Читать книгу "Логотерапия и экзистенциальный анализ сегодня. Актуальная характеристика"

2. Логотерапевтическая медитация для осознания (погружение в размышление) как метод

Лукас: Разумеется. Беседы с моими пациентами часто сводились к тому, что они хотели бы внимательно и с любовью относиться к своим ресурсам, ограничиться главным и со смыслом обустроить свою жизнь. Перл Сайденстрикер принадлежит остроумная фраза: «Истинное мастерство жизни заключается в том, чтобы видеть чудесное в повседневном». Научить такому мастерству – это высшее мастерство психотерапевта. Исследователь мозга Геральд Хютер в своей недавно вышедшей книге «Прочь из ловушки деменции!»[9]9
  «Raus aus der Demenz-Falle!», на русский язык не переводилась. – Прим. пер.


[Закрыть] убедительно разъясняет, что спокойный образ жизни, готовность решать проблемы, направление внимания на позитивные вещи не только стимулируют самоисцеляющие силы организма, но и служат «удобрением для мозга», которое способно сдерживать (в какой-то мере) его деградацию благодаря выбросу гормонов дофамина и серотонина. «Пребывай в настоящем моменте!» – таков девиз Хютера, и я его полностью поддерживаю.

Подводя итоги вышесказанному, я разделяю общий концепт осознанной медитации. Все же я дополнила бы инструкцию для медитирующих. Например, так.

Расслабься, дыши спокойно и равномерно, вдох, выдох, вдох, выдох. Отстранись от внешних факторов и впечатлений, которые тебе мешают, пусть мысли, которые заставляю тебя ломать голову, утихнут, позволь им раствориться. сейчас им нечего делать в твоей голове. Расслабься настолько, насколько сможешь, и насладись духовной свободой, которая становится в тебе все шире и шире. Если твои конечности тяжелеют, а на душе становится легко, постарайся установить связь со своим внутренним голосом. У тебя внутри царит спокойствие, а твой внутренний голос очень тихий. Позволь спокойствию прийти, прислушайся к тишине.

Если другие, посторонние голоса начнут звучать в твоей памяти, отключись от них. Тихое и спокойное, истинное и честное постепенно тебе откроется. Спроси свой внутренний голос, что ты сделал хорошо. Улыбнись его ответу и расслабься еще больше.

Твое дыхание спокойно и равномерно, сейчас ничто не может тебе помешать, ты дремлешь и в то же время пребываешь и в полном сознании. Спроси свой внутренний голос, что ты можешь сделать еще лучше, и внимательно послушай, что он скажет. Он расскажет о том, что происходит внутри и снаружи, о твоих достоинствах, о том, чем ты можешь гордиться, и о многих задачах, ждущих тебя в мире. Он расскажет о твоем умении выбирать из всех задач правильные и выполнять их с удовольствием или болью. Ты сомневаешься, какие из них могут быть правильными? Позволь спокойствию прийти и прислушайся к тихому голосу внутри себя. То, что ты себе не можешь сказать, будет тебе сказано. Если ты внимательно отнесешься к своему внутреннему голосу, ты вдруг узнаешь, что правильно. Желание и боль растворятся, но уверенность в правильности останется. Ты можешь взять ее с собой, когда перейдешь от медитации к реальным действиям.

Но будь и впредь внимателен и с осознанием относись к тому, что происходит вокруг и внутри тебя! Помни: ты (безвременно) долго дремал в бессознательности, перед тем как родиться человеком. И в не столь далеком будущем ты снова на (безвременно) долгий срок погрузишься в бессознательный сон!

Благодаря словам «что происходит вокруг и внутри тебя» к способности самодистанцирования добавилась способность самотрансценденции.

3. Самодистанцирование и самотрансценденция

Баттиани: Остановимся еще на некоторое время на духовных способностях самодистанцирования и самотрансценденции. Логотерапия уделяет особое внимание и той, и другой способности. Однако я не смог обнаружить в литературе, в том числе у Франкла, подробную информацию о том, в какой взаимосвязи они находятся между собой. Мне кажется это чрезвычайно интересным, потому что можно предположить, что вряд ли одна способность может существовать без другой.

Возьмем самодистанцирование. Как мы видели на примере медитации для осознания, оно представляет собой не самоцель, а способность (ни одна способность не является самоцелью). В противном случае такое самодистанцирование просто может свестись к невозмутимости (в качестве дистанцирования от собственных чувств), практически к равнодушию или же к лишней жесткости по отношению к себе. Оба варианта – это пути дистанцирования от переживания внутренних и внешних факторов. Но отказ, к которому ведет самодистанцирование, имеет смысл не только из-за того факта, что это отказ, но всегда по той причине, что отказ, который происходит в пользу важной вещи или любимого человека, имеет больше смысла, чем потакание своим сиюминутным настроениям и пожеланиям. Поэтому самодистанцирование как таковое, не знающее «зачем», по сути тот же эгоцентризм, но с перевернутым знаком и с использованием других средств.

С другой стороны, можно сказать, что самотрансцендентная направленность как таковая может легко превратиться в фанатизм и подобные нездоровые явления, при отсутствии внутреннего суверенитета и спокойствия, которое дает самодистанцирование. Оно напоминает человеку о его собственных границах познания и дает ему возможность хотя бы согласиться с тем фактом, что он, будучи человеком, может ошибаться и что в некоторых отношениях он ошибается наверняка; что нужно оставлять немного места скромности и смирению, даже если полностью убежден в своей правоте. Как следствие, определенная доля самодистанцирования в случае слишком большой самоуверенности и ассоциирующимся с ним отсутствием желания идти на компромисс защищает от погружения в фанатизм. Можно привести много примеров. Возьмем трудоголика, который увлеченно чем-то занимается или кому-то помогает и у которого вследствие этого нельзя диагностировать нехватку самотрансцендентности. Но я полагаю, вы понимаете, к чему я клоню, когда задаю вопрос о соотношении самодистанцирования и самотранценденции.

Лукас: Да, я понимаю, что вы имеет в виду. И я признаю, что в практической логотерапии мы редко обращаемся одновременно к этим двум духовным способностям с целью излечения пациента. При лечении невротиков первостепенное значение имеет отдаление пациента от его страхов и навязчивых состояний. Нужно оторвать Я от симптомов, чтобы Я смогло взять симптомы под контроль и победить их. Только когда человека перестают всюду преследовать и мучить мрачные чувства, жуткие ожидания и нелепые импульсы, он сможет начать трансцендировать свое Я на что-то выходящее за его рамки. То есть здесь мы сначала обращаем внимание на способность самодистанцирования, а позже (при сопровождении после лечения) ведется работа над подъемом самотрансцендентности.

Насколько я понимаю, вы также спрашиваете, не нужно ли фокусироваться на самодистанцировании в случаях с пациентами, которые обладают ярко выраженной способностью самотрансцендентности, но при этом она идет в связке с фанатичным террором; или с теми, кто бесконечно жертвует собой, доходя до мазохизма, и добровольно растрачивает свои силы до истощения.

Здесь я хочу возразить, что эти типы личности нельзя объединять. Фанатизм и самотрансцендентность – это противоположные вещи. Хотя фанатики с удовольствием облачаются в одежды святых, под которыми прячут свой эгоизм. Так было еще во времена Крестовых походов, когда толпы солдат вторгались в Святую землю (официально – чтобы защитить колыбель христианства, неофициально – чтобы истреблять, грабить и бесчинствовать). Современные диктаторы, которые якобы хотят расширить жизненное пространство для своего народа, не стесняются уничтожать этот народ для собственной славы. Фанатики – это рабы своих желаний, и они готовы на все, чтобы заполучить свое, а там, где находится остальной мир, зияет черная дыра.

4. Трудоголик и вопрос смысла

По-другому обстоят дела с трудоголиками, которые выгорают из-за мнимой гиперответственности, с работягами-ассистентами, которые крутятся в беличьем колесе со своим «синдромом помощника», с беспомощными бедолагами, которых бессовестно используют, или с заядлыми мечтателями, которые хотят спасти весь мир. Им не откажешь в солидной порции самотрансцендентности. Возможно, от сплошной самоотверженности и служения всему миру они забывают о самих себе. Все же я обозначила бы их основную проблему не в слабо развитой способности самодистанцирования. Опираясь на вышеупомянутую медитацию для осознания, я бы сказала, что они не следят за голосом своей совести.

Чтобы способности раскрылись, нужно распоряжение от духа. Даже если кто-то обладает суперталантом в гимнастике, тротуар не лучшее место для кувырков. Даже если кто-то умеет петь нежным тенором, полночь – неподходящее время, чтобы распевать арии у открытого окна. Таких распоряжений совесть не дает. Аналогично обстоит дело с нашими способностями самодистанцирования и самотрансцендентности. Они подчиняются распоряжениям духовной личности, а та, в свою очередь, поступит правильно, если прислушается к голосу совести. В этом случае совесть является высшей инстанцией в вопросах использования наших способностей со смыслом, и она не разрешит их использование, если возникнет противоречие смыслу.

Именно поэтому необходимо определять смысл как нечто релятивное (adpersonam et adsituationem[10]10
  От человека и от ситуации (лат.).


[Закрыть]), а также транссубъективное, как это принято в логотерапии. Для иллюстрации я возьму отрывок из текста американца Джона Вуда, который опубликовала в одной из своих книг исследовательница смысла Татьяна Шнелль:

У меня, работа, в которой действительно есть смысл и которую я очень люблю. Когда я просыпаюсь, сразу выпрыгиваю из постели и с нетерпением еду в офис. Я виделся со своей семьей реже, чем мне хотелось бы. была еще одна более отвратительная проблема, которая постоянно мне все портила. Дополнительная работа в офисе была кошмаром для моих отношений. Когда я начинал встречаться с женщиной, в течение месяца она разочаровывалась во мне из-за того, что я уделяю так мало времени зарождающимся отношениям. (Schnell, 2016, S. 166).

Татьяна Шнелль делает вывод, что «проживание высшего смысла в работе может быть опасным». Она приводит примеры людей, которые мирились с серьезными проблемами и даже финансовой несправедливостью ради своей наполненной смыслом работы.

Реакция Франкла в таких ситуациях была бы неодобрительной. Дело не только в том, что ему самому удавалось совмещать профессиональную деятельность, которая несла смысл и была трудозатратной, с глубокими семейными отношениями. Он даже сомневался в том, что различные ценности (профессия, семья, хобби) должны конфликтовать между собой (ср.: Frankl, 1992, S. 72f).

Смысл (транссубъективный смысл, который нельзя для себя выдумать) не приветствует небрежного отношения к любимым. Этот смысл не приветствует также сверхурочной работы, которая оборачивается кошмаром; психических перегрузок и физического истощения; межличностных отношений, которые ведут к разочарованию, или безропотного повиновения эксплуатирующим структурам. Смысл (транссубъективный смысл, который нельзя использовать в качестве оправдания бессмыслицы) четко указывает на ту ценность, очередь которой сейчас пришла, и на ту ценность, которая должна ждать свою очередь. Смысл вытягивает самотрансцендентность из убежища, когда речь идет о личном активном участии, к которому человека призывают, и смысл мобилизует самодистанцирование, когда нужно уделять внимание физическим и душевным процессам и поддерживать себя в форме для жизни. Как жаль, что Джон Вуд не обратился к американскому логотерапевту! Он научил бы его осознавать едва уловимые движения совести, которая оповещает о том, что наполнено смыслом. Джон Вуд быстро бы понял, что его трудолюбие, которое он (субъективно) считает смыслом, теряет свой (объективный) смысл, если он его ставит превыше всего и исполняет за счет других людей. Он понял бы, что потеря смысла опасна (а не потеря проживания высшего смысла на работе, как утверждает автор книги).

И я снова вынуждена сказать о логотерапевтическом призыве к осознанности. В работах Франкла есть место, где он особенно настойчиво предостерегает от небрежности. Мы действуем как актеры на сцене земной жизни, так он полагал, и в темноте не видим, кто сидит в зрительном зале в надземном пространстве и наблюдает за нами. Но внимание: мы играем перед открытым занавесом (Frankl, 1987, S. 113).

Можно дополнить эту метафору. Если мы собьемся на сцене, тогда наша совесть, как суфлер, подскажет нам спасительное слово. Не какое-то слово, которое нам вдруг может понравиться, а ключевое слово, которое совершенно точно подойдет к текущей сцене и потребует верного действия. Указаниям какого режиссера последует наша совесть при выборе ключевого слова? Она уловит голос трансцендентности. (Frankl, 1992, S. 41).

5. Смысл и действительность

Баттиани: Вы упомянули работы Татьяны Шнелль. К ним я еще вернусь позже, но в контексте других школ психологии, которые все больше внимания уделяют роли смысла. Вначале еще один вопрос, который также предварит дискуссию о работах Татьяны Шнелль. Ваше высказывание: «Не какое-то слово, которое нам вдруг может понравиться, а ключевое слово, которое совершенно точно подойдет к текущей сцене и потребует верного действия» непосредственно подводит нас к часто возникающему вопросу о том, является ли смысл субъективной конструкцией или объективной/транссубъективной данностью.

Этим вопросом логотерапия занимается с самого начала: бывшие соратники Франкла, среди них психотерапевт Альфрид Лэнгле, о котором мы будем позже подробно говорить, отошли от классической логотерапии именно в момент развилки на пути, выбирая между данным (объективным/транссубъективным) смыслом и созданным (субъективным) смыслом. Мне кажется поразительным, что ни в одном из этих случаев никто не постулировал субъективное понимание смысла, не изменив при этом другие сущностные моменты логотерапии. Таким образом, этот выбор всегда имел решающее значение для терапевтического подхода и для всей теоретической структуры какой-либо новой школы.

Но давайте для начала проанализируем то, как рассматривают основополагающий вопрос смысла сегодня. Когда читаешь литературу на эту тему, не перестаешь удивляться, к каким сомнениям в смысле и в самих себе привела человека эпоха постмодерна, сомневающаяся в познании. Мне кажется, что ввиду специфики этого времени наши инструменты познания самих себя и мира неправильно настроены, и, как следствие, человек становится жертвой двойной ошибки: он одновременно недооценивает и переоценивает себя самого. Он недооценивает свою собственную свободу воли в рамках «проекта натурализации» человека (ключевое понятие «нейробиологический редукционизм»)[11]11
  Читатели, заинтересованные в этой теме и находящиеся в поиске непредвзятых толкований актуальных данных исследования мозга и свободы воли, могу ознакомиться с работами: Batthyany, 2017; Hasler, 2012.


[Закрыть]. Он слишком слабо верит в себя, прежде всего, в свою свободу и ответственность, и это, как мы уже видели, имеет драматические последствия. Одновременно он приписывает себе способность «создавать», то есть конструировать для себя смысл (или необходимость его создания, раз уж объективно его не существует и он не заложен в каком-либо виде). Это противоречие между слабой способностью контролировать себя (недооценивание Я) и ярко выраженной претенциозностью человека, которая выражается в том, что он хочет сам определять смысл реальности (переоценивание Я), кажется мне крайне примечательным. Очевидно, оно также парадоксально. Человек лишает себя способности контролировать себя (при том, что себя действительно можно было бы контролировать), перекладывая ответственность на «обстоятельства» и «предопределенность» или на мир в целом. Отрицая собственную свободу и ответственность, человек предполагает, что этот «мир» и то, что является для него судьбоносным, оказывают практически неограниченное и неотвратимое влияние на его переживания, мысли, решения и действия. Таковы последствия отказа человека от его свободы и связанное с ним недооценивание его возможностей и способностей.

Однако, отрицая данность объективного и транссубъективного смысла, человек одновременно утверждает о самом себе, будто он может распоряжаться смыслом этого мира через субъективные процессы, которые он творит. Иными словами, человек абсолютно неверно оценивает собственные возможности. Себя самого и свою свободу он недооценивает, но при этом переоценивает себя, полагая, что можно или нужно «создавать» смысл. Эта позиция сомнительна не только с точки зрения теории познания, она уже начинает граничить с фантазиями всемогущества, если человек и вправду верит, что может произвести смысл посредством каких-либо субъективных процессов. Не говоря уже о том, что эту позицию очень трудно совместить с одновременным отказом от собственной свободы воли и принятия решений.

Наша беседа не место для подробного обсуждения преимуществ и недостатков такого жесткого конструктивистского подхода (на эту тему сейчас активно ведутся споры в естественных науках, и там можно найти весьма интересные аргументы, которые переносимы также и на тематику смысла.) При вопросе о смысле речь идет о непосредственной жизненно-практической связи: он касается не только теории науки, но и в большей степени непосредственного и интенсивного влияния на наш образ жизни.

Идея о том, что мы конструируем смысл, как уже было сказано, развивается параллельно не только с поразительной ошибкой человека в оценивании себя, но и с невероятной недооценкой надлежащего в мире или самого мира. Человек конструирует смысл, прежде всего, если признает волю к смыслу (всё же!), но в то же время, если считает, что мир был бездумно сконструирован настолько непригодным для жизни (или стал таковым), что то, чего нам так не хватает (смысла), в действительности вообще не существует.

Это третье противоречие данной «модели»: согласно ей, мы оснащены выраженной смысловой мотивацией – такой, что немало людей могут прийти в отчаяние или пасть духом из-за того, что вопрос о смысле остался неотвеченным. Однако то, к чему мы так стремимся, якобы отсутствует. Если бы эта модель была верной, воля к смыслу не имела бы своего реального отражения в действительности, только в этом случае нам пришлось бы его выдумывать, изобретать. Человек был бы тогда просто ошибкой творения, сбившейся программой эволюции, как сказал Кестлер: «В вечном поиске того, что нигде нельзя обрести, и поэтому приходится изобрести». Мир, который терпит таких обитателей и в то же время наделяет их интеллектом и ловкостью, чтобы те угрожали его существованию, был бы не только «бессмысленным», он был бы поистине абсурдным.

Конечно, при всем этом я понимаю, что и эти противоречия не являются стопроцентным доказательством того, что противоположная модель транссубъективной природы смысла истинна. Транссубъективный смысл никогда не удастся доказать в полном смысле этого слова. Это невозможно методологически. Но все же можно обнаружить признаки и косвенные доказательства. И они открываются уже при простом наблюдении за природой, особенно за человеческой природой. Например, можно рассмотреть вопрос смысла с точки зрения эволюции. К примеру, мы, люди, являемся единственными из известных нам живых существ, которые, попав в трудную ситуацию, не только пытаются приспособиться к изменившимся жизненным условиям (как происходит у животных), но и видят задачу изменить эту ситуацию к лучшему (и, что интересно, эта ситуация не обязательно должна касаться непосредственно нашего выживания; ключевое слово – самотрансценденция). Это означает, что с человеком в мир пришел феномен надежды. Надежды не только на то, что у нас все будет хорошо (эту надежду легко можно объяснить с позиции субъективности смысла), но и на то, что ты сам можешь повернуть ситуацию к лучшему, в том числе для других и даже для тех, кто не имеет непосредственного или опосредованного влияния на нашу жизнь.

Философ Роберт Шпеман сформулировал на этот счет несколько очень красноречивых вопросов. Эти вопросы могут служить напоминанием для психологов. Например, он спрашивал, почему психология давно не начала заниматься феноменом самотрансценденции серьезнее. Его вопросы адресованы по большей части редукционистской и конструктивистской психологии, которая не уделяет достаточно внимания феномену смысла, потому что направлена исключительно на процесс конструирования смысла, а не на исполнение истинного смысла. Вот вопросы Шпемана:

В чем смысл нашего интереса относительно того, чтобы последние тигры в России, которых мы все равно никогда не увидели бы, не были истреблены? В чем смысл интереса, который заставляет художника работать над улучшением своего произведения, не обращая внимания на потерю сил и лет жизни, при том что его труд, вероятно, никто не оценит?…Или в чем смысл интереса, который заставляет человека любой ценой добиваться правды, которая может обернуться для него катастрофой, вместо того чтобы утешиться приятной ложью, даже если он услышит ее на смертном одре, то есть особых последствий она иметь не будет? (Spaemann, 1996, S. 234).

Тут нужно сказать, что с точки зрения конструктивистского или субъективистского и утилитаристского подхода такое поведение фактически не обнаруживает никакого смысла, оно только растрачивает силы и ресурсы. которые можно было бы применить в другом месте гораздо «эффективнее». Тем не менее, все это «свойственно человеку», и так будет всегда (если мы не будем пытаться переучивать человека, подвергая его идеологической диктатуре голого материализма). Примечательно то, что именно поведение и действия, которым мы приписываем высокую моральную ценность (от альтруизма до активной защиты ценностей, от сострадания до творчества в искусстве и поэзии) с точки зрения натурализма и редукционизма не только не продуктивны, но и не адаптивны. С такой перспективы кажется странным, что человек никак не перестанет себя вести подобным образом. В этом снова можно усмотреть весомый намек на то, что чисто натуралистический взгляд не соответствует ни человеку (с его способностью формировать свою жизнь и стремлению к смыслу), ни миру (с его задачами для человека).

Кроме того, жесткий редукционизм не замечает, что наше бытие, бесспорно, имеет также этическое измерение. Говоря проще, очевидно, что совесть заложена в нас как своего рода моральный компас, который позволяет нам непосредственно воспринимать импульсы надлежащего, при этом без рациональной (или же эмоциональной привязки), то есть существует неподкупная мудрость сердца, и она совершенно естественно оперирует смыслом как мерилом правильного или неправильного поведения. Приведу простой пример. Легко понять, если человеку нанесли рану и причинили физическую боль «неправильно», то есть без оснований, без смысла. Однако если на то есть основание со смыслом, например, врач должен совершить хирургическое вмешательство, это уже не неправильно, а несет смысл, то есть так надлежит поступать. Это основополагающее понимание Франкл называл предрефлексивным (prareflexiv) – своего рода изначально заложенное в нас знание о наличии или отсутствии смысла, представляющее собой ориентир и меру, с помощью которых мы оцениваем вещи и события. Из психологии развития мы знаем, что этот ориентир дает о себе знать довольно рано, уже в детстве. Кроме того, он в малой степени зависим от культуры (Kinnier, Kernes, Dautheribes, 2000; Sachdeva, Singh, Medin, 2011). Такие «данные» или косвенные доказательства относятся к тому, что в философии иногда называют «простыми жизненными фактами», то есть информацией, которая лежит на поверхности, но в то же время позволяет делать выводы о сложных взаимосвязях. В данном случае о том, что вопросы, имеющие отношения к этике, устойчивы к позиции, которая сводится лишь к субъективной оценке.

Лукас: Ситуация с «родственником» смысла – правом – очень схожа, даже практически аналогична. В течение тысячелетий мы, люди, искали право и справедливость и постепенно поняли, что никто не может поставить себя выше (транссубъективного) права, даже в том случае, если речь идет о высших должностях. То, что наше понимание права меняется и уже поменялось, то, что жадные до власти личности и правители на свое усмотрение гнули и искажали право, не меняет тот факт, что к праву и справедливости можно стремиться лишь искреннее, а все истории с законами – это непрекращающаяся попытка приблизиться к изначально существующему праву и обострить его восприятие.

И все же мне кажется, что право в современных государствах признается высшей (и неискажаемой как угодно) инстанцией с меньшими сомнениями, чем смысл. Поэтому я нахожу ваши размышления весьма назидательными.

Батиани: Это радует. Конечно, как уже было сказано, это (только) косвенные доказательства, и мы вышли бы за рамки нашей беседы, если бы стали развивать эту темы. На данный момент мне важно само указание на существование этих признаков и аргументов и то, что представление о существующем, объективном смысле имеет достойные гуманитарные и естественно-научные основания. Иногда, беседуя с коллегами-логотерапевтами, я замечаю, что распространено мнение, будто мы одни в своем предположении объективности смысла. Но мы не занимаем какую-то абсолютно изолированную и сомнительную позицию, в которую необходимо уверовать или принимать ее как догму. У нас есть достойные единомышленники в смежных исследовательских областях, и наша позиция может быть убедительно обоснована «вне рамок логотерапии» (см.: Brink, Brink, 1989; Finlay, 2007; Robinson, 1980, 2009; Rottschaefer, 1999).

На мнение, которое можно иногда слышать от критиков и бывших соратников Франкла, будто вера в объективный смысл – это в итоге всего лишь «вера», можно возразить следующим образом: Да, это предположение. Но, во-первых, оно опирается на разнообразные косвенные доказательства и наблюдения. Во-вторых, это реальность опыта. В-третьих, обратное предположение о субъективности и возможности конструирования смысла – это тоже всего лишь предположение, потому как мы находимся на границе возможностей доказуемости традиционными, общепринятыми методами.

Но есть еще один практический аспект, о котором стоит упомянуть. В определенной степени он имеет сходство с вышеупомянутыми данными исследования свободы воли. Мы видели, что люди, чья вера в свободу воли была подорвана посредством манипулятивного убедительного текста, вели себя впоследствии так, будто их решения и поведение определяются лишь внутренними и внешними обстоятельствами, а их действия в итоге сводятся к функции или результату автоматически возникающих чувств желания или его отсутствия. С другой стороны, если укрепить веру людей в собственную свободу и самоконтроль, сразу становится явным, что они способны эти возможности использовать.

Если переложить эти выводы на вопрос о том, существуют ли объективные возможности смысла или лишь их субъективная оценка, то в сконструированном человеком смысле в принципе не может быть ничего такого, что надлежит исполнить или обязывает его действовать. В нем точно нет истинного призыва к ответственности и к тому, чтобы мы заняли определенную позицию (не только конструктируя что-то, но и действуя конструктивно). Философы Франкфуртской школы, которые обстоятельно исследовали современный метафизический скепсис в отношении объективного или транссубъективного смысла, говорят в этом отношении о «проекте», который человек сконструировал сам и на какое-то время себе присвоил. Но этот проект имеет свое действие и субъективное значение в той мере и так долго, пока человек им владеет. Его вполне можно оставить, и тогда он потеряет свой обязывающий характер (или же он им никогда не обладал, потому как из сконструированного смысла в принципе не исходит ничего обязывающего, ведь он целиком и полностью подчиняется решениям человека).

Опять же, это совпадает с недооценкой мира, о которой мы уже говорили. Такая позиция не предполагает, что миру свойственны задачи и испытания, уготованные человеку. Мир – игрушка и материал тех или иных наших «проектов». В таком случае говорить о смысле сомнительно даже с точки зрения языка, не говоря уже об этическом и эстетическом измерении.

Лукас: В связи с упомянутым вами словом «испытания» приведу некоторые факты из области естественных наук. Смысл не находится ни в руках человека, ни вообще во власти живой природы. Из теории эволюции нам известно, что все живое развивалось по принципам мутации и отбора. Но внимание! Третий принцип всегда сопровождал их: испытание на пригодность. Например, если вид животного, подобный мыши, заселял территорию, на которой были проблемы с добычей, и у некоторых из этих животных вследствие мутации вдруг появлялись зачатки когтей, тогда когти проходили испытание. С их помощью животные могли лазить по деревьям, на которых находили достаточно пропитания. Если отбор шел по плану и для выживания отбирались особи с когтями, в то время как остальные особи голодали и вымирали, то он был не произвольным, а придерживался владычествующего над всем логоса, согласно которому наличие в данном случае когтей у животных прошло испытание успешно («имело смысл»). Следовательно, связка трех (а не двух) элементов эволюционирующей жизни такова: мутация (= варианты возможностей) – испытание на пригодность (= установление возможностей с наибольшим смыслом) – отбор (= защита и реализация этих возможностей).

Если даже мощный двигатель всей живой (возможно, и неживой) природы следует принципу смысла, который он не может «как-то» изобрести, до какой самонадеянности должен скатиться маленький человечек, чтобы считать себя господином и повелителем смысла?

В логотерапевтической теории и практике мы различаем «великий» (всеобъемлющий) и «малый» смысл мгновения, причем между ними, конечно, нет «пропасти». Мои ученики любят метафору, которую я часто привожу. Смысл мгновения похож на луч света, проникающий между опущенными пластинами жалюзи и падающий на пол комнаты. Желтое пятно, которое образует свет, происходит не из ниоткуда, а «привязан» к невероятно далекому солнцу, которое посылает свои лучи. Это солнце метафорически изображает большой, всеобъемлющий смысл, на который мы не можем посмотреть, иначе сразу ослепнем. Но мы можем узреть маленький луч света в затемненной комнате. Однако если бы мы нарисовали на полу комнаты желтое пятно краской, оно не могло бы быть смыслом момента, потому что у него нет той самой привязки. Это был бы субъективный суррогат объективного луча света, который нам не удалось узреть.

Франкл, который питал такую же склонность к философии, как и к естественным наукам, принял мудрое решение отделить «большой» смысл от «малого». «Большой», недосягаемый смысл находится не в меньшей степени доступности для человека, чем наше солнце на небосводе. На (метафизическом) небосводе рядом с логосом светятся и другие «звезды»: мораль, истина, мир, сострадание, любовь к ближнему, эстетика и множество других, которые, согласно Франклу, соответствуют высшему проявлению ценностной личности. Правосудие тоже посылает оттуда свои лучи, о чем многие вспомнили после недавних споров в австрийском парламенте. Речь шла о вопросе, должна ли политика следовать за правом или же право за политикой. Если изъять этот вопрос из запутанной партийно-политической полемики, обнаружится нечто интересное (о чем мы говорили): «право» или «справедливость» транссубъективны, и их можно только искать и найти добросовестными методами, нельзя намалевать их кистью власти в каком-то законе. Даже дети чувствуют в глубине своей духовности, что справедливо, а что нет, хотя их дух еще не полностью проснулся.