого российского среднего танка. Я уже побывал на его начальных испытаниях и потому в успехе сегодняшнего показательного выступления не сомневался.

Для танкодрома рёв моторов и грохот выстрелов – дело привычное. О том, что сегодня здесь будет ползать и стрелять некая особенная машина, знали немногие, а меры безопасности на и так хорошо охраняемом объекте нынче зашкаливали.

В виду всё той же особой секретности испытаний, состав высокой комиссии был невелик: пред. Совнаркома Ленин, Председатель ВЦИК Александрович, председатель Петроградского Совета и Первый секретарь ЦК РКП Киров, нарком обороны Абрамов, начальник Генерального штаба Бонч-Бруевич, заместитель председателя ВЧК Бокий, ну и я. Великолепная семёрка заняла места на «трибуне», Генеральный конструктор Заславский выступил с пояснительной речью, и испытания начались. Экипажу опытного образца было строго-настрого запрещено выходить за рамки несколько упрощённого регламента испытаний. Но и того, что было продемонстрировано, вполне хватило. По крайней мере, Ленин, Александрович, Киров и Бокий увиденным впечатлились вполне. А Васич и Бонч-Бруевич им в этом охотно подыграли, ведь до этой показухи они успели побывать на настоящих испытаниях. Особенно высоких гостей поразила огневая мощь 76-мм орудия, а когда трёхбашенный красавец замер в непосредственной близости от места пребывания комиссии, некоторое её члены пожелали его ещё и пощупать.

Не могу сказать, что этот танк был точной копией Т-28 из ТЕХ времён, наверное, в чём-то и уступал, но ведь и появился он на добрый десяток лет раньше!

– Скажите, Глеб Васильевич, – обратился Ленин к Васичу, – эта машина действительно так необходима нашей армии?

– Крайне необходима, Владимир Ильич! – твёрдо ответил Васич. – Особенно в преддверии войны с Польшей.

– А что, без таких машин нам поляков не победить? – хитро прищурился Ильич.

– Победим в любом случае. Но с этими танками быстрее и меньшей кровью!

Ленин кивнул и нахмурился. Следующий вопрос он адресовал начальнику Генерального штаба:

– Михаил Дмитриевич, когда, по-вашему, поляки могут начать войну?

– Как только закончат подготовку к наступлению. Думаю, до начала зимних холодов. Генштаб ориентируется на первую декаду октября, Владимир Ильич!

– То есть, у нас в запасе около месяца, а танк пока всего один, – Ленин повернулся ко мне. – Как предполагаете поступить, Николай Иванович?

– ВОК намерена разместить срочный заказ на нескольких питерских заводах одновременно. Пусть займутся выпуском отдельных деталей, а сборку поручим Обуховскому и Путиловскому заводам. Если рабочие коллективы всех предприятий, где будет размещён заказ, поднапрягутся, то к первому октября из изготовленных танков вполне сможем сформировать танковую бригаду.

– Поднапрягутся! – сказал подошедший Киров. – Сам спать не буду, но рабочий Питер свой пролетарский долг перед армией выполнит!

– Значит, решено! – рубанул ладонью воздух Ленин.

ВОТ И ТРОСТОЧКА ПРИГОДИЛАСЬ…

– Может, переночуешь здесь?

Наташа сначала хотела сказать «переночуешь у нас», но вовремя спохватилась. По отношению к Михаилу такая фраза, сказанная в его собственной, как она до сих пор считала, квартире, была бы неверна.

– Спасибо, Наташа, – поблагодарил Жехорский, – но я лучше пойду.

Наташа стояла у окна и смотрела на медленно бредущую вдоль канала фигуру. Жехорский шёл, тяжело опираясь на трость. Острая жалость к этому некогда очень уверенному в себе человеку, придавленному теперь грузом свалившихся на него несчастий, пронзила сердце молодой женщины. Но отчего к жалости добавилась ещё и тревога? Догадка пришла быстро. Охрана! Обычно за Жехорским на отдалении следовали парни из «девятки», а один из охранников всегда дежурил на лестничной площадке, когда Жехорский находился в квартире. Сегодня – Наташа теперь это отчётливо вспомнила – площадка была пуста, да и сейчас за Михаилом никто не шёл. Наташа поспешила к телефону и позвонила Ольге.

Генерал-майор Абрамова проводила совещание, когда зазвонил телефон. Ещё не выпустив трубку из руки, Ольга была уже на ногах.

– Совещание окончено, товарищи!

По её озабоченному лицу подчинённые поняли, что случилось нечто экстраординарное и безропотно потянулись к выходу из кабинета. А Абрамова уже отдавала приказы:

– Дежурный, машину к подъезду! Вы, товарищи, – придержала она двух инструкторов спецкурсов «Штык», – поедете со мной!

Жехорский, погружённый в мысли, мало что замечал вокруг. Сегодня утром он сдал, наконец, дела новому начальнику ГПУ и перестал быть руководителем этой организации даже формально. Да, да, именно формально! Ведь несколько последних недель он фактически устранился от руководства. Пусть на то были уважительные причины – Господи! Да за что же ему их (причины) уважать? – всё равно это было неправильно. И он сам настоял на своей отставке. «Вот ты, Жехорский, и безработный, – грустно думал Михаил. – Хорошо хоть за Анюту волноваться не надо». Воспоминание о встрече с дочкой, навестить которую он и приходил в свою бывшую квартиру, вызвало на лице Жехорского тёплую улыбку, которая, впрочем, довольно быстро слетела с лица. В сгущающихся сумерках навстречу шли четверо. Было в их движении что-то такое, что заставило ментовское сердце ёкнуть в дурном предчувствии. Между ним и встречной четвёркой набережная образовывала в сторону реки небольшой выступ, и Жехорский счёл за благо зайти в него. Если предчувствие его обмануло – пусть идут себе мимо, если нет – по крайней мере, со спины не обойдут, а там и охрана подоспеет…

… Мимо не прошли. Сгрудились у входа в выступ, стали приставать с наглыми вопросами. Нападать не спешили, хотели до того подавить будущую жертву морально. Михаил отвечал, стараясь тянуть время. Где же охрана? И тут до него дошло: нет у него больше охраны! Кому придёт в голову охранять безработного? А он и пистолет дома оставил, отвык стеречься. Как глупо…

Бандиты меж тем решили, что пришла пора перейти от слов к делу. Один вытащил нож, и, поигрывая лезвием, пошёл на Михаила. Ох, зря он это сделал! Выхваченный из трости клинок был гораздо длиннее лезвия ножа. Удар в левую грудину – и бандит валится на камень тротуара. Жехорский торопится перейти в нападение, но былая сноровка утеряна. Он успевает достать лишь ещё одного бандита, и тот, вскрикнув от боли, шарахается в сторону, держась за бедро. Двое других отскакивают невредимыми. Один кричит:

– Ах, ты, падла! – и тянет из кармана пистолет.

Свет фар вывернувшего из-за угла автомобиля ослепляет бандита, и тот, не успев навести пистолет на цель, невольно прикрывает глаза рукой. Звучат выстрелы. Жехорский видит, как валятся скошенные пулями бандиты, включая раненого. Из ореола света к нему спешит Ольга.

– Ты как?! Цел?

Замирает, увидев в руке Жехорского окровавленный клинок. Качает головой.

– Ну, ты, Мишка, даёшь…

– Ну что, наказал виновного?

Ежов хмуро смотрит на грозно нависшего над ним Абрамова, и отрицательно качает головой.

– Был бы виновный – наказал бы. А так…

– Какое тут может быть «так»?! – ярится Абрамов. – Когда твоего друга чуть не угробили?!

– Кончай, Васич, на него наседать, – просит Жехорский. – Ёрш прав. Нельзя наказывать людей за то, что они добросовестно исполнили свой служебный долг.

– А их что, было много? – уже на полтона ниже спросил Абрамов у Ежова.

– И одного хватило, – вздохнув, ответил тот.

– И что теперь? – уже совсем спокойно интересуется Абрамов, – нам самим Макарыча охранять, пока его на новую должность назначат?

– Зачем? – удивился Ежов. – Охрану я ему уже восстановил.

– Восстановил… – ворчит Абрамов. Нет, чтобы сразу… Вы, ребята, Ольге теперь руки должны целовать!

– Это мы с нашим удовольствие, правда, Шеф? – восклицает Ежов. – И не только руки, но и ноги, и вообще всё, что она пожелает!

– Но, но! – хмурится Абрамов. – Исключительно руки! Ну, разве ещё в щёчку…

РАЗГОВОР ПО ДУШАМ

– Оль… – Наташа смотрела на подругу со скрытым ожиданием. – Можно я у тебя спрошу?

– Ну, спроси… – осторожно согласилась Ольга.

– Ты как-то обмолвилась, что там, ну в ТОМ времени, ты была бойцом спецназа. Расскажи, как это случилось?

– Как я попала в спецназ? – уточнила Ольга. Потом кивнула: – Ты угадала, подруга, тут есть над чем пролить женскую слезу. Случилось это не по причине моей недалёкости – школу я закончила с медалью, – и не потому, что меня завертело в поисках приключений на свою пятую точку. Была второкурсница Рязанского педагогического института, и был курсант военного училища. Первогодок. И возникла между нами большая любовь. Из-за него я стала заниматься тхэквондо, стрельбой и ещё целой кучей, казалось бы, странных для девушки вещей. А через два года случилось ему попасть в большую драку, разумеется, из-за меня. Отметелили мы этих подонков вдвоём, а из училища отчислили только его. И отправили дослуживать в город Бердск, что около Новосибирска, который теперь пока ещё Новониколаевск. Я бросила институт и стала декабристской, то есть отправилась за любимым в Сибирь. Как я добивалась права служить с ним в одной части – отдельная история. Когда кончилась его «срочная», остались служить дальше. Потом родилась у нас дочь, а потом он погиб… Ничего, – успокоила Ольга огорчённую Наташу. – Случилось это давно, даже не в этой жизни. Теперь у меня есть Васич, я с ним счастлива.

Ольга замолчала. Притихла и Наташа. Потом спросила:

– Так ты сколько недоучилась?

– Всего ничего, – ответила Ольга. – Мне тогда многие говорили: дура. А я и по сей день считаю, что поступила правильно. Любовь двух таких мужчин удаётся познать не каждой женщине!

ПОЛЬСКИЙ КОРИДОР

Октябрь 1920 года

Варшава

 
«Осень, осень – это моё время.
Серым утром так приятно взгляду.
Я в кофейне милой между всеми
Не спеша, как в облаке, усядусь…»
 

Юлиан Тувим, ау! Долго нам ждать, когда прелестница муза и в ЭТОМ времени нашепчет тебе на ухо эти прекрасные строчки?

Всё ещё будет, верьте, друзья. Но, видно, не этой осенью, когда поляки ждут от своего любимого поэта совсем других стихов.

 
«Я в военной форме между всеми
На прощальном ужине, усядусь…»
 

Как-то так…

Этим октябрём, который только-только принял золотисто-багряную эстафету у брата сентября, вся Польша жила предчувствием войны. Не все её желали, но, чего греха таить, таких было всё-таки большинство, по крайней мере, среди варшавян.

«Пан Казимир, вы слышали последнюю новость из «Гданьской щели?» – «А что такое?» – «Там опять с мостов стреляли в поляков!» – «Не думаю, пани Ядвига, что это так. Лига Наций такого бы не допустила. Но вот что мне известно доподлинно. Пан Махульский, который сопровождает грузы к морю, рассказывал, что когда они проезжали под одним из мостов на них сверху мочились русские солдаты!» – «Матка Бозка, какой ужас! Когда же, наконец, Маршал положит этому конец?!» В разговор вмешивается ещё один поляк: «Вот вы, милостивый пан, упомянули Лигу Наций, мол, она чего-то там не допустит. Но отчего, позвольте спросить, эта ваша Лига сначала отдала нам «Северные земли», а потом передумала и передала их русским?» – «Вы так говорите, потому что вам не всё известно, пан – не знаю, как вас величать, – чуть снисходительно улыбается пан Казимир. – Лига Наций действительно передала Польше земли Западной Пруссии от Гданьска до Померании. Но эти шельмы русские сумели увязать вопрос о передаче «Северных земель» с признанием Польшей потери Восточной Галиции». Как истинный патриот, пан Казимир, разумеется, ни словом не обмолвился о том, что на территории Восточной Галиции существует теперь Западно-Украинская Народная Республика, признанное Лигой Наций государство. И именно отказ Варшавы признать этот свершившийся факт дал повод России придержать исполнение другого акта Лиги Наций, о передаче Польше так называемых «Северных земель». А неизвестный пан этого и вовсе не знал, потому возмутился вполне искренне: «Как? Русские хотят взамен одних земель отнять у нас другие?» – «Так», – коротко ответил пан Казимир. «Так вот что я вам скажу, панове, – грозно воздел к небу указательный палец правой руки неизвестный пан, – пока жива Польша – такому не бывать!»

После подобных разговоров взоры патриотически настроенных варшавян, как правило, обращались в сторону Бельведерского дворца, где размещалась резиденция главы возрождённого польского государства Начальника государства Юзефа Пилсудского, резонно полагая, что именно оттуда придёт столь долгожданный приказ: «Войскам перейти в наступление!»

Этим погожим осенним днём война шла через анфилады Бельведерского дворца, шла в обличии чопорного джентльмена в безукоризненном чёрном костюме. Англичанин шёл спокойным, ни на миг не терявшим чёткости шагом, зная, что все двери будут предупредительно распахнуты при его приближении, ибо в его лице к кабинету Пилсудского направлялась сейчас сама Великобритания, могущественная и неколебимая империя, над которой никогда не заходит солнце. Кто есть на фоне такого величия сам посланец? Да никто! Передаст, что велено, и можно спокойно смывать его в историческую клоаку. Потому имени его мы произносить не станем – для чего оно нам? Пусть останется безликим «Чёрным человеком», вестником войны.

Пилсудский встретил посланца стоя, и не присел, пока этого не сделал «Чёрный человек».

Вряд ли стоит утомлять тебя, дорогой читатель, полным пересказом их беседы. Ограничимся сутью.

– Мне поручено передать, господин маршал, что вам следует поспешить с началом «освободительного похода», – перешёл к главному «Чёрный человек». – По данным нашей разведки, русский Генеральный штаб предпринимает меры для наращивания численности войск вблизи границ Польши. Взамен частей, отправленных на Восток, туда спешно перебрасываются воинские подразделения из других регионов России. Кроме того, русские снимают с консервации бронепоезда и часть кораблей Балтийского флота, а Путиловский и Обуховский заводы Петербурга выполняют срочный заказ на изготовление танков. Ещё месяц, господин маршал, и для вас всё будет слишком поздно.

Пилсудский мрачно кивнул.

– Мы это понимаем, ясновельможный пан. Более того. К сказанному вами могу добавить: новый комендант крепости Данциг всерьёз занялся укреплением старых фортификационных сооружений и возведением новых.

– Тем более, господин маршал, вам следует торопиться! – воскликнул «Чёрный человек».

– На какую помощь может рассчитывать Польша после начала боевых действий?

Пилсудский произнёс эту фразу стоя, тяжело опершись обеими руками о стол, не глядя на посланника. «Чёрный человек» счёл возможным выглядеть удивлённо-возмущённым.

– Что я слышу, господин маршал? Получается, попадание в ваши руки немалой толики вооружения из арсеналов Австро-Венгрии и Германии, включая осадную артиллерию, вы считаете недостаточным?!

– За то мы вам безмерно благодарны, – Пилсудский позу не изменил. – Но, помимо материальной, нам требуется поддержка иного рода. Вы обещали воздействовать на Сенат так называемого Вольного города Данцига, чтобы он пошумел в Лиге Наций насчёт притеснений со стороны русской армии. И что?

«Чёрный человек» огорчённо развёл руками.

– Увы, господин маршал. Оказалось, что население Данцига – а это в основном немцы – гораздо более боится польского присутствия, чем русского! Скажете, это наша вина?

Пилсудский угрюмо промолчал, позволив «Чёрному человеку» без помех продолжить речь.

– Тем не менее, даже те немногочисленные жалобы горожан польского происхождения, которые нам удалось распространить в качестве официального документа Лиги Наций, заставляют русских вести себя в городе крайне осмотрительно, что замедляет скорость ремонтных и строительных работ на фортификационных сооружениях.

«Чёрный человек» посмотрел на мрачного Пилсудского и добавил:

– Но есть и весьма обнадёживающая для вас новость, господин маршал!

Пилсудский, насторожившись, поднял голову.

– Мощная эскадра кораблей флота Его Величества сегодня утром прошла Датские проливы и взяла курс на Данциг!

Глаза Пилсудского радостно блеснули.