Читать книгу "Дядя самых честных правил. Книга 4"

Глава 9 – Гвоздь, король и талеры

Подхватив «огнебой», я кинулся к выходу из редута. С разбега запрыгнул на телегу и забрался на башню боевого треножника. Пусть высота небольшая, но и с такой я разглядел происходящее.

Атака пруссаков на русские позиции захлебнулась. Там лежали тысячи убитых, раненые заходились криком, дымилась земля от смертных проклятий. Но Салтыков сумел удержать, а затем и отбросить противника. Фридриху не хватило резервов, его части начали откатываться, теряя людей и ложась под ударами русской артиллерии и магов. И тогда прусский король сыграл главный козырь.

Фридрих стоял в центре холма Мюльберг, подняв руки и запрокинув голову. В оптический прицел «огнебоя» я видел, как по его вискам катятся капли пота, а под кожей ходят желваки. Ещё бы – эфир вокруг него скручивался в толстые жгуты и поднимался вверх в виде огромного чёрного гриба.

Мне не пришлось гадать, что за колдовство он творит. В воздухе запахло озоном, палёной кожей и кровью. А из шляпки «гриба» в землю стали бить молнии. Там, куда они попадали, с земли поднимались прусские солдаты. В прицел я разглядел, как за мгновение у них закрывались раны, а в глазах появлялся красноватый блеск. Раненые, даже смертельно, вставали, брали оружие и строились, чтобы пойти в атаку.

Я знал, что это такое. Да и кто не слышал про особое умение династии Гогенцоллернов? Так называемое Mirakel des Hauses Brandenburg, «Чудо Бранденбургского дома». Колдовство поднимало в страшную атаку раненых и умирающих солдат, заставляя биться, пока не останется сил. Не чувствуя боли, не испытывая сомнений, они шли в атаку, спасая своего короля. Лишь один недостаток был у этого «чуда» – перебив врага, все, подвергшиеся страшной магии, умирали. Оттого и прибегали прусские короли к этому средству крайне редко.

Бах! Бах! Бах!

Три выстрела ушли в сторону Фридриха. Видит небо, я не хотел его смерти и пытался обойтись захватом в плен. Но, пустив в ход «Чудо», он не оставил мне выбора. Если не остановить короля, русские и австрийские войска раскатают по холмам Кунерсдорфа.

Магические заряды вспыхнули на щите Фридриха и растаяли. Вот, значит, как? Ладно, попробуем достать его «гвоздём». Я вытащил из кармана стальной сердечник и загнал в ствол. Взял на мушку короля и спустил курок.

Ёшки-матрёшки! «Гвоздь» пробил щит и тут же отклонился вверх. Потоки эфира, крутившиеся вокруг короля, круто поменяли его траекторию. Сталь царапнула Фридриха по руке, оставив длинную рану. Но тот даже не обратил внимания, продолжая творить «Чудо».

Ещё два выстрела ушли в молоко. Эфирный кокон непредсказуемо отклонял «гвозди», лучше любого щита предохраняя хозяина. Я сунул руку в карман и нашёл только один «гвоздь», последний. Дурак! «Пяти хватит, зачем больше». Так ведь я их больше для эксперимента делал, а не для массовой стрельбы.

Прицелившись, я призвал Анубиса. Давай, дружок, помоги мне! Талант загудел, будто пчелиный рой. С каждой секундой звук становился всё выше и выше, пока не превратился в оглушительный визг. Анубис содрогнулся и выплюнул в сторону Фридриха длинный сгусток горячего эфира.

«Плевок» пробил щит и ворвался под него, как пьяный кочевник в византийский женский монастырь. Круша потоки, корёжа плетения и пожирая эфирные нити. «Чудо Бранденбургского дома», будто живое, отбивалось от некромантской волшбы. Фридрих побагровел, жилы на его шее вздулись, а по лицу прошла судорога. Титаническим усилием он восстанавливал «Чудо», давя колдовство Анубиса. Но прежде чем оно распалось, я выстрелил.

«Гвоздь» вошёл прусскому королю в бок, разорвав мундир и оставив на нём кровавое пятно. Рот Фридриха беззвучно распахнулся, глаза налились кровью, а из носа потекла струйка крови.

Пять. Четыре. Три. Два. Один.

Фридрих дёрнулся всем телом. Уронил руки, закатил глаза и рухнул на землю. Король умер.

Эфирный «гриб» загремел раскатами грома. Вспыхнул алым огнём и распался на дымные всполохи. Словно невидимый жнец прошёлся по полю боя. Все, кого подняло на ноги «Чудо», теперь падали. Мёртвые, как их бывший король.

Я поднял «огнебой» и отсалютовал мёртвому величеству. Простите, Фридрих, прозванный Великим, но, выбирая между мной и вами, я выбрал себя. Покойтесь с миром. Король умер. Да здравствует король!

* * *

Прусские войска беспорядочно отступали. Я бы даже сказал, драпали с поля боя, сверкая пятками. Но всё же некоторые части ещё сохраняли управление и отходили грамотно, не давая русским войскам превратить разгром в избиение.

Наши полки, тоже потрёпанные за битву, не торопились бросаться за пруссаками. Медленно шли вперёд, давя последнее сопротивление. На глазок, как я прикинул, минут через двадцать они дойдут и до моего редута.

Спрыгнув с треножника на землю, я оглядел батарею. Мертвецы выстроились у орудий и смотрели на меня пустыми глазами. Я знал – они ждут моего слова. И без колебаний произнёс его:

– Солдаты! Вы с честью выполнили свой долг. Враг разбит, а ваши смерти отомщены. Благодарю за службу!

Они не шелохнулись, но я чувствовал их довольство. Оставалось сказать последнее.

– Идите с миром. Да упокоит Господь ваши души.

Будто облегчённый вздох пронёсся над редутом. Покойники поклонились мне, все разом. А затем рухнули на землю, уже окончательно мёртвые. Для них эта война закончилась.

Я подошёл к живым. Саблин спал, чуть слышно постанывая. Васька сидел, закрыв глаза и привалившись к брустверу, бледный, но целый. И только унтер Сидоров ждал меня, топчась на месте, с тревогой в глазах.

– Вашбродь, Константин Платонович, как же это…

– Сидоров, всё что видел – забудь. Понял?

– Так ведь…

Он заглянул мне в глаза, изменился в лице и кивнул:

– Так точно, вашбродь, ничего не было. Вся батарея погибла, мы вчетвером последние остались.

– Вот именно, Сидоров, вот именно. Так и говори.

Стрелять по отходящим пруссакам у меня не было ни сил, ни желания. Война закончится в самое ближайшее время, если я сделаю ещё пару правильных шагов, а лишние смерти ни к чему. Так что я махнул рукой, взял флягу с водой и присел возле пушки. Сделал глоток, другой, закрыл глаза от удовольствия. А когда открыл, передо мной стелился белёсый туман.

* * *

– Как удивительно, Константин, ты не находишь?

Начальница не заставила ждать, появившись за моей спиной. Она обошла меня и с усмешкой заглянула в лицо.

– Ты видел, сколько лет получил?

Я развёл руками.

– Простите, не следил, как-то не до того было. Да и не хочу знать, если честно.

Она покачала головой.

– Да ты можешь и не следить. Несколько веков у тебя точно теперь есть. А с какой прытью ты их себе насыпаешь, тебе и вовсе заботы о днях нет.

– Сколько?! – я закашлялся. – Несколько веков?

– Да, мой дорогой. Ты не думал об этом, когда стрелял в офицеров? А ведь был ещё прекраснейший Фридрих, которого я оценила очень дорого.

Смерть зажмурилась от удовольствия.

– Давно я не получала такого прекрасного подарка.

Пальцами она провела мне по скуле. Тёплыми, ласковыми, но после её касаний под кожу пробирался холод.

– Впрочем, я позвала тебя не для этого. Ты очень хорошо потрудился за эти полгода. Призрак старого Шворца, жертвы Тайной канцелярии и другие мелочи.

Будто растягивая удовольствие, она обошла вокруг меня.

– Я решила наградить тебя, Константин. Можешь попросить о чём угодно. Считай, что тебе выпало исполнение одного желания.

– Всё что угодно?

– В разумных пределах, разумеется. – В голосе смерти прозвучал металл. – Не злоупотребляя моей добротой.

Я не был готов к такому повороту. В разумных пределах? Но что-то такое, особенное, а не банальные богатства, дворцы и власть. Что-то, что может дать только она.

– Поторопись. Я не собираюсь ждать вечно.

– Разрешите… – Голос неожиданно стал хриплым, и мне пришлось прокашляться. – Разрешите мне делиться чёрным песком.

– Что?

Она остановилась и удивлённо посмотрела на меня.

– Я хочу иметь возможность отдавать часть накопленных лет другим.

– Ты хочешь их раздавать?! Самое драгоценное богатство в этом мире?

– Да, – я улыбнулся. – Таково моё желание. Если это не выходит за пределы разумного.

Смерть поджала губы, глядя на меня с подозрением.

– Не выходит, Константин. Пожалуй, я разрешу это. Только с одним ограничением: ты не можешь отдавать время жизни сильным мира сего. Одна подаренная минута королям или царицам, и ты горько пожалеешь о сделанном.

Я пожал плечами. Вот уж точно с кем я не собирался делиться, так это со всякими великими.

– Ладно, Константин, можешь идти, пока я не раздумала.

Низко поклонившись, я отступил на шаг и вывалился обратно в привычный мир.

* * *

Офицеры подошедшего Тобольского полка были крайне удивлены, найдя на батарее живых. Они совершенно не ожидали, что кто-то может уцелеть в окружении войск Фридриха и уж тем более сохранить орудия. Вот только солдатам пришлось растаскивать трупы пруссаков, чтобы пробиться к нам.

Саблина, пребывающего в беспамятстве, унесли в госпиталь. Сидорова я послал к Корсакову – нужны были лошади и люди, чтобы вывезти орудия. Васька разжёг костерок и взялся варить кашу. А я сидел на бруствере и смотрел вдаль, совершенно ни о чём не думая. День выдался, на мой вкус, слишком тяжёлым, и даже вспоминать его не хотелось.

– Зря вы так, Константин Платонович.

Рядом со мной сел Киж, появившись из ниоткуда.

– Вы обещали, что я возьму Фридриха в плен, запретили мне его убивать. А сами взяли и застрелили его. Нечестно, Константин Платонович, даже обидно.

– Так получилось, Дмитрий Иванович. Я, честно говоря, думал, что тебя уничтожил маг.

Киж возмущённо фыркнул.

– Не родился тот колдун, что со мной справится. Только коня нового пришлось искать да мундир порвался.

Воровато оглядевшись, Киж придвинулся и шепнул мне на ухо:

– Константин Платонович, есть срочное дело.

– Говори.

– Нет, вы должны сами посмотреть. Тут недалеко, минут десять всего. У меня и лошадь для вас есть.

– Десять минут?

– Даже ещё быстрее обернёмся. Обещаю, вам понравится.

Я прикинул, полчаса у меня точно есть. Сидоров раньше и не вернётся с лошадьми.

– Уговорил. Съезжу посмотрю, что там у тебя срочного.

Предупредив Ваську на случай, если задержусь, я пошёл с Кижом. Рядом с соседним редутом и правда стояли две лошади. Мы спустились с холма и через поле поскакали к лесу.

* * *

Углубившись в чащу, Киж привёл меня к зарослям колючего кустарника.

– Сюда, Константин Платонович, тут проход есть.

Спешившись, я прошёл за ним, пригибаясь и стараясь не зацепиться рукавами за ветки.

– Вот!

Мёртвый поручик указал на спрятанную в зарослях карету. Экипаж был странный – без окон, угловатый, с дверью, обитой железными листами.

– Что это? Поймал в плен какого-нибудь генерала?

– Вы посмотрите внутрь, сами всё поймёте.

Распахнув дверцу, я поднялся на ступеньку и заглянул в карету. Никаких сидений там не было, а вместо них стояли четыре сундука и какие-то ящики. Подняв крышку одного из них, я даже присвистнул. Серебро! Прусские рейхсталлеры.

– Дмитрий Иванович, кого это ты ограбил?

– Я дворянин и разбоем не занимаюсь, – с напускным высокомерием заявил Киж. – Это боевой трофей, взятый у пруссаков. Походная казна покойного Фридриха, между прочим. Вам нравится, Константин Платонович?

Выйдя из кареты, я закрыл дверь и в упор посмотрел на Кижа.

– И что прикажешь с ней делать? Сдать командующему Салтыкову?

– Вы что?! Это наш трофей, специально для вас добывал, Константин Платонович.

– И как, мне её в карман положить? Или сказать, что это мои личные вещи? Думаешь, никто не заметит карету?

Киж замялся.

– Не знаю. Можем здесь спрятать, потом заберём. Вы умеете чары накладывать, чтобы карету не видно было?

– Сделаем лучше, Дмитрий Иванович, гораздо лучше.

У меня родился отличный план, где спрятать этот трофей до конца войны.

Глава 10 – Салтыков

– Найди лошадей для кареты и отправляйся к замку графини Эльзы. Помнишь, где он находится?

Киж прищурился.

– Отдать деньги ей на хранение? Или в рост?

– Нет, Дмитрий Иванович, – я рассмеялся, – этого делать ни в коем случае не стоит.

– Вы же, Константин Платонович, с ней вроде как, – Киж тактично кашлянул, – друзья.

– Как говорит сама графиня: не стоит смешивать деньги и личные чувства. Сумма здесь довольно подозрительная для моего положения, а графиня умна. Не будем вводить её в искушение. Тем более, если отдать их в рост, как ты говоришь, изъять потом их из оборота будет сложно.

На секунду задумавшись, Киж кивнул:

– Согласен, Константин Платонович.

– Видел, все монеты только что отчеканенные? Будь я на месте пруссаков, пометил бы свежие монеты особым образом. Если тратить их в большом количестве, будет опасно. Дадим серебру отлежаться, пока страсти с войной не закончатся.

– Так куда их? Закопать возле замка?

– Спрячь их в склеп на кладбище.

Киж поджал губы.

– Вы же помните, я не смог туда войти. Мне что, в окошко сундуки забрасывать?

– Дмитрий Иванович, хозяин склепа уже покинул наш мир. Там стоит только моя Печать, а пропуск сейчас дам.

Я взял рейхсталер и нарисовал на нём несколько Знаков, превращая монету в ключ-пропуск.

– Держи. Отправляйся немедленно, сделай как договорились, а потом найдёшь меня в войсках.

– Слушаюсь!

Прежде чем уйти, Киж вытащил из-за седельной сумки треуголку и протянул мне.

– Ещё один трофей?

– Он самый, Константин Платонович. Шляпа самого Фридриха.

Я повертел её в руках – треуголка как треуголка, с приколотым чёрным бантом.

– Оставь у себя пока. Вернёмся в усадьбу, поставим в школе как исторический экспонат.

Киж поклонился и умчался искать лошадей. Не сомневаюсь, они у него были заранее спрятаны где-то неподалёку. А я насыпал себе в кошелёк серебряных монет на текущие расходы и отправился обратно на батарею.

* * *

Торопился я зря. Сидоров ещё не вернулся, и на батарее хозяйничали Васька с Мурзилкой. Мой денщик стаскивал мёртвых артиллеристов, укладывал в ряд и закрывал лица кусками холстины. Мурзилка, как мне показалось, руководил процессом: подходил к очередному мертвецу, трогал лапой и подзывал Ваську мяуканьем.

– Вашбродь! – денщик страшно обрадовался, увидев меня. – Разрешите, вам каши положу! Вкусная получилась, наваристая.

Махнув рукой в знак согласия, я сел на лафет одной из пушек. Через минуту Васька принёс миску с горячей кашей, ложку и кусок хлеба.

– Сам тоже поешь.

– Так, вашбродь, не даёт, – Васька покосился на Мурзилку. – Требует покойников сначала обиходить. Укусил меня даже, чтобы я, значитца…

Я посмотрел на кота. Рыжий тиран фыркнул, сверкнул зелёными глазами и милостиво махнул хвостом. Мол, так и быть, пусть обедает.

Васька радостно заулыбался и рысцой побежал к котелку. Вот уж не знаю, чей он больше денщик: мой или кота.

Примерно через час к нам наконец-то приехала эвакуационная команда во главе с Корсаковым. Майор слез с лошади, прихрамывая, подошёл ко мне и порывисто обнял.

– Живой, чертяка! – расчувствовавшись, он хлопал меня по спине. – Уцелел! Я уж похоронить тебя успел, Константин Платонович, думал, не увижу больше. Молодец! Ай, молодец!

Отпустив меня, он оглядел редут и печально покачал головой.

– Сколько хороших солдат побило, душа плачет.

– Похоронить бы их, Иван Герасимович, как положено. Пока армия дальше не двинулась.

– Успеем, – Корсаков недовольно поморщился, – командующий с австрияками ругается, не хотят двигаться, мол, потери велики.

Майор воровато оглянулся, взял меня за локоть и почти шёпотом спросил:

– Константин Платонович, это правда?

– Что именно?

Я внутренне напрягся. Неужели Сидоров растрепал, что я поднимал мертвецов?

– Это же вы убили Фридриха?

– С чего вы взяли?! – я возмутился, но тоже вполголоса.

Корсаков хитро прищурился.

– Говорят, видели, когда вы из штуцера по нему стреляли.

– Кто видел?

– Бросьте, Константин Платонович, уж мне-то можете открыто сказать. Тем паче, слухи в армии быстро расходятся, к вечеру и до командующего дойдут.

Мне оставалось только вздохнуть.

– Правда, Иван Герасимович, я его застрелил. Он начал колдовать «Чудо Бранденбургского дома» и…

Майор сверкнул глазами и одобрительно поцокал языком.

– Вы правильно сделали, Константин Платонович. Я знаю, чем это могло обернуться. Если вас будут обвинять в недостойном ведении войны, наплюйте. Офицеры нашего корпуса вас всемерно одобряют, не сомневайтесь.

Я пожал его руку, благодаря за поддержку. Надеюсь всё же, что эти слухи так и останутся слухами.

* * *

Мёртвых артиллеристов не бросили на милость похоронных команд. Тела погрузили на лафеты и предали земле возле сожжённого Кунерсдорфа. Корсаков «одолжил» полкового священника в Лифляндском полку, и сухопарый батюшка провёл все необходимые обряды. Правда, священник косился на меня с подозрением, но ничего вслух не сказал.

Уже затемно мы приехали со всеми орудиями в поставленный наскоро лагерь. Мой треножник тоже забрали, но его оставалось только разобрать на металл. «Огнебои» пришли в совершенную негодность, а хрустальная призма треснула и стала ни на что не годна. При всём при этом я был доволен боевым механизмом. Прототип показал отличную живучесть и, главное, убойную силу. Довести его до ума, вооружить чем-то вроде «близнят», научить двигаться по команде – и выйдет замечательная военная машина.

Васька натаскал воды, и я смог наконец-то смыть пот, пыль и копоть, въевшиеся в кожу и одежду за день. Переодевшись в чистое, я поужинал с Корсаковым. Он не расспрашивал о бое, видя мою усталость. Так, поговорили о каких-то мелочах и решили, не откладывая, лечь спать.

– Вашбродь! Господин капитан!

– Зайди, Сидоров.

Унтер заглянул в палатку.

– Вашбродь, посыльный из штаба армии. Просят немедля прибыть к командующему.

Корсаков посмотрел на меня с сочувствием.

– Я же говорил, что быстро до начальства дойдёт. Езжайте с богом, Константин Платонович.

Надев мундир и прицепив шпагу на пояс, я вышел из палатки. Васька подвёл моего коня, и в сопровождении посыльного я поехал на встречу с Салтыковым.

* * *

Штаб армии находился не в полевом лагере, а в небольшом домике на окраине Франкфурта. Вполне разумное решение: противник бежал, войска несколько дней будут приводить себя в порядок, а под крышей гораздо удобнее, чем в палатке. Я бы и сам не отказался встать на постой в нормальном жилье. Увы, городок не мог вместить не то что армию, но даже всех офицеров.

Несмотря на позднее время, штаб гудел как пчелиный улей. Носились писари, бегали полковники, а генералы передвигались быстрым шагом. Обычное военное дело: битву надо не только выиграть, но и оформить официально. Подсчитать потери, имущество, трофеи, написать докладные записки и, главное, отправить доклад в столицу. Без этих «телодвижений» сражение как бы и не считается выигранным.

Меня отвели в небольшую приёмную, где уже ожидали аудиенции седой генерал-майор и парочка усатых полковников-кирасир. Адъютант, сидевший за столом и строчивший что-то с деловым видом, даже не обратил на меня внимания. Так что я сам подошёл к нему и доложился:

– Капитан Урусов, прибыл…

Адъютант поднял на меня взгляд и нервно дёрнул щекой.

– Вас пригласят, господин капитан, ожидайте.

Ни стульев, ни диванов в приёмной не было, пришлось ждать стоя. Не слишком приятное времяпрепровождение, на мой вкус. Да ещё и генерал, также ждущий вызова к Салтыкову, принялся расхаживать туда-сюда, будто тигр в клетке. Он громко стучал по полу сапогами, хмурился и недобро косился на окружающих.

Закончив писать, адъютант собрал пачку бумаг и ужом проскользнул в кабинет Салтыкова. Через минуту вернулся обратно и объявил:

– Капитан Урусов, проходите, генерал-аншеф ожидает вас.

Полковники и генерал-майор вперились возмущёнными взглядами в меня. Как так? Какого-то капитанишку вперёд вызвали! Я проигнорировал их и пошёл в пасть ко льву: ничего хорошего от этой встречи ждать не приходилось.

В кабинете было душно и накурено. Кроме Салтыкова, сидящего за массивным письменным столом, в комнате находились двое: генерал Фермор, командующий Первым корпусом, и Румянцев, мужчина лет тридцати пяти, командующий Третьим. Все трое неотрывно смотрели на меня, будто я был диковинный зверь, привезённый из далёкой Африки.

– Ваше сиятельство… – В последний момент я вспомнил, что Салтыков граф, как и остальные в этой комнате, и обращаться к нему надо по титулу, а не по званию. – Капитан Урусов по вашему приказанию прибыл!

Салтыков молча кивнул, продолжая меня разглядывать. Наконец он пожевал губами и произнёс:

– Расскажите нам, господин капитан, что происходило на вашем редуте и холме Мюльберг.

Пришлось вспоминать прошедшие сутки с самого начала и коротко излагать. Приехали, выставили орудия, утренняя артиллерийская дуэль, атака прусской пехоты, бегство Обсервационного корпуса, оборона в окружении.

– Скажите, капитан, – прервал меня Румянцев, – это вы сделали ту адскую машину?

– Так точно, ваше сиятельство.

– Это с её помощью вы, – Румянцев неопределённо покрутил ладонью, – положили столько пруссаков?

Я кивнул. Сам же всё знает, зачем спрашивает? Наверняка объезжал позиции и всё видел.

– Нехорошо, господин капитан. – Во взглядах всех трёх генералов читалось неодобрение. – Воевать таким образом недостойно офицера и дворянина. Это бесчестное сражение, если угодно. Натуральная бойня, а не сражение.

Спорить с генералами не хотелось, но тут я не выдержал:

– Простите, ваше сиятельство, мне была поставлена задача уничтожать врага, и я делал это всеми доступными способами. Не используй я стреляющую машину, от батареи не осталось бы и следа.

Румянцев поджал губы.

– Лучше погибнуть с честью, – выплюнул с презрением он, – чем жить с пятном на репутации. Побеждать надо полководческим искусством, а не механическими хитростями. То, что вы устроили на редуте, мог сделать только мясник.

Я промолчал, пожав плечами. О чём тут говорить? Для меня честь – победить врага и остаться в живых ради тех, заботу о ком я взял на себя. Никаких «стоять и умирать», если можно стрелять и победить. Но мы с Румянцевым не найдём общий язык: граф – баловень судьбы, волею удачного случая ставший генералом, пусть и талантливым, он меня просто не поймёт.

– Мы отвлеклись, – Салтыков пробарабанил пальцами по столу. – Что произошло дальше?

Я не стал скрывать и рассказал про «Чудо Бранденбургского дома» и мой выстрел. Краем глаза я заметил, что Румянцев к этому поступку скорее благосклонен. Видимо, гибель в бою Фридриха вписывалась в его картину мира как правильная.

– Что же, – Салтыков поднялся и подошёл ко мне, – за оборону батареи я должен представить вас к награде, что и сделаю. А вот за у… ммм… удачный выстрел решение примет матушка-императрица. За великие дела и награда такая же будет.

В его словах крылся двойной смысл: за убийство вражеского короля меня или наградят, или примерно накажут, в зависимости от политической необходимости. Командующий протянул мне руку, и я пожал его крепкую ладонь.

– Благодарю за службу, капитан! Можете идти, у меня нет к вам больше вопросов. Прежде, чем уйти, возьмите у моего адъютанта бумаги.

Я коротко поклонился и вышел в приёмную. Под раздражёнными взглядами генерала и полковников направился к адъютанту.

– Генерал-аншеф приказал мне получить у вас бумаги.

Он посмотрел на меня вопросительно, потом что-то щёлкнуло у него в голове и он поднялся.

– Пройдёмте, господин капитан.

Адъютант отвёл меня в небольшую комнату с диваном и сказал:

– Подождите здесь. Его сиятельство желает с вами поговорить немного позже.

Вот как? А я-то думаю, какие ещё бумаги? Ладно, посмотрим, что от меня хочет Салтыков.

Пришли за мной только через пару часов. Я даже успел подремать, ожидая вызова. В приёмной уже никого не было, а Салтыков в кабинете сидел один.

– Чаю, Константин Платонович? – командующий указал на самовар в углу. – Уж прости старика, что пригласил на беседу так поздно, бессонница замучила.

Я ничуть не удивился его тону. Корсаков и другие офицеры рассказывали, что Салтыков в личном общении обходительный и добрый человек. Теперь, испытывая на себе обаяние командующего армией, я был с ними согласен, и что самое удивительное, в Салтыкове не чувствовалось и нотки фальши.

– Благодарю, ваше сиятельство.

Старичок-командующий молча наблюдал, как я наливаю чай, дождался, пока я сяду напротив, и, наконец, спросил:

– Правду говорят, Константин Платонович, что ты грозился взять Берлин одним эскадроном гусар?