Читать книгу "Логотерапия и экзистенциальный анализ сегодня. Актуальная характеристика"

7. Бедствие и благоговение

Баттиани: Если проложить путь от диагноза к терапии, как, по-вашему, он может выглядеть?

Лукас: Сложно сказать. Я знаю, что люди нашей профессии не могут довольствоваться диагностическими соображениями. Мы сразу задаемся вопросом: каким может быть направление терапии для зависимых от цифровых технологий? Все логотерапевты поступят правильно, если будут интенсивно заниматься этим вопросом. Подумаем: есть ли совет, который оставил нам Франкл? Он писал:

Итак, направленность коллективного невроза такая же, как и индивидуального: он достигает апогея и выливается в призыв к осознанию ответственности. Поэтому давайте приведем наших пациентов к осознанию их ответственного бытия. тогда мы должны попробовать представить себе исторический характер жизни и вместе с этим человеческую ответственность в ней. Человеку. можно, например, посоветовать представить себе, как он листает свою биографию на закате своей жизни. (Frankl, 1984, S. 197–198).

Здесь Франкл поясняет, что все подробности жизни навсегда зафиксированы в отдельных главах прошлого. Если бы можно было, оглядываясь назад, что-то стереть или что-то улучшить, часто это было бы сделано с удовольствием. Но это наше желание никогда не исполнится. Почему бы еще в процессе написания этих глав нам не следить за тем, чтобы детали, которые уходят в вечность, не вызывали в конце нашего сожаления?[4]4
  Этот ход мыслей нашел свою высшую точку в побудительном изречении Франкла: «Живи так, как будто живешь во второй раз и в прошлой жизни уже делал ошибку, которую собираешься совершить сейчас». – Прим. пер.


[Закрыть]

Баттиани: Разрешите мне сделать небольшое отступление. То, что я хочу сейчас рассказать, прекрасно вписывается в наш контекст. Я уже рассказывал эту историю ранее (Batthyany, 2019a, S. 53f). Одна пожилая учительница немецкого языка высказала мне пожелание во время нашей встречи в доме престарелых, хотя она не была знакома с идеями Франкла (только с его книгой «Сказать жизни „Да!“»). Мы встретились в саду дома престарелых, где она, будучи тяжело больна, проводила свои последние дни. Мы сидели там под красивой старой яблоней, и она рассказывала о своей жизни. В общем и целом она пребывала в гаромонии с собой, со своей жизнью и смирилась со смертью. Она произнесла тогда слова, которые прямо-таки продолжают то, что вы цитировали. Она сказала, что теперь история ее жизни подходит к концу, но я, как сравнительно молодой человек, должен добросовестно делать свое дело, я несу ответственность за все, что будет написано в истории моей жизни. «Делайте свое дело хорошо!» Сложно передать напряженную и в то же время невероятно умиротворенную атмосферу той утренней беседы ранней весной. С тех пор прошло уже несколько лет, но должен сказать, что едва ли проходит день, когда я не задумываюсь над этими словами.

Любопытно, что Франкл (и это снова примыкает к цитате, которую вы привели) представил идею о конечности жизни человека и превращения его решений и действий в личную историю как терапевтический способ передачи ему жизненной ответственности следующим образом:

Мы предлагаем больному представить себе, что история его жизни – это роман, а он сам – главный персонаж. В его власти дать истории продолжение, так сказать, определить, что будет в следующей главе. Тогда вместо мнимого груза ответственности, которого он страшится и от которого он бежит, он почувствует свою естественную ответственность в бытии как свободу принятия решений по отношению к многочисленным возможностям действий.

Еще эффективнее будет апелляция к личной активности, если мы от него потребуем представить себе, будто он находится в конечном пункте своей жизни и собирается написать свою биографию, и именно сейчас он остановился перед той главой, которая рассказывает о настоящем, и чудесным образом в его власти оказывается внесение исправлений; он может совершенно свободно определять то, что произойдет непосредственно дальше. И механизм этого сравнения заставит его жить и действовать, исходя из полной своей ответственности (Frankl, 2010, S. 22f).

Однако одно дело быть почти в конце своего пути, как вышеупомянутая пожилая дама, которая достигает этого понимания, живет им и передает дальше другим. Другое дело – столкнуться с пониманием ответственности в середине пути, осознав его конечность. В этом есть некая жесткость.

Лукас: Да, Франкл пустил в ход тяжелую артиллерию. Он предложил столкнуть пациентов с конечностью их жизни и убедительно призвать их к ответственности за собственную жизнь с позиции смерти. В своей гениальности он снова попал в точку. Я признаю, мне всегда было не по себе, когда специалисты в области зависимостей объясняли, что «зависимому надо почувствовать себя действительно плохо» перед тем, как отважиться пойти на терапию. Но это правда, как бы печально это ни было. Если ощущение «давления смысла» сходит на нет, «давление страдания» еще имеет последний шанс. Подобным образом Франкл действовал при борьбе с проблематикой патологических настроений времени. При учете факта смерти меняются предпочтения. Поэтому, что касается профилактики и возможной терапии, я хотела бы перевернуть порядок в списке наблюдений. Нужно будет начать с ускорения процесса знакомства с темной стороной жизни (включая страдание и смерть) (4). Как утверждал Франкл, это обострит осознание ответственности за пользование жизнью (3). Затем возникнет благодарность за присутствующую светлую сторону жизни (2) и исчезнут абсурдные претензии на чистое наслаждение жизнью (1).

Подобные «обратные тенденции» начинают смутно проявляться. Поэтому я хотела бы вас и утешить: я вижу основание для «трагического оптимизма» (Франкл). Смерть медленно протягивает свои щупальца сквозь эйфорию прогресса. Выхлопные газы отравляют города, потепление климата вызывает засухи на полях, пластиковый мусор отравляет моря, зияет пропасть между богатыми и бедными… Перегруженная стремительным техническим и общественным развитием совесть людей по всему миру начинает шевелиться и старается преуспеть в гонке. Она шепчет о глобальных сверхзадачах, с которыми можно справиться только в мирном и консенсуальном сотрудничестве. Рост и угроза новых бедствий сделает ее шепот более настойчивым, и он перекроет цифровое жужжание.

Несчастье учит страху и почтению, что находит свое отражение в пословице «Пока гром не грянет, мужик не перекрестится»[5]5
  Буквальный перевод немецкой пословицы: «Несчастье учит молиться». – Прим. пер.


[Закрыть], которую несправедливо употребляют с насмешкой. Несчастье учит нас, что все наше лишь «на время», а также тому, что все это «временно нам принадлежащее» дано нам в милосердии. Молитвы питают наши надежды, что милосердие все еще правит миром.

II. О психологическом значении реалистичного представления о человеке

1. Наше представление о себе и его значение

Баттиани: Мы говорили о несчастье как об учителе. Но есть также и другие учителя, которым верят гораздо меньше и которые все же значительно влияют на наше представление о мире и человеке. В то же время зачастую уроки этих учителей воспринимают чаще и охотнее, чем уроки собственного или чужого несчастья. Я имею в виду роль науки, прежде всего психологии, которая оказывает влияние на формирование представления о человеке.

В последние годы мы снова наблюдаем широко развернувшуюся дискуссию о ключевых вопросах и сущности бытия человека, которая в последний раз была настолько интенсивна, пожалуй, во времена Дарвина и Фрейда. Этот процесс тесно связан с прогрессом в нейронауках, но также и с их популяризацией и упрощением до истинного материализма и детерминизма посредством популярной науки и массмедиа. Нам нет нужды пускаться в рассуждения о материализме, это тема для отдельной книги, а нас ждет еще много других тем, которые мы хотим обсудить. Тот, кто интересуется проблемой материализма и ищет ответы на вопросы из этой области, может обратиться ко множеству выдающихся работ (Baker, Goetz, 2011; Gabriel, 2015; Peschl, Batthyany, 2008; Zunke, 2012).

Но о детерминизме кое-что нужно сказать, не в последнюю очередь потому, что в этой области существуют некоторые эмпирические данные, которые должны заинтересовать нас по нескольким причинам. Во-первых, они доказывают, что есть сильная и прямая зависимость между тем, что мы делаем, и тем, что мы думаем про себя и про других, чего ждем от себя и других. Во-вторых, они показывают, что значительная часть нашего поведения все же может быть изменена через наши установки. И, в-третьих, развивая нашу мысль, они показывают, что, если наше установки можно качественно изменить, значит, можно качественно изменить и поведение. Пожалуй, это хорошая новость для всех, кто постоянно обещает себе «с этого момента действовать по-другому», но потом скатывается назад и спустя какое-то время вынужден признать, что одного лишь наличия такого обещания вовсе не достаточно, чтобы это обещание воплотить в действие. Это исследование показывает (как и жизненный опыт большинства), что в таких ситуациях не хватает одного компонента. Этот компонент, в сущности, и есть та самая установка, в первую очередь, наше представление о себе и человеке. Дает ли она нам храбрость, с тем чтобы мы активно использовали наши возможности, или она лишает нас храбрости и ставит на нас клеймо жертвы внутренней и внешней обусловленности?

Говоря конкретнее, тот, кто считает себя и свое поведение всегда лишь зависимым от внешних и внутренних обстоятельств, вероятно, не станет стараться (или будет мало стараться), чтобы как-то противопоставить себя этой обусловленности (Martijn et al., 2002). Сначала это кажется вполне простым и понятным, но насколько эта связь важна, доказывают эксперименты, проведенные в последние годы исследователями поведения. Данные исследования посвящены взаимосвязи между представлением человека о себе и его действиями.

Эти эксперименты следовали, по сути, одной схеме. Ученые выбирали случайных испытуемых и делили их на две группы. Обе группы получали (под каким-либо предлогом) текст для чтения. Текст первой группы приводил довольно убедительные аргументы в пользу того, что человек полностью зависим от своих внешних и внутренних обстоятельств («Не может быть иначе»). Другой группе так же убедительно излагали, что, хоть человек и зависим в определенной степени от разных факторов, гораздо важнее его свободный выбор поведения. Поэтому человек в определенной мере имеет свободу воли («Он всегда может поступить и по-другому»).

Обычно в таких исследованиях от испытуемых скрывают научные цели, чтобы максимально исключить эффект ожидания, искажения и т. п. Так же и здесь. Цель была в том, чтобы исследовать непосредственное влияние веры в свободу своей воли на поведение человека. С этой целью была придумана так называемая «легенда». Во время экспериментов испытуемым объяснили, что они примут участие в нескольких отдельных исследованиях, которые не будут связаны между собой. Перед первым исследованием им сообщили, что будет проверяться связь между пониманием текста и его запоминанием. В зависимости от группы (которая определялась случайным образом) испытуемые получали якобы свежайшую статью из научного журнала, которая рассказывала о якобы однозначных революционных результатах исследований, согласно которым наука доказала, что жизнь человека полностью определяется разными факторами (для «группы несвободных») или что она зависит от способности человека принимать решения (для «группы свободных»). Конечно, обе статьи были выдуманными, но испытуемым об этом не сказали. Они верили, что прочитали обоснованные мнения в поддержку свободы воли человека или против нее.

После того, как были заданы вопросы, не имевшие отношения к самой цели исследования, эта часть эксперимента была завершена и испытуемых готовили к следующей. Это был решающий этап, который должен был ответить на вопрос, как вера в пандетерминизм или в свободу воли влияет на повседневное поведение испытуемых. В одном из тестовых заданий (Vohs, Schooler, 2008) они должны были решить в уме математическую задачу. Инструкция была такая: на мониторе компьютера будут показаны друг за другом 20 заданий на счет, которые нужно решить в уме, не торопясь (1+8+18+12+19– 7+17—2+8–4=? и т. д.). Испытуемые должны были записать решения на приготовленном листе бумаги.

Руководитель эксперимента, извиняясь, заметил, что из-за ошибки в программировании спустя некоторое время после демонстрации задания на мониторе автоматически будет появляться правильный ответ, что было нежелательно, и он попросил испытуемых о помощи – сразу после того как на экране появлялось задание, им нужно было нажать на клавишу пробела на клавиатуре перед ними, таким образом они могли воспрепятствовать появлению правильного ответа на экране. Руководитель подчеркнул, что нельзя было проверить, нажимали ли они на пробел, и то, как часто это делали. Но он настойчиво попросил их не обманывать и самостоятельно решать задачи, то есть не ждать, когда ответ появится сам собой. Иначе результаты эксперимента окажутся бессмысленными, а долгая подготовка к ним бесполезной.

Затем руководитель вышел из комнаты под каким-то предлогом. Испытуемые чувствовали себя свободно и могли сами решить, как поступать. На самом деле компьютер, конечно, все регистрировал: как часто они нажимали на пробел или как часто ждали, когда решение появится само.

Таким образом, у испытуемых была возможность с гораздо большим комфортом закончить решение скучных задач, даже не нажимая на пробел и просто ожидая, что ответ высветится на экране. С помощью этого достигался конфликт между поведением, связанным с комфортом или дискомфортом, и поведением уважительным и в широком смысле ориентированным на смысл. Иными словами, провоцировалась та искушающая ситуация, в которой человек со слабым Я часто перестает сопротивляться, оправдываясь тем, что «больше ничего нельзя было сделать».

Цель эксперимента состояла в том, чтобы выяснить, имеет ли в такой ситуации решающее значение тот факт, что участники убедились заранее, в том, что они обладают (или не обладают) свободой воли. После прочтения этих коротких текстов выявился их довольно значительный эффект: испытуемые, которым до того внушали, что они «несвободны», гораздо реже нажимали на пробел (в 48 % всех случаев), то есть они обманывали гораздо чаще, чем испытуемые, которых до того уверяли, что они гарантированно обладают свободой. Они нажимали на пробел в среднем в 70 % случаев. То есть испытуемые, которые считали себя несвободными, обманывали в среднем в 52 % заданий, а те, кто считал себя свободным, только в 30 %. Кроме того, обнаружилась сильная положительная связь между верой в человеческую свободу воли и честным поведением. Чем успешнее была манипуляция (т. е. чем больше испытуемые верили тексту), тем сильнее был описанный ранее эффект.

Этот эксперимент был повторен в различных вариациях и тестовых ситуациях, и результат был всегда одинаков и однозначен. Кроме прочего, было обнаружено, что люди, которые не верят в собственную свободу выбора, ведут себя значительно агрессивнее по отношению к незнакомым людям, если они узнали (в контролируемой экспериментальной ситуации), что те якобы отказались быть их партнерами в дальнейших тестах (принцип: «Око за око, зуб за зуб»). Обнаружилось, что они в общем менее обходительны (принцип: «Пусть этим занимаются другие, у меня свои дела. Какая мне польза поддерживать других») Выяснилось, что при работе в группе они даже вопреки собственным убеждениям стараются приспособиться (принцип «Мне важно, что про меня думают другие. Мне нужно их признание, потому что с ним я лучше себя чувствую. Поэтому я соглашаюсь с их суждениями, хотя их не разделяю»). Обнаружилось, что они менее способны к сотрудничеству, когда речь идет о том, чтобы добровольно поработать над заданием несколько минут дольше по просьбе руководителя (принцип «Почему я должен беспокоиться, если речь не обо мне?»). Также обнаружилось, что они менее готовы помочь, когда у руководителя якобы случайно падал карандаш или ручка (Baumeister, Masicampo, DeWall, 2009; MacKenzie, Vohs, Baumeister, 2014; Stillman et al., 2010).

Некоторые из этих экспериментов мы повторяли с моей исследовательской группой в Университете Вены. Когда видишь это своими глазами, действительно поражаешься, насколько сильно может повлиять такое небольшое «вмешательство» (посредством предложения убедительного текста, который меняет человека) на поведение испытуемых. Мы исследовали не столько проблему последствий веры в пандетерминизм, сколько стимулирующий и положительный эффект укрепленной веры в свободу воли (Batthyany, 2019b). Здесь факты тоже были сильны (и чрезвычайно полезны для избавления от прокрастинации и боязни что-то предпринимать). Итак, результаты исследований подтверждают: то, что люди думают о себе и чего от себя ждут, играет большую роль. И на то, что они о себе думают, достаточно просто повлиять. Например, достаточно лишь убежденно сказать людям, что «это научно доказано», и тогда хватит лишь нескольких абзацев пространного текста, чтобы повлиять на формирование их представления о себе и о других и, таким образом, на их (связанное с моралью) поведение.

Это всего лишь маленькая часть тех обширных данных о схожих результатах исследований, которые все вместе подтверждают логотерапевтическую мысль о том, что существует решающая и ключевая связь между представлением о человеке, о самом себе и поведением. Они показывают, насколько сильно влияние нашего представления о человеке на тот образ, который мы транслируем сами.

Далее, эти данные отчетливо показывают, насколько велика ответственность психологов, исследователей поведения и терапевтов, когда они распространяют теории и модели «определенного» типа. Я не уверен, что они понимают, что их теории и модели быстро получают статус «научно обоснованной правды» в широкой общественности, даже будучи сырыми, спекулятивными, сомнительными или мировоззренчески предвзятыми, и какой вред они могут нанести.

Лукас: Выводы упомянутых экспериментов на самом деле чрезвычайно актуальны и даже немного пугают. Остается надеяться, что испытуемых после завершения описанных вами экспериментов просветили на предмет того, что прочитанные ими статьи в пользу или против свободы воли были выдуманы и никоем образом не соответствовали «однозначным и революционным результатам исследований». Надеюсь, впоследствии им признались, что их обманули.

С моей точки зрения, долгом руководителей эксперимента было бы провести честную заключительную беседу с каждым из испытуемых, которая скорректировала бы понимание.

Баттиани: Да, проведение подробной разъяснительной беседы после эксперимента («debriefing») даже прописано в этических директивах для всех психологических экспериментов и в особенности для тех, в которых испытуемые были осознанно сбиты с толку их руководителями.

Лукас: При желании поиграть в адвоката дьявола, можно было бы поразмышлять на тему того, как «честнее» жульничать: с научными целями (как руководители эксперимента) или в целях своего удобства (как некоторые испытуемые), но на эту скользкую почву я не хочу ступать.

С психологической точки зрения вся эта история относится к теме внушений, влияние которых известно с незапамятных времен. Учитывая их негативный эффект, нужно обходить их стороной. Например, какие проблемы может вызвать одно лишь предположение, что человек был «нежеланным ребенком», и это только один пример из множества сомнительных трактовок, которые могут отравить человеку жизнь. Тем не менее вопрос о том, что ребенок мог быть нежеланным, нередко обсуждается в анамнезе в психологической практике. Однако, учитывая положительный эффект внушений, многие «чудо-целители» использовали их с античных времен. Даже Франкл не гнушался иногда применять его в своих целях[6]6
  Например, нервным пациентам, у которых от сильного беспокойства поднималось кровяное давление, он внушал, что с их давлением все в норме, что вело к облегчению и спаду давления.


[Закрыть].

Разрешите мне дополнить ваши слова мыслью о том, что всякое влияние нужно оказывать крайне осторожно и ответственно, как на представление человека о самом себе, так и о других. В упомянутых экспериментах речь шла о влиянии на представление человека о себе. Но и то, что мы думаем о других, какой образ других людей мы себе создаем, определяет, как мы будем к ним относиться. Приведу один курьезный пример из моей студенческой жизни.

В 1960-е годы проводилось бесчисленное множество экспериментов над крысами в лабораториях психологов. В одном из них условия были таковы, что крыса могла попасть с площадки, на которой сидела, на другую площадку, только перебравшись по решетке с электрическим зарядом, что доставляло ей сильную боль. Зачем же ей было лезть по решетке? Конечно же, на второй площадке было нечто привлекательное. В первом эксперименте на вторую площадку поместили симпатичную самку. Самец с первой площадки хоть и глядел на нее с желанием, но отказался от болезненного пути к партнерше через решетку. Во втором эксперименте на площадку положили корм, источающий запах. Оголодавшая крыса с первой площадки, дрожа и пища, побежала на вторую, чтобы насытиться, но, когда ее тут же переместили обратно, осталась на месте. Голод она предпочитала боли. В следующий раз на вторую площадку поместили детеныша крысы и стали наблюдать за его матерью, которая была на первой площадке. Что она станет делать? Она побежала к своему детенышу через заряженную решетку. Ее сажали обратно, но она снова бежала к нему. Повысили заряд электричества, но она побежала снова. Так она бегала, пока не погибла.

Я запомнила этот эксперимент (против которого сегодня последовал бы мощный протест защитников животных), потому что он меня глубоко потряс. Тем своеобразнее был комментарий гильдии профессоров: «Дамы и господа, вы увидели, что материнский инстинкт самый сильный, он даже сильнее, чем инстинкт размножения и голод. Следовательно, все, что ваши матери для вас делали, они делали для удовлетворения своего сильнейшего инстинкта.»

Мы, студенты, смеялись, но разве тут было что-то смешное? Одной фразой наш образ матери было перевернут, если не сказать обесценен. Как же хорошо, что я позже столкнулась с лекциями Франкла! Из них я сразу же узнала, что тот профессорский комментарий был связан с недопустимой проекцией из человеческого измерения, в котором есть беззаветная материнская любовь, на животную область инстинктов, и с моим образом матери снова все стало в порядке.